Вы находитесь на странице: 1из 815

Российская академия наук

Институт лингвистических исследований

Российский государственный педагогический университет им. А. И. Герцена
Институт народов севера

ВОПРОСЫ УРАЛИСТИКИ 2014

НАУЧНЫЙ АЛЬМАНАХ

Санкт­Петербург
«Нестор­История»
2014
УДК 811.51
ББК 81.2
В74

В74 ВОПРОСЫ УРАЛИСТИКИ 2014.
Научный   альманах /   Ин­т   лингв.   исслед. –   СПб.:   Нестор­
История, 2014. – 816 с.

ISBN 978–5–4469–0278–1

Второй   выпуск   альманаха   продолжает   публикацию   статей   и


материалов,   относящихся   к  различным   разделам   уралистики.   В
работах   освещаются   общие   вопросы   уралистики,   вопросы
фонетики,   грамматики   и   лексикологии   различных   языков
уральской   семьи.   В   ряде   статей   анализируются   проблемы
фольклористики,   литературоведения   и   истории.   Определенное
место в альманахе занимают публикации языковых материалов,
научная полемика и дискуссии.
Альманах   предназначен   для   специалистов   по   финно­
угорским   и   самодийским   языкам,   может   быть   интересен
широкому кругу читателей­носителей уральских языков.

Печатается по решению Ученого совета ИЛИ РАН,
Ученого совета Института народов Севера РГПУ им. А. И. Герцена

РЕДКОЛЛЕГИЯ:
С. А. Мызников (отв. редактор), И. В. Бродский,
Р. В. Гайдамашко (отв. секретарь), М. Д. Люблинская

РЕЦЕНЗЕНТЫ:
А. М. Певнов, А. И. Гашилов

ИЗДАНИЕ ПОДГОТОВЛЕНО ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ
гранта РГНФ № 14­04­00501 «Лингвокультурологический атлас
терминов оленеводства народов уральской языковой семьи
(саамский, ненецкий, коми, хантыйский, мансийский)»

ISBN 978–5–4469–0278–1                      УДК 811.51
                     ББК 81.2

© Коллектив авторов, 2014
© ИЛИ РАН, 2014
К 80-летию
Марии Яковлевны Бармич
Содержание

От редактора 9

Общие вопросы уралистики

О финно-пермском вокализме 11
В. В. Понарядов

Категория личной принадлежности в самодийских языках 32


И. П. Сорокина, А. П. Володин

Названия оружия в прасамодийском языке 86


Ю. В. Норманская

К вопросу о булгарско-пермских взаимоотношениях и их ин-


терпретации по данным лексики 116
Г. В. Федюнёва

Вопросы фонетики, грамматики и лексикологии

Этимологии названий яичных блюд в марийском языке 134


Т. А. Албахтина

Лексическая характеристика языка канинских ненцев 148


М. Я. Бармич

Номинация растений по признаку места их произрастания в


финно-пермских языках 300
И. В. Бродский

Еще раз о самодийской этимологии тунгусо-маньчжурского са-


ман ‘шаман’ 362
А. А. Бурыкин
Погребальный обряд манси и семантика лексики, связанной с
этим обрядом 369
В. С. Иванова

Некоторые лингвистические особенности первого перевода


Евангелия от Луки на удмуртский язык 383
Л. М. Ившин

Модальные и эвиденциальные слова и сочетания в хантыйском


языке и их представление в словаре 397
А. Д. Каксин

Названия дорог и тропинок в удмуртских диалектах 406


Л. Е. Кириллова

Терминология снега и льда в ненецком языке 423


Р. И. Лаптандер

Координация адъективного предиката в коми языке 429


В. М. Лудыкова

Единицы фонологии в ненецком языке 442


М. Д. Люблинская

О некоторых вепсских этимологиях в SKES в балто-славянском


контексте 466
С. А. Мызников

Еще раз к вопросу о происхождении компаратива в коми языке 474


Г. А. Некрасова

Фрагменты концепта «природа» в языковой картине мира: на


материале обско-угорских языков 485
В. Н. Соловар, М. В. Кумаева

Фонетические особенности гыданского говора ненецкого языка 498


Г. П. Сэротэтто

Дифтонги и дифтонгоиды йоканьгского диалекта саамского


языка 502
С. Н. Терёшкин
Некоторые особенности формирования наименований месяцев
в восточных диалектах хантыйского языка 506
М. Н. Тоноян

Заметки о гастрономических интернационализмах финно-


угорского происхождения: штрихи кулинарной лингвистики 515
Силард Тот

Синтаксис наречий в удмуртском языке 520


А. А. Шибанов

Вопросы фольклористики, литературоведения и истории

Мотив «зверь, перегрызающий тетивы луков» в русском, си-


бирском и дальневосточном фольклоре 539
А. А. Бурыкин

Традиции И. Куратова в коми прозе конца ХХ – начала ХХI


веков 548
Т. Л. Кузнецова

Карелы Боровичского уезда Новгородской губернии в конце


XIX – начале XX века и ранее 557
Н. М. Шварёв

Публикации языковых материалов

Исторические предания, мифы, традиционные рассказы ненцев,


энцев, нганасан 613
М. Я. Бармич

Вепсские названия растений: материалы для словаря 639


И. В. Бродский

Шурышкарский диалект хантыйского языка: лексика живот-


ного мира 696
М. Е. Лонгортова

Первая отечественная научно-популярная статья о самоедах


(1732 г.) 702
А. А. Малышев
Дискуссии и обсуждения
К статье В. В. Понарядова «О финно-пермском вокализме» 723
М. А. Живлов

О важности внутренней реконструкции и методике выявле-


ния независимых инновационных процессов в истории финно-
угорских языков: дискуссионная заметка к статье В. В. Пона-
рядова «О финно-пермском вокализме» 728
Ю. В. Норманская

О сильных и слабых аспектах разных подходов к праязы-


ковой реконструкции: ответ на замечания М. А. Живлова и
Ю. В. Норманской 749
В. В. Понарядов

Некоторые комментарии к статье Ю. В. Норманской «Названия


оружия в прасамодийском языке» 760
В. И. Молодин, А. И. Соловьёв

Комментарий к статье Ю. В. Норманской «Названия оружия в


прасамодийском языке» 764
Н. В. Фёдорова

О статье Ю. В. Норманской «Названия оружия в прасамодий-


ском языке» 766
Ю. П. Чемякин

К статье Ю. В. Норманской «Названия оружия в прасамодий-


ском языке» 770
А. П. Зыков

Заметки на полях книги Е. Б. Маркус и Ф. И. Рожанского «Со-


временный водский язык: Тексты и грамматический очерк: мо-
нография в 2-х т.» 772
М. З. Муслимов

Фонология и грамматика водского языка в контексте проблем


описательной лингвистики: в порядке дискуссии с М. З. Мусли-
мовым 801
Ф. И. Рожанский
От редактора

Второй выпуск научного альманаха «Вопросы уралистики» как


регулярного совместного издания Института лингвистических иссле-
дований РАН и кафедры уральских языков, фольклора и литерату-
ры Института народов Севера РГПУ им. А. И. Герцена продолжает
традиции, намеченные в первом выпуске.
На его страницах получили освещение различные вопросы урали-
стики, в том числе общие теоретические проблемы этногенеза, исто-
рии, этнографии уральских народов, литературоведения и фолькло-
ристики, при доминировании работ по языкознанию.
Нашли место научная полемика и дискуссии по некоторым про-
блемам вокализма финно-пермских языков, истории самодийских
языков, языковой ситуации в Ингерманландии.
Публикуются в альманахе языковые материалы по вепсскому,
ненецкому и хантыйскому языкам.
Надеемся, что второй выпуск альманаха привлечет внимание спе-
циалистов по различным отраслям гуманитарных знаний.
Данный выпуск посвящен восьмидесятилетию Марии Яковлевны
Бармич, педагога, лингвиста, специалиста по самодийским языкам.
Мария Яковлевна родилась в Канинской тундре в семье олене-
вода. После окончания Ленинградского педагогического института
им. А. И. Герцена и аспирантуры защитила кандидатскую диссерта-
цию по теме «Лексика канинского говора ненецкого языка». Мария
Яковлевна Бармич является автором десятков книг, учебно-методи-
ческих пособий, учебников по ненецкому языку.

С. А. Мызников
Вопросы уралистики 2014. Научный альманах. — СПб., 2014. — С. 11–31.

В. В. Понарядов | Сыктывкар
О финно-пермском вокализме
Введение
Все современные концепции исторического развития финно-
угорских гласных имеют в своей основе реконструкцию праязыковой
вокалической системы, которая была впервые предложена в середине
XX века финским исследователем Э. Итконеном [Itkonen 1953; 1969].
В соответствии с ней в праязыковую эпоху в первом слоге различа-
лись краткие гласные *a, *o, *u, *ä, *e, *i, *ü и долгие *ō, *ū, *ē,
*ī, а в последующих слогах могли наличествовать только гласные
*e, *a, *ä, причем два последних находились в отношениях дополни-
тельной дистрибуции согласно действовавшему в праязыке правилу
сингармонизма и, таким образом, они составляли единую гиперфоне-
му *a/*ä. Характерной особенностью долгих гласных первого слога
было то, что они встречались только в составе открытого слога (т. е.
употребление их в позиции перед консонантными кластерами было
запрещено) и только в e-основах (т. е. если последующим гласным
в составе обычно двусложного праязыкового корня был *e, но не
*a/*ä).
В действительности эта реконструкция является ничем иным,
как проекцией на прафинно-пермский и прафинно-угорский уровни
первичной протосистемы, которая выводится почти исключительно
из прибалтийско-финских данных и, таким образом, более коррект-
но может считаться лишь праприбалтийско-финской [Helimski, 1984,
243]. Хотя некоторые основания считать прибалтийско-финские во-
калические системы особенно архаичными действительно существу-
ют, методологическая слабость такого подхода очевидна. Поэтому
неудивительно, что теория Э. Итконена оказывается неспособной
объяснить многие факты восточных финно-угорских языков. Часто
подчеркиваются проблемы, возникающие при попытках выведения
из постулируемых в соответствии с ней реконструкций пермских и
марийских рефлексов, но в действительности ее объяснительная си-
ла оказывается невелика даже для мордовских языков, генетическая
дистанция которых от прибалтийско-финских значительно короче.
То же самое относится и к более поздним модификациям этой
теории, как, например, предложенная венгерским ученым К. Ре-
деи [Rédei, 1968], который позднее использовал ее в ставшем стан-
12 В. В. Понарядов

дартным руководством по прауральской и прафинно-угорской лек-


сике «Уральском этимологическом словаре» [UEW]. К. Редеи от-
метил, что прибалтийско-финская долгота гласных в большинстве
случаев не находит никаких особых корреспонденций в восточных
финно-угорских ветвях и, следовательно, нет оснований для про-
ецирования ее на более глубокий хронологический уровень, чем
праприбалтийско-финский. Поэтому он ввел в реконструируемую
праязыковую систему лишь один дополнительный гласный *e̮, ко-
торый дает специфические рефлексы в угорских и пермских языках
и рутинно соответствует долгому гласному *ō у Э. Итконена. По-
скольку никаких других модификаций в реконструкцию не вносится,
не удивительно, что теория К. Редеи объясняет восточный финно-
угорский вокализм ничуть не более успешно, чем у Э. Итконена.
Более перспективный путь избрали финские исследователи
Ю. Янхунен и П. Саммаллахти. В 1977 г. Ю. Янхунен впервые со-
здал прасамодийскую реконструкцию [Janhunen, 1977]. Она могла
быть использована как ценный новый источник для прояснения исто-
рии уральского вокализма, чем автор не замедлил воспользоваться.
Путем сопоставления прасамодийской реконструкции с прафинно-
пермской, принимаемой в виде, предложенном Э. Итконеном, была
разработана особая, относящаяся к более глубокому хронологическо-
му уровню прауральская реконструкция [Janhunen, 1981]. Ю. Янху-
нен продемонстрировал, что прибалтийско-финские долгие гласные,
спроецированные в прафинно-пермскую реконструкцию Э. Итконе-
на, часто имеют в прасамодийском особые соответствия в виде ди-
фтонгов. В качестве их прауральского источника Ю. Янхунен пред-
полагает не долгие гласные или дифтонги, но сочетания кратких
(точнее, не различающихся по фонологической долготе) гласных с
особым «ларингальным» сегментом *x, который предположительно
имел консонантную природу. Другим нововведением стало постули-
рование существования на прауральском уровне особого гласного *i̮,
который в финно-угорской ветви стал неотличим от *a, но обнару-
живает особые рефлексы в самодийских языках. Было предложено
также некоторое перераспределение других гласных, восстанавлива-
емых более традиционно.
Прауральская реконструкция Ю. Янхунена подверглась дальней-
шей разработке в трудах П. Саммаллахти, который попытался про-
следить развитие гласных от прауральского языкового состояния до
современных языков-потомков [Sammallahti, 1988]. Однако оба ис-
О финно-пермском вокализме 13
следователя принимают прафинно-пермскую вокалическую систему
в том виде, как она реконструирована Э. Итконеном (хотя П. Самм-
аллахти и вносит некоторые небольшие уточнения на прафинно-
угорском уровне, предполагая, в частности, сохранение в угорских
языках особых рефлексов прауральского *i̮), и потому никакого про-
гресса в объяснении развития гласных в восточных финно-пермских
языках достигнуть не удается. Следует отметить, что в последнее
время в разработанной Ю. Янхуненом и П. Саммаллахти концеп-
ции прауральского вокализма обнаруживается все больше слабых
мест, и она подвергается серьезной критике [Reshetnikov, Zhivlov,
2011; Aikio, 2012; Kallio, 2012, 166–169; Понарядов, 2012, 79–80].
Реконструкция Э. Итконена принимается также и Ю. В. Нор-
манской, которая пытается решить проблему путем введения нового
фактора просодического характера, а именно места праязыкового
ударения, которое, по ее мнению, было словарно закреплено за пер-
вым или вторым слогом древних лексических основ и в некоторых
языках повлияло на развитие гласных [Норманская, 2008]. Хотя эта
гипотеза выглядит довольно перспективной, она, несомненно, нужда-
ется в дальнейшей разработке и верификации. В современном виде ее
принятие наталкивается на определенные трудности по крайней ме-
ре в свете данных пермских языков, где ударение в коми-язьвинском
идиоме лучше объясняется как инновационное в соответствии с клас-
сической теорией В. И. Лыткина, а не как архаическое, что предпо-
лагает эта гипотеза.
Как ни странно, до настоящего времени никто не попытался вы-
явить полную систему регулярных фонетических соответствий меж-
ду отдельными финно-пермскими языками, хотя согласно стандарт-
ной методологии сравнительно-исторического языкознания ее уста-
новление должно предшествовать любым попыткам реконструкции
фонетической прасистемы.
Как первый шаг в этом направлении, в настоящей работе мы
рассмотрим рефлексацию прафинно-пермских гласных первого сло-
га в четырех представляющих разные генетические ветви современ-
ных языках-потомках: финском, эрзянском, (луговом) марийском и
коми-зырянском1 . Исследование производится на основе материала,
собранного в составленном К. Редеи «Уральском этимологическом
1
Ниже используются следующие сокращения: ф.-п. – прафинно-пермский;
фин. – финский; эрз. – эрзянский; мр. – (луговой) марийский; кз. – коми-
зырянский; кп. – коми-пермяцкий.
14 В. В. Понарядов

словаре» [UEW], который остается наиболее полным и авторитет-


ным источником реконструкций праязыковых лексем в современной
уралистике. (Как указано выше, К. Редеи при восстановлении пра-
языкового вокализма использует немного модифицированную клас-
сическую теорию Э. Итконена, исключив из нее лишь фонематиче-
ский признак долготы гласных; при этом в необходимых случаях
праформы с долготой в его словаре тоже приводятся на правах аль-
тернативных вариантов реконструкции.)
Учтены в основном лишь те случаи, которые К. Редеи считает
надежными и не сопровождает соответствующие словарные статьи
вопросительными знаками или альтернативными вариантами рекон-
струкции. Из представленного в словаре корпуса финно-пермских
этимологий нас интересуют только те, в которых межъязыковые со-
ответствия гласных систематически повторяются, ибо только такое
систематическое повторение и может служить основой для выявле-
ния регулярности, позволяющей строго реконструировать праязыко-
вые архетипы.

Реконструкция прафинно-пермского *a
Прафинно-пермский *a в a-основах
Реконструкция ф.-п. *a в a-основах основывается на сохранении
его в фин. a, эрз. a и обычном развитии в мр. o, кз. u.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*ala ala alo (ül-) uv ‘низ’
*amta- anta- ando- – ud-2 ‘давать’
*jaka- jaka- javo- – juk- ‘делить’
*kaδ'a- katoa- kado- koδe- (kol'-)3 ‘оставаться’
*kakta kaksi kavto kok (ki̮k) ‘два’
*karwa karvas – – kuri̮d ‘горький’
*maksa maksa makso mokš mus[k] ‘печень’
*para paras paro poro bur ‘хороший’
*śata sata śado (šüδö)4 (śo)5 ‘сто’
*waŋka vanka – – vug ‘крюк’
2
‘давать пить, поить’.
3
Необычный рефлекс вызван позицией перед палатальным согласным.
4
Марийское слово, по-видимому, восходит к форме с переднерядным вокализ-
мом *śetä, вторично развившейся под влиянием начального палатального соглас-
ного *ś.
О финно-пермском вокализме 15

Прафинно-пермский *a в i-основах6
При реконструкции ф.-п. *a в i-основах надо различать позиции
в открытом слоге (перед одиночным согласным) и в закрытом слоге
(перед сочетаниями согласных). В первом открытом слоге i-основ
гласный *a нормально развивается в фин. uo, эрз. u, мр. o, кз. u.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*ćaδi- suoti- – – ćue̮d- ‘течка’
*kali- kuole- kulo- kole- kul- ‘умирать’
*ńali- nuole- (nola-)7 (nule-) ńul- ‘лизать’
*pali puola – – puv ‘ягода’
*śali suoli śulo šolo śuv ‘кишка’

Если прафинно-пермские трехсложные основы претерпевали в


финском языке сокращение до двухсложности за счет выпадения
срединного гласного *i, то ф.-п. *a, вторично оказавшись в закры-
том слоге, дает в финском особый рефлекс aa8 .
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*parimɜ paarma puromo pormo puri̮m ‘слепень’
*tarinɜ taarna – – turun ‘трава’
5
Вероятно, необычное развитие в результате стяжения гласных первого и второ-
го слогов после утраты интервокального согласного. С другой стороны, возможно
возведение к той же ассимилированной форме с переднерядным вокализмом, что
и в марийском.
6
На месте гласного, реконструируемого Э. Итконеном и его многочисленны-
ми последователями как полуширокий *e, мы по типологическим соображени-
ям предпочитаем вслед за П. Саммаллахти, М. А. Живловым и А. Айкио вос-
станавливать узкий *i, хотя это решение, конечно, во многом носит формально-
конвенционный характер и не является для прафинно-пермской вокалической ре-
конструкции принципиальным вопросом.
7
Необычные рефлексы в мордовском и марийском указывают на локальный
волжско-финский архетип *ńuli-. Представляется вполне убедительной возмож-
ность его появления в результате раннего проникновения из пермского праязыка,
в котором закономерный переход *o > *u в первом открытом слоге i-основ к мо-
менту заимствования уже совершился.
8
Вероятно, в данном случае правильнее говорить не о сохранении в финском
языке качества исходного финно-пермского гласного, а об инновационном разви-
тии aa < *uo во вторично образовавшемся закрытом слоге. В пользу такого реше-
ния говорит случай фин. paahta- ∼ кз. pe̮ž- ‘печь’, который объясним только из
праформы *poši(-ta) c регулярным развитием в первичной i-основе кз. e̮ < ф.-п.
*o > фин. *uo > aa.
16 В. В. Понарядов

Перед сочетаниями согласных, т. е. в первом закрытом слоге,


ф.-п. *a в i-основах восстанавливается на основе соответствия фин. a,
эрз. a, мр. o, кз. a, т. е. имеет место сохранение качества прафинно-
пермского гласного во всех языках, кроме марийского, в котором
ф.-п. *a отражается как o всегда, независимо от типа основы.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*akki akka – – akań ‘старая женщина’
*ańći- – – ońće- aʒ́ʒ-́ ‘видеть’
*lappi lappea lapuža lop lap[t]9 ‘плоский’
*rańći- – – rońće- raź- ‘распутывать’
*takki- takka- – – take̮d- ‘прицеплять’
*tal'li- tallaa- – – tal'al- ‘топтать’
*tappi- tappa- tapa- – tapki̮- ‘топтать’
*wanši vanha – – važ ‘старый’
*śalki salko śalgo- – ʒ́av[j]10 ‘шест’

Реконструкция прафинно-пермского *o
Прафинно-пермский *o в a-основах
Реконструкция ф.-п. *o в a-основах основывается на регулярном
сохранении в фин. o и развитии в эрз. u, мр. u, кз. u.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*kočka kotka kućkan kučkǝ̑ž kuč ‘орел’
*kolma kolme11 (kolmo)12 kum kuim ‘три’
*kopa – kuvo13 kuwo14 ku15 ‘кора, кожа’
*lowna lounas16 – – lun ‘день’
*oδa-mз – udoma (omo)17 un[m] ‘сон’
*oja oi- uje- (ije-) uj- ‘плыть’

9
‘ветвь хвойного дерева; (диал.) ступня ноги’.
10
‘дранка’.
11
Ср. сохранение a-основы в производном kolmas ‘третий’.
12
Необычный рефлекс можно объяснить нерегулярным уподоблением гласному
второго слога в высокочастотном слове.
13
‘корка’.
14
‘кожура, скорлупа’.
15
‘кожа, шкура’.
16
‘юго-запад’.
17
Необычный рефлекс вызван, видимо, стяжением сочетания гласных *oa после
выпадения интервокального *δ.
О финно-пермском вокализме 17
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*ora orava ur ur ur ‘белка’
*pola – pulo18 pulǝ̑š19 puli-pom ‘плечо’
*śoδka sotka śulgo20 – śuvće̮ž ‘вид утки’
*śoka – śuva šu śu21 ‘мякина’
*śokćaj – suvoźej22 – ćukći ‘глухарь’
*tola – tulo – tuv[j]23 ‘клин’
*wosa- osta-24 – užale- vuzal- ‘продавать’

Прафинно-пермский *o в i-основах
В первом открытом слоге i-основ ф.-п. *o регулярно развивается
в фин. uo, эрз. a, мр. ö, кз. e̮:

ф.-п. фин. эрз. мр. кз.


*kori kuori kaŕ – (ki̮rś)25 ‘кора’
*ńoli nuoli nal nölö ńe̮v[j] ‘стрела’
*ńori – – nörǝ̑ ńe̮r[j] ‘прут, ветка’
*soni suoni san šön se̮n ‘жила’
*śomi suomu śav (šüm)26 śe̮m ‘чешуя’
*δ'omi tuomi (l'om)27 (lombo)28 l'e̮m[j] ‘черемуха’
*woli- vuole- vala- – ve̮lal- ‘строгать’
*wori vuori (v́iŕ)29 – ve̮r ‘гора, лес’
18
‘хвост’.
19
‘предплечье’.
20
Слово обычно приводится в этимологических словарях, однако ни в одном
эрзянско-русском словаре мы его не нашли.
21
‘рожь’.
22
С депалатализацией начального *ś по диссимиляции с последующим *ć.
23
Вставочный j при присоединении аффиксов с вокалическим началом в коми
языке обычно указывает на историческую e-основу, но в данном случае как мор-
довский вокализм, так и переход гласного первого слога в коми u определенно
указывают на первичность a-основы.
24
‘покупать’.
25
Коми слово скорее отражает ф.-п. *käri или *kurɜ.
26
По-видимому, марийская форма продолжает архетип *śümi, нерегулярно раз-
вившийся из *śomi в результате опереднения гласного под влиянием начального
палатального согласного *ś и последующего переднерядного гласного *i.
27
Ср. более регулярный вокалический рефлекс в мкш. lajmaŕ.
28
Предположительно из *löm-pu (pu ‘дерево’) с ассимиляцией гласных.
29
Необычный вокализм заставляет сомневаться в принадлежности мордовского
слова к данному этимологическому гнезду. Возможно, прав К. Редеи, который
исключает его из сопоставления.
18 В. В. Понарядов

Перед сочетаниями согласных, т.е. в первом закрытом слоге i-


основ, было бы естественным ожидать фин. o при сохранении в дру-
гих языках того же ряда соответствий, что и в первом открытом
слоге, т. е. эрз. a, мр. ö, кз. e̮. Однако в действительности подобное
соответствие не встречается. Поэтому на отражение ф.-п. *o в пер-
вом закрытом слоге i-основ претендуют немногочисленные случаи
соответствия фин. o, эрз. o, мр. u, кз. a:
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*čučki – čočko – ǯaǯ[j]30 ‘бревно’
*komri31 koura32 komoro – kabi̮r ‘горсть’
*kowti (kuusi)33 koto kuδ kvajt ‘шесть’
*loppi – lopode-34 lups35 lapi̮d ‘сырой’

Реконструкция прафинно-пермского *u
Прафинно-пермский *u в a-основах
Развитие ф.-п. *u в a-основах приводит к ряду соответствий фин.
u, эрз. o, мр. u, кз. i̮.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*čukka hukka – – či̮k- ‘портиться’
*kuma- kumoa- koma-36 kumǝ̑kte- ki̮mi̮ńt- ‘опрокидывать’
*kumpa kumpu37 – – gi̮bal-38 ‘волна’
*kuwra kuura – – gi̮e̮r ‘иней’
*muwra muurain – – mi̮rpom ‘морошка’
*puna- puno- pona- pune- pi̮n- ‘вить, плести’

30
‘полка’.
31
В коми и финском вероятно развитие через промежуточную форму *kombri с
вставкой эпентетического взрывного согласного между двумя сонорными, причем
в финском согласный *-m- выпал в связи с запретом на трехсогласные кластеры,
а в коми языке сочетание *-mb- в соответствии с регулярной закономерностью
претерпело деназализацию.
32
Переход в финском в a-основы, очевидно, вторичен.
33
Непосредственным источником финского слова должен быть локальный вари-
ант *kuwti.
34
‘намокнуть, промокнуть’.
35
‘роса’.
36
‘нагибаться’.
37
‘бугор’.
38
‘плескаться (о рыбе)’.
О финно-пермском вокализме 19
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*puńća – – punčale- pi̮ćki̮- ‘выжимать’
*pura pura – – pi̮riʒ́ ‘пешня’
*sula- sulaa- sola- šule- si̮l- ‘таять’
*tulka – tolga – ti̮v ‘перо’
*turpa turpa (turva) (türwö) ti̮rp ‘губа’

Рефлексы ф.-п. *u в i-основах зависят от того, находился ли этот


*u перед одиночным согласным, т. е. в открытом слоге, или перед
сочетанием согласных, т. е. в закрытом слоге. В первом открытом
слоге i-основ его рефлексы полностью аналогичны рефлексам в a-
основах, т. е. фин. u, эрз. o, мр. u, кз. i̮.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*kuli- kulke- kol'ge-39 – ki̮lal-40 ‘идти, ехать’
*luki- luke- lovo- luδe- li̮d'd'i̮- ‘считать’
*lumi lumi lov lum li̮m[j] ‘снег’
*puri- pure- pore-41 pure-42 (pur-)43 ‘кусать’
*tuli tuli tol tul ti̮v ‘огонь’
*tuni- – tonado- tuneme- (tun)44 ‘учиться’
*uči (uuhi)45 – užγa46 i̮ž ‘овца’
*wuδ'i (uusi)47 od u vi̮l' ‘новый’

В первом закрытом слоге i-основ рефлексы ф.-п. *u в финском и


эрзянском языках прежние, но в марийском и коми языках обнару-
живаются особые расширенные рефлексы соответственно o и e̮, так
что в общем наблюдается ряд соответствий фин. u, эрз. o, мр. o, кз. e̮.

39
‘капать, течь, протекать’.
40
‘плыть’.
41
‘грызть’.
42
‘грызть, кусать’.
43
Лабиализация гласного объясняется влиянием предшествующего губного со-
гласного p.
44
‘колдун’. Необычность семантики и необъяснимость лабиализации гласного за-
ставляет сомневаться, действительно ли коми слово этимологически связано с мор-
довским и марийским.
45
Причина появления долготного рефлекса не ясна.
46
‘шуба’.
47
Здесь финская долгота, видимо, из-за стяжения сочетания *wu. На былое на-
личие в этом слове начального *w- указывают пермские рефлексы, где этот звук
в виде v- сохранился.
20 В. В. Понарядов
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*čukki – – čoka če̮ki̮d ‘частый, густой’
*kuwli- kuule- – kole- (ki̮l-)48 ‘слышать’
*kuwsi kuusi (kuz) kož (koz[j])49 ‘ель’
*tumpi- – tomba-50 – de̮be̮d- ‘трогать’
*tumti- tunte- – – te̮d- ‘знать’
*tuwli tuuli – (taul) te̮v ‘ветер’
*uksi uksi – – e̮ʒ-́ e̮s ‘дверь’
*utri udar odar woδar ve̮ra ‘вымя’

Реконструкция прафинно-пермского *ä
Прафинно-пермский *ä в ä-основах
Реконструкция ф.-п. *ä в ä-основах опирается на сохранение его
в фин. ä и развитие в эрз. e, мр. e, кз. e̮.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*čänčä – šenže – će̮ž ‘утка’
*kärä- – keŕksa- kere-51 ge̮re̮d52 ‘нанизывать’
*kältä – – kelδe ke̮vte̮m ‘невод, бредень’
*kämä – kem kem ke̮m53 ‘сапоги’
*pälä (pieli)54 pel' pel pe̮v ‘половина’
*räppä räppänä – – re̮pe̮d ‘дымник’55
*säppä (sappi) sepe – se̮p[t] ‘желчь’
*särä – – šer56 vir-se̮r ‘вена’
*säksä – seks (šakše)57 se̮s ‘грязный’

48
Очевидно, в пермской ветви на каком-то этапе развития сочетание *uw здесь
стянулось в гласный *u, который оказался перед одиночным согласным и в даль-
нейшем изменялся по правилам открытого слога.
49
Ср. кп. ke̮z с более регулярным рефлексом.
50
‘ушибить; мять; толочь’.
51
‘вдевать; втыкать; засовывать’.
52
‘узел’.
53
‘обувь’.
54
‘край, сторона’.
55
‘дымовое отверстие в бане’.
56
‘пульс’.
57
‘безобразный, скверный’. В этимологических словарях обычно в соответствии
с коми и мордовским приводится это марийсое слово, однако ср. также мр. šekš
‘желчь’ с лучше подходящим вокализмом.
О финно-пермском вокализме 21
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*säsä säsy – – se̮z58 ‘костный мозг’
*śälä säle59 – šele-60 će̮li̮št- ‘резать’
*tälwä (talvi) t'el'e telǝ̑ te̮v ‘зима’
*wärkkä – – werγǝ̑ ve̮rk ‘почки’

Прафинно-пермский *ä в i-основах
Как и в случае с ф.-п. *a, *o и *u, в некоторых языках ф.-п.
*ä в i-основах обнаруживает различное развитие в открытом первом
слоге (перед одиночным согласным) и в закрытом (перед сочетанием
согласных).
Особенностью нашей реконструкции является восстановление *ä
во всех случаях, когда финский язык демонстрирует в первом от-
крытом слоге i-основ дифтонг ie. В реконструкции Э. Итконена и
его последователей здесь обычно восстанавливается долгий гласный
*ē, противопоставленный в этой позиции краткому *e. Однако до
сих пор не была замечена лакуна в системе, выражающаяся в по-
чти полном отсутствии надежных примеров на наличие гласный *ä
в первом открытом слоге i-основ61 . Таким образом, появляется воз-
можность исключить из реконструкции отдельный долгий гласный
*ē, предположив, что фин. ie регулярно развивается из *ä в этой
позиции. Данный вывод находит подкрепление в самодийских соот-
58
‘сок, лимфа’; ср. также se̮za li̮ ‘кость с губчатым веществом на конце, мозговая
кость’.
59
‘обрывок нитки; нитка’.
60
‘откалывать, расщеплять; делить’.
61
Единственный хороший пример – ф.-п. *käte (так реконструируется по Э. Ит-
конену) ‘рука’ с рефлексами фин. käsi, эрз. ked', мр. kiδ, кз. ki. Невозможно от-
рицать возводимость это слова не только на прафинно-пермский, но и уральский и
даже доуральский (ср. хорошее монгольское соответствие kötö-le- ‘вести за руку’ с
полной семантической и фонетической выводимостью и продуктивной морфологи-
ческой деривацией). Однако наблюдающийся в этой этимологии ряд вокалических
соответствий фин. ä, эрз. e, мр. i, кз. i оказывается совершенно уникальным; он
больше нигде не встречается. Поскольку невероятно, чтобы здесь были представ-
лены отдельные рефлексы особого, нигде более не встречающегося праязыкового
гласного, остается заключить, что развитие вокализма в этом слове оказалось по
каким-то неизвестным причинам совершенно нерегулярным. В связи с этим мы
не можем быть даже уверены, что прафинно-пермским гласным первого слога в
этом слове был именно *ä; тем более невозможно использовать его как контрар-
гумент против постулируемого нами развития этого ф.-п. *ä в i-основах с первым
открытым слогом.
22 В. В. Понарядов

ветствиях, на основании которых Ю. Янхунен предлагает возведение


ф.-п. *ē (восстанавливаемого в соответствии с теорией Итконена) к
прауральскому сочетанию гласного с ларингалом *äx.
Таким образом, мы принимаем, что ф.-п. *ä в первом открытом
слоге i-основ регулярно развивается в фин. ie, эрз. e, мр. e, кз. i̮.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*käli kieli kel' – ki̮v ‘язык’
*käri(-kз) (kärki)62 keŕgata kerγǝ̑ ki̮r ‘вид дятла’
*lämi liemi l'em63 lem (l'em)64 ‘суп, бульон’
*mäli mieli mel' – mi̮vki̮d ‘желание; ум’
*mäni- – meńe- – mi̮n- ‘освобождаться’
*näri – neŕ65 ner ni̮r ‘нос’
*ńäli- niele- (ńil'e-) nele- ńi̮vni̮ ‘проглатывать’
*säli (silava)66 – šel si̮v ‘жир, сало’
*šäŋiri (hiiri)67 čejeŕ – ši̮r ‘мышь’
*täwi – t'evel'av – ti̮ ‘легкие’

В первом закрытом слоге i-основ, т.е. перед сочетаниями соглас-


ных, наблюдается развитие в фин. ä, эрз. e, мр. ǝ̑, кз. e̮.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*jälti jälsi68 – – je̮v69 ‘сок’
*jäsni jäsen eźńe jǝ̑žǝ̑ŋ je̮z-vi70 ‘сустав’
*käski- käske- – (küšte-) ke̮sji̮ni̮ ‘велеть’
*käwδi köysi – kǝ̑l71 ke̮v[j]72 ‘веревка’
62
В финском языке после выпадения срединного гласного развитие вокализма
подчинилось правилам для i-основ с первым закрытым слогом или любых a-основ.
63
‘сало, жир’.
64
Не является ли коми форма древним заимствованием из мордовских или ма-
рийского? Ср. удм. li̮m ‘бульон’ с более регулярным развитием.
65
‘рыло; клюв; острие’.
66
Развитие неясно. Возможно, метатеза гласных первого и второго слогов?
67
Нерегулярно из-за выпадения срединного согласного и последующего стяже-
ния гласных.
68
‘сок дерева’.
69
‘молоко’. Вероятно, коми форма продолжает ф.-п. *jälä, а финское слово вос-
ходит ко вторичному суффиксальному образованию *jälä-ti > *jälsi.
70
Коми форма, не имеющая n-овой суффиксации, позволяет предположить ф.-п.
*jäsä, от которого в финно-волжском праязыке было образовано производное
*jäsä-ni > *jäsni.
71
‘струна; дужка (ведра); ручка (двери и др.); связь’.
72
‘шнур, шнурок; завязка’.
О финно-пермском вокализме 23
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*säwni säynäs seńej73 – (si̮n)74 ‘вид рыбы’
*tälśi – – tǝ̑lźe te̮li̮ś ‘луна, месяц’
*täwδi täysi – (tić)75 de̮la76 ‘полный’

Реконструкция прафинно-пермского *e
Прафинно-пермский *e в ä-основах
После того, как мы установили, что фин. ie развивается не из
предложенного Э. Итконеном ф.-п. *ē, а в особых позиционно опреде-
ляемых условиях из ф.-п. *ä, оказывается, что ф.-п. *e в марийском
и пермских языках обычно дает только лабиализованные гласные
(мр. ü77 , кз. o). Этим снимается не имевший ранее решения вопрос
об условиях лабиализации ф.-п. *e в марийском и пермских.
В ä-основах ф.-п. *e регулярно развивается в фин. e, эрз. i, мр. ü,
кз. o.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*ćečä setä – ćüćö ćož ‘дядя’
*elä- elä- – (ile-) ov- ‘жить’
*ertä – iŕd'ez 78
(örδǝ̑ž) ord ‘бок, сторона’
*kerä- kerä- – – kor- ‘просить’
*mertä – miŕd'e79 – mort ‘человек’
*ńeljä neljä ńil'e (nǝ̑l) ńol' ‘четыре’
*pe(n)čä petäjä piče pünčö pože̮m ‘сосна’
*perä perä piŕe80 – (be̮r)81 ‘задняя часть’
*pesä pesä pize (pǝ̑žaš) poz ‘гнездо’
*terä terä82 – tür dor ‘край, сторона’

73
‘сом’.
74
‘язь’. Коми вокализм объясняется ранним выпадением согласного *w, в связи
с чем регулярное развитие для первого открытого слога i-основ.
75
Необычное развитие из-за стяжения сочетания *äw?
76
‘совсем, полностью’.
77
В марийском есть довольно многочисленные исключения, однако они должны
быть признаны нерегулярными.
78
‘ребро’.
79
‘муж, супруг’.
80
‘огород; хлев’.
81
Вероятно, из ассимилированной по вокализму формы *pärä.
82
‘лезвие, острие’.
24 В. В. Понарядов
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*teškä (tähkä) t'ikše84
83
tüška toš[k]86 ‘растительность’
85

В праязыковых i-основах (независимо от открытости или закры-


тости первого слога) ф.-п. *e регулярно развивается в фин. e, эрз. e,
мр. ü, кз. o.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*keli- – kel'ge-87 küle- kol- ‘быть нужным’
*keri keri keŕ kür kor[j] ‘кожура, кора’
*keski keski-88 – – kos[k] ‘поясница’
*lewli (löyly)89 – – lov ‘душа’
*mekši mehiäinen mekš mükš mal'a-muš ‘пчела’
*meti mesi med' müj (ma) ‘мед’
*peli- pelkää- pel'e- – pol- ‘бояться’
*peni penikka90 (pińe) (pij) pon[j] ‘собака’
*weti vesi ved' wüδ (va) ‘вода’

Реконструкция прафинно-пермского *i
Прафинно-пермский *i в ä-основах
Довольно необычно развивается ф.-п. *i в ä-основах. По-
видимому, его нормальными рефлексами здесь являются фин. i, эрз.
o, мр. u, кз. e.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*ilma ilma – – jen[m] ‘бог’
*(j)iša – jožo juž91 ež ‘поверхность’
*minä minä mon (mǝ̑j) me[n] ‘я’
*mińä minia – – (moń)92 ‘невестка, сноха’
*pićla pihlaja (piźol) (pizle) peli̮ś ‘рябина’
83
‘колос’.
84
‘трава’.
85
‘толпа, группа’.
86
‘борода’.
87
‘помещаться’.
88
‘средний’.
89
‘банный жар’. В финском языке дифтонг öy регулярно из *ew.
90
‘щенок’.
91
‘воздух’.
92
Вероятно, из локального варианта *meńä.
О финно-пермском вокализме 25
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*tinä sinä ton (tǝ̑j) te[n] ‘ты’
*wirtä- – – wurδe- verd- ‘кормить’
*wiša vihanta ožo93 užar vež ‘зеленый’

Прафинно-пермский *i в i-основах
Нормальными рефлексами ф.-п. *i в i-основах являются фин. i,
эрз. e, мр. i, ü94 , кз. i. Изредка финский язык демонстрирует дол-
готный рефлекс ii; поскольку мы отказываемся от реконструкции
других долгих гласных, естественным будет применить здесь старое
решение М. Лехтинена, который предлагает восстанавливать в по-
добных случаях сочетание *ij95 .
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*kiwi kivi kev kü iz-ki96 ‘камень’
*nimi nimi l'em lüm ńim ‘имя’
*nijni niini l'enge nij ńin ‘лыко’
*niki97 (nyky-) ńej98 – ńin ‘теперь’
*pilwi pilvi pel' (pǝ̑l)99 piv ‘облако’
93
‘желтый’.
94
Рефлекс ü регулярен рядом с губными согласными.
95
Особое свидетельство в пользу такой реконструкции дают пермские рефлексы
кз. vit, удм. vit', необъяснимые из реконструируемой в соответствии с теорией
Э. Итконена праформы *wīte, ибо интервокальный *t в пермских языках нор-
мально утрачивается (ср., например, *käti ‘рука’ > кз., удм. ki; *weti ‘вода’ > кз.
va, удм. vu). Его сохранение можно регулярно объяснить, только предположив его
вхождение в состав какого-то консонантного кластера, а палатализация в удмурт-
ском является отдельным свидетельством в пользу того, что вторым элементом
этого кластера был *j, т. е. внутренняя реконструкция на пермском материале
независимо приводит к реконструкции той же праформы *wijti. Относительно
возможности вторичного происхождения *wijti < *wiδti, см. [Понарядов, 2011,
27].
96
‘жернов’.
97
Реконструкция условна. Восстановление интервокального -k- основано на фин-
ской форме, этимологическая связь которой с коми и мордовскими словами из-за
необычного вокализма проблематична. Если она на самом деле сюда не относится,
то на основе мордовских и пермских рефлексов, возможно, лучше будет рекон-
струировать ф.-п. *niŋi.
98
‘уже’.
99
Необычный рефлекс ǝ̑ в марийском слове может указывать на восхождение к
локальной праформе *pälwi, где в первом слоге *ä вместо *ü мог появиться из-за
диссимиляции с последующим *w.
26 В. В. Понарядов
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*piŋi – pej püj piń ‘зуб’
*śilmi silmä śel'me śińća śin[m] ‘глаз’
*wijti viisi vet'e wić vit ‘пять’
*wiri (veri) veŕ wür vir ‘кровь’

Реконструкция прафинно-пермского *ü
Прафинно-пермский *ü в ä-основах
Развитие ф.-п. *ü в ä-основах приводит к ряду соответствий фин.
y, эрз. e, мр. ü, кз. e̮.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*δ'ümä tymä – lümö (l'em)100 ‘клей’
*üškä – – üškǝ̑ž e̮š[k] ‘бык’
*künä kynä – – ge̮n ‘перо, пух’
*kürtä – (kšńi) kürtńö ke̮rt ‘железо’
*lümä – l'em lümö le̮m ‘болячка, струп’
*püśä – – püžwüδ pe̮ś ‘пот’
*rümä – – rümbalγe re̮m
101
‘цвет’
*śüδämi sydän śed'ej šüm śe̮le̮m ‘сердце’
*śülkä- sylke- śel'ge- šüwǝ̑l102 śe̮vźi̮- ‘плевать’
*šürtä – – šürtö še̮rt ‘нитки, пряжа’
*üktä yksi vejke (ik, ikte) e̮t'i(k) ‘один’
*wüδä – vedrekš103 wül'ö104 ve̮v105 ‘телка, кобыла’
*wüŋä vyö – üštö ve̮ń ‘пояс’

Прафинно-пермский *ü в i-основах
Развитие ф.-п. *ü в i-основах аналогично развитию в ä-основах
везде, кроме коми языка, в котором наблюдается отличающийся ре-

100
Необычный вокализм коми слова может быть объяснен тем, что оно продол-
жает огласовку *δ'imä, развившуюся из *δ'ümä в связи с диссимилятивной дела-
биализацией исходного гласного *ü в соседстве с билабиальным сонантом m.
101
‘сумерки’.
102
‘слюна’.
103
‘телка’.
104
‘кобыла’.
105
‘лошадь’.
О финно-пермском вокализме 27
флекс i̮, т. е. в общем наблюдается ряд соответствий фин. y, эрз. e,
мр. ü, кз. i̮.
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*jüri jyrsi- – – (jir-)106 ‘грызть’
*külmi kylmä kel'me (kǝ̑lme)107 ki̮nmi̮-108 ‘холод’
*künči kynsi kenže küč gi̮ž[j] ‘ноготь,
коготь’
*küsi – – küžγö ki̮z ‘толстый’
*lüsi – – lüs li̮s[k] ‘хвоя’
*lüšti- – – lüšte- li̮śti̮- ‘доить’
*lüwi- lyö-109 – lüje- li̮j- ‘стрелять’
*mükti – – müktö110 mi̮k 111
‘вид рыбы’
*müŋi myös112 mejel'113 (möŋγeš)114 mi̮st'i115 ‘после’
*nüški – (noška)116 nüškö ni̮ž ‘тупой’
*süli syli sel' šülö si̮v[j] ‘обхват,
сажень’
*süri- – – šüre-117 zi̮r- ‘гнать’
*tüŋi tyvi – tüŋ (din), di̮n ‘комель’
*türi tyrehty- –
118
– ti̮r ‘полный,
целый’
*ürkinɜ – – würγene i̮rge̮n ‘медь’

106
Диал. ji̮r-. Сдвиг i̮ > i в литературном коми языке объясняется влиянием
предшествующего палатального согласного j.
107
‘мерзлый; мерзлота’. Необычный рефлекс ǝ̑ в марийском слове может указы-
вать на восхождение к локальной праформе *kälmi, где в первом слоге *ä вместо
*ü мог появиться из-за диссимиляции с последующим *m.
108
‘мерзнуть’. Ср. также ki̮n ‘мерзлый’.
109
‘бить’.
110
‘пескарь; малек, мальки’.
111
‘елец’.
112
‘тоже’.
113
‘последний’.
114
‘обратно’.
115
‘после, спустя; через’.
116
Мордовское слово, вероятно, отражает ранний вариант *niškä.
117
‘цедить; мазать’. К семантике ср. тюрк. sür- ‘гнать’ и ‘мазать’. Разумеется,
есть большая вероятность, что эта пермско-марийская лексическая параллель не
должна возводиться к прафинно-пермскому архетипу, а объясняется ранним па-
раллельным заимствованием из тюркских языков.
118
‘иссякать’.
28 В. В. Понарядов
ф.-п. фин. эрз. мр. кз.
*wüli ylä , yli vel'ks
119 120
wülnö vi̮v ‘верх’

Обобщение результатов
Для большей наглядности данные по развитию гласных первого
слога, которые обнаруживаются после принятия предлагаемого нами
пересмотренного варианта прафинно-пермской вокалической рекон-
струкции, приведены в обобщенном виде в нижеследующей таблице.

Гласный Позиция фин. эрз. мр. кз.


в a-основах a a o u
*a в откр. слоге uo u o u
в i-основах
в закр. слоге a a o a
в a-основах o u u u
*o в откр. слоге uo a ö e̮
в i-основах
в закр. слоге o o u a
в a-основах u o u i̮
*u в откр. слоге u o u i̮
в i-основах
в закр. слоге u o o e̮
в ä-основах ä e e e̮
*ä в откр. слоге ie e e i̮
в i-основах
в закр. слоге ä e ǝ̑ e̮
в ä-основах e i ü o
*e в i-основах e e ü o
в ä-основах i o u e
*i в i-основах i e i, ü i
в ä-основах y e ü e̮
*ü в i-основах y e ü i̮

Как видим, получается весьма простая система, в которой каж-


дый праязыковый гласный (в установленной фонетической позиции)
имеет, как правило, только один закономерный рефлекс в каждом
из современных языков. Такой результат удается достигнуть путем
устранения из исходного этимологического материала редко встре-
чающихся типов межъязыковых вокалических соответствий. Надо
119
‘верхний’.
120
‘через’.
О финно-пермском вокализме 29
думать, что в дальнейшем они частично смогут быть объяснены на-
ложением на общие закономерности регулярного исторического раз-
вития частных фонетических правил, действие которых ограниче-
но лишь специфическими позициями в редких звуковых сочетаниях.
Однако нам представляется в высшей степени вероятным, что зна-
чительно большая часть из подвергшегося устранению нерегуляр-
ного в фонетическом отношении лексического материала, фигури-
рующего в этимологических словарях уральских языков, является
для праязыковой реконструкции недоброкачественным источником,
ибо представляет собой или поздние взаимные заимствования меж-
ду родственными языками, регулярность фонетических соответствий
в которых, естественно, не выдерживается; или же вообще случай-
но похожие слова, не имеющие в реальности ничего этимологически
общего. Эти примеры, естественно, тоже подлежат отдельному эти-
мологическому изучению, однако проецирование подобных слов на
праязыковый (в нашем случае прафинно-пермский) уровень и ре-
конструирование для них праязыковых архетипов, как это делается
в UEW и ряде других компаративистических работ121 , представляет-

121
Самый вопиющий случай подобного рода – уже за пределами уралистики – оче-
видно, представляет собой «Этимологический словарь алтайских языков» (EDAL)
С. А. Старостина, А. В. Дыбо и А. О. Мудрака, где стремление авторов обязательно
возвести на праязыковый уровень огромный собранный ими сходный лексический
материал отдельных алтайских групп привело к реконструкции (часто с делаемы-
ми ad hoc предположениями о нерегулярности фонетического развития и, вероят-
но, с неоправданным усложнением праязыковой звуковой системы) более двух с
половиной тысяч праалтайских лексем – количества совершенно невероятного для
праязыка столь глубокого хронологического уровня, ибо, как эмпирически сви-
детельствует весь опыт мировой компаративистики, даже для значительно более
молодых и хорошо изученных праязыков количество доступной для восстановле-
ния лексики обычно оказывается более ограниченным (что обусловлено, разуме-
ется, вовсе не бедностью словарного запаса древних людей, а природой языковой
эволюции, в процессе которой часть информации о раннем состоянии языковой
системы неизбежно безвозвратно утрачивается). Напомним, что для несомненно
более молодого уральского праязыка удается восстановить, по самым оптимисти-
ческим оценкам, лишь около 600 лексем, а наиболее осторожные исследователи
склонны сокращать количество надежно восстанавливаемых прауральских слов
до 200 и даже до 130. К этому следует добавить, что многие возводимые в EDAL
на праалтайский уровень лексемы никак не могут относиться к нему по историко-
культурным соображениям, так как обозначают хозяйственные реалии (например,
земледельческие), появление которых в центрально-азиатском ареале произошло,
по данным исторических наук, лишь через несколько тысячелетий после предпо-
лагаемого распада праалтайской общности [Janhunen, 2008, 232].
30 В. В. Понарядов

ся в этой связи занятием более чем сомнительным. Их исследование


должно вестись в совершенно ином плане, заключаясь в тщательном
отграничении подобных нерегулярных в фонетическом отношении
лексических схождений от действительного праязыкового наследия,
в фонетической рефлексации которого по современным языкам ожи-
дается значительно большая регулярность, и в дальнейшем, если это
возможно, в определении хронологии о историко-культурных обсто-
ятельств межъязыковых взаимных заимствований.

Литература
Норманская Ю. В. Реконструкция прафинно-волжского ударения. М., 2008.
Понарядов В. В. Опыт реконструкции урало-монгольского праязыка. Сык-
тывкар, 2011.
Понарядов В. В. Насколько достоверны современные реконструкции
прафинно-пермского вокализма? // Вопросы финно-угорской филоло-
гии. Вып. 3(8). Сыктывкар, 2012. С. 78–91.
Aikio A. On Finnic long vowels, Samoyed vowel sequences, and Proto-Uralic
*x // Per Urales ad Orientem. Iter polyphonicum multilingue. Festskrift
tillägnad Juha Janhunen på hans sextioårsdag den 12 februari 2012. Helsinki,
2012. P. 227–250.
EDAL – Etymological Dictionary of the Altaic languages. Vol. 1–3. Leiden,
2003.
Helimski E. Problems of phonological reconstruction in modern Uralic
linguistics // Советское финно-угроведение. XX, № 4. Таллин, 1984.
С. 241–257.
Itkonen E. Zur Geschichte des Vokalismus der ersten Silbe im Tscheremissischen
und in den permischen Sprachen // Finnisch-Ugrische Forschungen. XXXI,
heft 3. Helsinki, 1953. S. 149–345.
Itkonen E. Zur wertung der finnisch-ugrischen Lautforschung // Ural-Altaische
Jahrbücher. 41. Wiesbaden, 1969. S. 76–111.
Janhunen J. Samojedischer Wortschatz. Gemeinsamojedische Etymologien.
Helsinki, 1977.
Janhunen J. Uralilaisen kantakielen sanastosta // Journal de la Société Finno-
Ougrienne. 77. Helsinki, 1981. P. 219–274.
Janhunen J. Some Old World experience of linguistic dating // Bengtson J. D.
(ed.) In Hot Pursuit of Language in Prehistory. Philadelphia, 2008. P. 223–
239.
Kallio P. The non-initial-syllable vowel reductions from Proto-Uralic to Proto-
Finnic // Per Urales ad Orientem. Iter polyphonicum multilingue. Festskrift
О финно-пермском вокализме 31
tillägnad Juha Janhunen på hans sextioårsdag den 12 februari 2012. Helsinki,
2012. P. 163–175.
Rédei K. A permi nyelvek első szótagi magánhangzóinak a tőrténetéhez //
Nyelvtudományi Közlemények. LXX. Budapest, 1968. P. 35–45.
Reshetnikov K., Zhivlov M. Studies in Uralic vocalism II: Reflexes of Proto-
Uralic *a in Samoyed, Mansi and Permic // Вопросы языкового родства.
№ 5. М., 2011. С. 96–109.
Sammallahti P. Historical phonology of the Uralic languages with special
reference to Samoyed, Ugric and Permic // Sinor D. (ed.) The Uralic
Languages: Description, History and Foreign Influences. Leiden, 1988.
P. 478–554.
UEW – Uralisches etymologisches Wörterbuch. Budapest, 1988.
Zhivlov M. Studies in Uralic vocalism I: A more economical solution for the
reconstruction of the Proto-Permic vowel system // Вопросы языкового
родства. № 4. M., 2010. С. 167–176.
Вопросы уралистики 2014. Научный альманах. — СПб., 2014. — С. 32–85.

И. П. Сорокина, А. П. Володин | Санкт-Петербург


Категория
личной принадлежности
в самодийских языках

Категория личной принадлежности не всегда осознается как са-


мостоятельная категория имени (как, например, число или падеж)
и соответственно не всегда выделяется в качестве отдельной ка-
тегории при описании самодийских языков1 . М. А. Кастрен, опи-
сывая лично-притяжательные формы, во всяком случае не выде-
лял категории личной принадлежности [Castrén 1857]. В работах
Г. Н. Прокофьева говорится обычно о «падежных формах лично-
притяжательного склонения» [Прокофьев, 1935, 38; 1937а, 27]; из
этих описаний следует, что автор был не склонен разделять падеж и
личную принадлежность на две самостоятельные категории. Проти-
вопоставляя падежные формы безличного и лично-притяжательного
склонения, Г. Н. Прокофьев не проводит дальнейшего членения в
1
Это же можно сказать и о финно-угорских языках. Вопрос о личной принад-
лежности как самостоятельной категории имени связан прежде всего с традицией
описания, но, возможно, также и с сохранностью лично-притяжательных форм
в разных группах финно-угорских языков. Так, в прибалтийско-финских языках
система этих форм разрушена очень сильно или почти полностью [ОФУЯ, 1975,
62]. Полная лично-притяжательная парадигма из 6 форм сохранилась в финском,
но как самостоятельная категория эти формы не трактуются [Хакулинен, 1953;
Рenttilä, 1957]. Что касается саамского, волжских, пермских и обско-угорских язы-
ков, то категория притяжательности Снаряду с категориями числа и падежа) вы-
деляется в очерках, помещенных в [Языки народов …, 1966]; в более ранних ра-
ботах, например, по мансийскому и хантыйскому языкам эта категория не выде-
ляется [Чернецов, 1937, 174; Штейниц, 1937, 207] – в последнем случае показатели
личной принадлежности рассматриваются отдельно от падежных), давление тра-
диции описания сказывается в обобщающих трудах по финно-угроведению, издан-
ных в Советском Союзе (ср.: [ОФУЯ, 1975; ОФУЯ, 1976], где говорится о лично-
притяжательных формах падежа, но не о категории личной принадлежности).
В венгерском языке категория личной принадлежности описывается как отдель-
ная грамматическая категория имени, наряду с числом и падежом [Майтинская,
1955, 111–118; ср. также: ОФУЯ, 1976, 384; Хайду, 1985, 311 сл.].
Категория личной принадлежности в самодийских языках 33
лично-притяжательных формах падежей – эти формы, осложнен-
ные, кроме того, числовыми показателями, выглядят необычайно
громоздкими (ср. таблицы лично-притяжательного склонения в ра-
ботах: [Прокофьев, 1935, 39] – для селькупского языка, [Прокофьев,
1937а, 28–30] – для ненецкого языка, [Прокофьев, 1937б, 63–66] – для
нганасанского языка, [Прокофьев, 1937в, 81–83] – для энецкого язы-
ка). Такой же подход наблюдается в ранних работах Н. М. Терещен-
ко [Терещенко, 1947, 97–99; Пырерка, Терещенко, 1948, 342–347]. Из
публикаций последних лет надо отметить работу Э. Г. Беккер, посвя-
щенную селькупским падежам, где также говорится о безличном и
лично-притяжательном склонениях [Беккер, 1976, 19].
В более поздних описаниях самодийских языков Н. М. Терещенко
анализирует категории падежа и личной принадлежности как две
самостоятельные категории [Терещенко, 1965; 1966б; 1966в]; таким
же образом трактуются эти категории в работе [Прокофьева, 1966]
по селькупскому2 языку. Последнее по времени публикации описание
селькупского языка также содержит отдельный анализ категорий
числа, падежа и посессивности [Кузнецова и др., 1980].
Осознание того факта, что категория личной принадлежности
представляет собой самостоятельную грамматическую категорию
независимую от падежа3 , чрезвычайно важно для адекватного пред-
ставления не только о грамматической системе имени, но и обо всей
грамматической структуре в целом. Сказанное относится не только к
самодийским, но ко всем уральским языкам, однако к самодийским
в особенности, поскольку в них категория личной принадлежности
сохраняет целый ряд структурных специфических черт, утраченных
полностью или в значительной степени финно-угорскими языками.

2
Надо подчеркнуть, что в работах Н. М. Терещенко, опубликованных после
1966 г., говорится о двух посессивных категориях имени: личной принадлежности
(посессивности) и личного предназначения (дезидератива) [Терещенко, 1977; 1979].
Специально об этом см. ниже раздел «О лично-предназначительных формах».
3
В традиции описания самодийских (и финно-угорских) языков, как мы уже
говорили, категория личной принадлежности представляется связанной с паде-
жом весьма тесно, но это не значит – неразрывно. В агглютинирующих языках
Евразии, где выделяется категория личной принадлежности (кроме самодийских
и финно-угорских языков здесь следует назвать тюркские, монгольские, тунгусо-
маньчжурские и некоторые палеоазиатские языки), она сосуществует с категорией
падежа. Широко известны языки, имеющие падежы, но не имеющие личной при-
надлежности. Однако теоретически возможны языки, имеющие личную принад-
лежность и не имеющие падежей.
34 И. П. Сорокина, А. П. Володин

Речь идет о категории лица, которая пронизывает сферу как имен-


ного, так и глагольного словоизменения. Материальное совпадение
парадигм личной принадлежности и личных парадигм разных под-
классов глагольных слов было, разумеется, отмечено специалистами
уже давно. Тем не менее, на наш взгляд, необходимой теоретиче-
ской интерпретации этот факт еще не получил. Когда примеры типа
ненецких:

Тюку тым хада=в’ и хасава=в’


‘этого оленя убили’ ‘мужчина=мой’
тюку тым хада=р’ и хасава=р’
‘этого оленя убил=ты’ ‘мужчина=твой’
тюку тым хада=ми’ и хасава=ми’
‘этого оленя убили=мы (дв.)’ ‘мужчина=наш (дв.)’
тюку тым хада=ва” и хасава=ва”
‘этого оленя убили=мы (мн.)’ ‘мужчина=наш (мн.)’

и т. д. трактуются как свидетельство «морфологической неразгра-


ниченности именной и глагольной основы» [Прокофьев, 1937а, 16] и,
следовательно, как пережиток древнего синкретизма имени и глаго-
ла (ср. также: [Штейниц, 1937, 204] о хантыйском языке) – такая
трактовка, по сути дела, представляет собой взгляд на самодийские
(и шире – уральские) языки с точки зрения индоевропейской грамма-
тической структуры. Такой взгляд постепенно преодолевается (ср.:
[Терещенко, 1968]), но тем не менее необходимо подчеркнуть еще
раз: самодийские языки с их разветвленными и сложными система-
ми личной принадлежности имеют эту категорию не потому, что в
них законсервировано некое древнее состояние, а потому, что они
устроены на иных принципах, чем, скажем, индоевропейские языки.

1.1.
Категорию личной принадлежности составляют формы лица, раз-
личаемые по числам, единственному и множественному, или по един-
ственному, двойственному и множественному. В первом случае па-
радигма личной принадлежности состоит из 6 форм лица-числа об-
Категория личной принадлежности в самодийских языках 35
ладателя, во втором случае – из 9 форм. Содержательно эти формы
соответствуют притяжательным местоимениям.
Подобного рода парадигмы обнаруживаются в финно-угорских
языках, например:

Таблица 1.
Финский язык
ед. число мн. число
1 л. =ni =mme
2 л. =si =nne
3 л. =nsa/=nsä, =Vn
Хантыйский язык (ваховский диалект)4
ед. число дв. число мн. число
1 л. =m =mə̈ н/=məн =ə̈ γ/=əγ
2 л. =н =тə̈ н/=тəн
=тə̈ н/=тəн
3 л. =л =тə̈ л/=тəл

В самодийских языках, которые различают ед., дв. и мн. числа,


парадигма личной принадлежности должна включать 9 форм5 . Од-
нако предмет обладания (обладаемое) также может различаться по
числу: шапка=моя, шапки=мои (дв.), шапки=мои (мн.). Это разли-
чие в принципе не имеет отношения к категории личной принадлеж-
ности и должно, выражаться отдельно от нее, но возможен случай
его выражения в форме самих лично-притяжательных показателей.
Именно это мы и наблюдаем в самодийских языках, в описаниях ко-
торых постоянно выделяются лично-притяжательные аффиксы для
единственного и не-единственного (двойственного и множественно-
го) числа обладаемого (это противопоставление определяется как
«лично-притяжательные формы для ед. (дв., мн.) числа существи-
тельных» [Терещенко, 1966б, 381; 1979, 96–97]). С учетом этого об-
стоятельства парадигма личной принадлежности возрастает до 18
4
О хантыйской парадигме личной принадлежности см. также ниже, сн. 7.
5
Двойств. число сохранилось только в обско-угорских языках. В венгерском,
также входящем в угорскую группу, дв. числа нет, как и в остальных финно-
угорских языках (о венгерском см. также ниже, сн. 7). Таким образом, лично-
притяжательная парадигма в подавляющем большинстве финно-угорских языков
состоит из 6 форм. Исключение составляет саамский язык, в западном диалекте
которого лично-притяжательная парадигма состоит из 9 форм [ОФУЯ, 1975, 223].
36 И. П. Сорокина, А. П. Володин

форм, например, в ненецком языке эта парадигма имеет следующий


вид6 :

Таблица 2.
Лицо-число обладателя
ед. дв. мн.
ед. ч. 1 л. =ми, =в =ми’ =ма”/=ва”
облада- 2 л. =р, =л =ри’, =ли’ =ра”, =ла”
емого 3 л. =да/=та =ди’/=ти’ =да”/=та”
не-ед. ч. 1 л. =н(и) =ни’ =на”
облада- 2 л. =д =ди’ =да”
емого 3 л. =да =ди’ =до’

Парадигмы такого же состава выделяются в нганасанском и энец-


ком языках [Терещенко, 1966в, 423; 1966г, 444]. В селькупском язы-
ке парадигма личной принадлежности насчитывает только 9 форм
[Прокофьева, 1966, 401; Кузнецова и др., 1980, 185]. Число обладае-
мого в лично-притяжательной парадигме селькупского языка не раз-
личается7 .
6
Ненецкие парадигмы приводятся по данным Н. М. Терещенко, в работах кото-
рой различается два гортанных смычных: неназализированный /”/ и назализиро-
ванный /’/
7
Представляется полезным сопоставить данные самодийских языков с финно-
угорским материалом. Число обладаемого, насколько можно судить по имеющимся
описаниям, выделяется в лично-притяжательных формах угорских языков. Так,
в венгерском, где различается только ед. и мн. число, парадигма личной принад-
лежности насчитывает 12 форм. Мн. ч. обладаемого маркируется специальным
показателем =i, стоящим в препозиции к показателям лица-числа обладателя, ср.
следующую парадигму [Майтинская, 1955, 114]:
könyv=e=m ‘моя книга’ könyv=e=i=m 8‘мои книги’
könyv=e=d ‘твоя книга’ könyv=e=i=d ‘твои книги’
könyv=e ‘его книга’ könyv=e=i ‘его книги’
könyv=ü=nk ‘наша книга’ könyv=e=i=nk ‘наши книги’
könyv=e=tek ‘ваша книга’ könyv=e=i=tek ‘ваши книги’
könyv=ü=tek ‘их книга’ könyv=e=i=k ‘их книги’
Таким образом, венгерская парадигма личной принадлежности, хотя она и трак-
туется как 12-членная (cр.: [ОФУЯ, 1976, 386, табл. 4]), фактически состоит из 6
форм лица-числа обладателя при отдельном выражении числа обладаемого (эле-
менты =е, =ü в приведенных словоформах можно рассматривать как эпентетиче-
ские). В хантыйском языке ситуация сложнее. Лично-притяжательная парадигма
Категория личной принадлежности в самодийских языках 37
Таблицы лично-притяжательных аффиксов самодийских языков
приводятся нами ниже (см. табл. 5 – ненецкий язык, табл. 7 – энецкий
язык, табл. 9 – нганасанский язык, табл. 11 – селькупский язык).

1.2.
Существенной специфической чертой самодийских языков явля-
ется то, что в них, в отличие от финно-угорских, категория лич-
ной принадлежности имеет различное материальное выражение в за-
висимости от того, каким членом предложения является словофор-
ма, осложненная лично-притяжательным аффиксом – подлежащим,
прямым дополнением или косвенным дополнением. В соответствии с
этим во всех самодийских языках различается три отдельно лично-
притяжательных парадигмы. Впервые эти три парадигмы для основ-
ного (именительного), винительного и родительного падежей прини-
мают лично-притяжательные показатели из парадигмы родительно-
го падежа [Терещенко, 1965, 879–880]8 .

насчитывает 27 форм (по 9 форм лица-числа обладателя для ед., дв. и мн. числа
обладаемого). Формы личной принадлежности для не-ед. числа обладаемого раз-
личаются с помощью «этимологически выделяемого форманта» =γл (для дв. ч.),
=л (для мн. ч.) [Терешкин, 1961, 33–34]. Тем не менее лично-притяжательные фор-
мы не могут быть сведены к девяти формам лица-числа обладателя, по крайней
мере, столь же легко, как в венгерском, ср. äн'и=тə̈ н ‘ваша (дв.) сестра’ – äн'и=γлин
‘ваши (дв.) две сестры’, äн'и=тə̈ л ‘их (мн.) сестра’ – äн'и=γлäл ‘их (мн.) две сест-
ры’. Поэтому правильнее, по-видимому, было бы говорить, что хантыйская лично-
притяжательная парадигма состоит из 18 форм (по 9 форм лица-числа обладателя
для ед. и не-ед. числа обладаемого), так же, как в ненецком языке, ср. выше табл.
Аналогичная хантыйскому картина наблюдается в мансийском языке [Ромбан-
деева, 1973, 56–61, табл. 4, 5, 6].
8
Как было указано выше, Г. Н. Прокофьев различал в самодийских язы-
ках безличное и лично-притяжательное склонение. Парадигма безличного скло-
нения состоит из 19 падежно-числовых форм [Прокофьев, 1937а, 24]; в лично-
притяжательном склонении – 171 форма (19×9), см. там же. Особо Г. Н. Прокофьев
выделяет лично-предназначительное склонение, которое «состоит из трёх падежей:
1) именительного, 2) винительного и 3) назначительного» [там же, 32]; общая пара-
дигма этого склонения насчитывает 81 форму (3×27). В работах [Терещенко, 1947;
Пырерка, Терещенко, 1948] описание ненецкой категории личной принадлежности
ничем принципиально не отличается от описания Г. Н. Прокофьева.
Только в грамматическом очерке, приложенном к Ненецко-русскому словарю
[Терещенко, 1965] категория личной принадлежности описывается отдельно от
числа и падежа (см. табл. [Терещенко, 1965, 880]). Лично-предназначительные
формы не трактуются здесь как отдельное склонение, и лично-притяжательные
формы для предназначения специально не выделяются. Таким же образом описа-
38 И. П. Сорокина, А. П. Володин

В настоящей работе мы определяем эти три парадигмы личной


принадлежности как субъектный, объектный и косвенный ряды при-
тяжания (ср.: [Сорокина, 1981; 1984; 1985; 1986а; 1986б]) поскольку
выбор того или иного лично-притяжательного аффикса в каждом
конкретном случае детерминируется синтаксической функцией сло-
воформы, будем называть субъектный, объектный и косвенный ряды
функциональными рядами притяжания.
Каждый функциональный ряд представляет собой лично-притя-
жательную парадигму из 18 форм. Выше в таблице 2 приведены
ненецкие лично-притяжательные аффиксы субъектного ряда. Пара-
дигмы объектного и косвенного рядов притяжания для ненецкого
языка показаны в таблицах 3 и 4.

Таблица 3.
Лицо-число обладателя
ед. дв. мн.
ед. ч. 1 л. =ми, в =ми’ =ма”, =ва”
облада- 2 л. =д/=т =ди’/=ти’ =да”/=та”
емого 3 л. =да/=та =ди’/=ти’ =до’/=то’
не-ед. ч. 1 л. =н(и) =ни’ =на”
облада- 2 л. =д =ди’ =да”
емого 3 л. =да =ди’ =до’

Таблица 4.
Лицо-число обладателя
ед. дв. мн.
ед. ч. 1 л. =н(и) =ни’ =на”
облада- 2 л. =д/=т =ди’, =ти’ =да”, =та”
емого 3 л. =да/=та =ди’/=ти’ =до’/=то’
не-ед. ч. 1 л. =ни =ни’ =на”
облада- 2 л. =т =ти’ =та”
емого 3 л. =та =ти’ =то’

на категория личной принадлежности в ненецком в работе [Терещенко, 1966б] и в


нганасанском [Терещенко, 1966в]. В последнем описании нганасанского языка лич-
ное предназначение выделено в отдельную категорию [Терещенко, 1979; ср. также:
Терещенко, 1977]. О лично-предназначительных формах специально см. ниже.
Категория личной принадлежности в самодийских языках 39
Сопоставление таблиц 2 и 3 показывает, что лично-притяжатель-
ные показатели для не-ед. ч. обладаемого в субъектном и объектном
рядах совпадают полностью: 1. =ни ‘мои’, 2. =д ‘твои’, 3. =да ‘его’ (дв.,
мн.), 4. =ни’ ‘наши’ (дв.), 5. =ди’ ‘ваши’ (дв.)/‘их’ (дв.), 6. =на” ‘наши’
(мн.), 7. =да” ‘ваши’ (мн.), 8. =до’ ‘их’ (мн.). Следовательно, есть все
основания утверждать, что при не-ед. числе обладаемого для субъ-
ектного и объектного рядов притяжания имеется одна парадигма9 .
Таким образом, полная лично-притяжательная парадигма всех
трех функциональных рядов (субъектного, объектного и косвенного)
состоит из 45 форм: 27 форм (9×3) для ед. ч. обладаемого и 18 форм
(9×2) для не-ед. ч. обладаемого. Парадигмы такой структуры – пять
различных субпарадигм по 9 форм в каждой – выделяются в северно-
самодийских языках: ненецком, энецком и нганасанском.
Выбор лично-притяжательного аффикса из той или иной субпа-
радигмы связан с двумя факторами: (а) каким членом предложения
является данная словоформа, (б) в каком числе стоит данная сло-
воформа. Число словоформы, то есть число обладаемого, как уже
говорилось выше, не имеет прямого отношения к категории лич-
ной принадлежности. Категория грамматического числа имени су-
ществительного в самодийских языках – отдельная категория, име-
ющая собственное выражение, и показатели этой категории занима-
9
В данном случае на уровне словоформы неизбежна омонимия: например, нен.
няхаюд означает и ‘твои товарищи’ (дв.), и ‘твоих товарищей’ (дв.). Эта омонимия
разрешается в контексте. Если сказуемое выражается непереходным глаголом,
выступающим в субъектном спряжении, то указанная словоформа, естественно,
может быть только подлежащим, ср. (1) ня=хаю=д муно’=на=ха’ ‘товарищи=твои
(дв.) шумят (дв.)’. Имя и глагол согласуются в числе (=хаю/=ха’; морфологический
сегмент =ŋа в глаголе трактуется как компонент показателя дв. ч., см.: [Терещенко,
1966б, 385]); глагол имеет нулевой показатель 3 л., характерный для субъектно-
го спряжения. Однако словоформа няхаюд может выступать и в предложениях
с переходным глаголом, оформленным показателями объектного спряжения. Ср.
четыре нен. предложения:
(2) Ня=хаю=д хана=я=ди’ ‘Товарищи=твои (дв.) увезли=их (мн.) =они (дв.)’;
(3) Ня=хаю=д хана=ŋа=хаю=ди’ ‘Товарищи=твои (дв.) увезли=их (дв.) =они
(дв.)’; (4) Ня=хаю=д хана=ŋа=хаю=н ‘Товарищей=твоих (дв.) увез=их (дв.) =я’;
(5) Ня=хаю=д хана=ŋа=хаю=д ‘Товарищей=твоих (дв.) увез=их (дв.) =ты’. В (2–3)
словоформа няхаюд – подлежащее, в (4–5) – прямое дополнение.
В (2) глагол имеет аффикс 3 л. объектного спряжения =ди’ и показатель мн. ч.
объекта =я. В (3–5) как имя, так и глагол маркированы показатели дв. ч. =хаю,
но в (3) =хаю не является согласовательным элементом, как в (1). Здесь возмож-
на двоякая трактовка: ‘товарищи увезли’ и ‘товарищей увезли’, в (4–5) няхаюд
недвусмысленно трактуется как прямое дополнение.
40 И. П. Сорокина, А. П. Володин

ют в словоформе собственную позицию, отдельную от позиции ка-


тегории личной принадлежности. В то же время показатели личной
принадлежности противопоставлены по числу обладаемого. Если, на-
пример, в ненецком словоформа имеет лично-притяжательный пока-
затель субъектного ряда 2 лица ед. ч. обладателя, то при ед. ч. об-
ладаемого этот показатель – =р, при не-ед. ч. – =д, ср: ŋано=р ‘лод-
ка=твоя’ – ŋано=хою=д ‘лодки=твои (дв.)’ – ŋану=д ‘лодки=твои
(мн.)’.
Из сопоставления этих словоформ видно, что число в них
выражается дважды – специальными показателями числа: нуле-
вым показателем (ед.), аффиксом =хою (дв.) и переогласовкой ос-
новы ŋано=/ŋану= (мн.), а также противопоставлением лично-
притяжательных формантов: =р (ед.) – =д (не-ед.). Аналогичные при-
меры могут быть приведены и из других северно-самодийских язы-
ков.10
Обратимся к конкретному материалу этих языков. Их лично-
притяжательные парадигмы структурно однотипны; материальные
расхождения между аффиксами разных языков укладываются в
рамки фонетических соответствий.

10
Выше (сн. 7) мы уже говорили о том, что число обладаемого в лично-
притяжательной парадигме финно-угорских языков не находит специального вы-
ражения и передается стандартными показателями категории числа (исключая
обско-угорские языки). В этой связи любопытно отметить, что Л. Хакулинен ре-
конструировал финскую лично-притяжательную парадигму, в которой, помимо
мн. ч. обладателя, есть специальный формант также для мн. ч. обладаемого [Ха-
кулинен, 1953, 95–96]:
ед. ч. обладаемого
ед. число обладателя мн. число обладателя
1 л. *=mi *=mek/*=mmek
2 л. *=ti/*=δi *=tek/*=δek
3 л. *=sen/*=zen *=sek/*=zek
мн. ч. обладаемого
ед. число обладателя мн. число обладателя
1 л. *=nni (< *=nmi) *=nnek/*=mmek
2 л. *=nti *=ndek
3 л. *=nsen *=nsek
Ср. современную лично-притяжательную парадигму финского языка в табл. 1.
Как явствует из этой реконструкции, показателем мн. ч. обладаемого предполага-
ется формант =n, мн. ч. обладателя – =к, исчезнувший в финском, но сохраняемый
в этой функции современным венгерским языком (ср. сн. 7).
Категория личной принадлежности в самодийских языках 41

Ненецкий язык
2.1.
Лично-притяжательная парадигма ненецкого языка приведена в
табл. 5 (Источник – работы Н. М. Терещенко [Терещенко, 1947; 1965;
1966б]).
11
Таблица 5.
Лицо-число обладателя
ед. дв. мн.
1 л. =ми, =в =ми’ =ма”/=ва”
субъ.
2 л. =р, =л =ри’/=ли’ =ра”/=ла”
ряд
3 л. =да/=та =ди’/=ти’ =до’/=то’
ед. ч. 1 л. =ми, =в =ми’ =ма”/=ва”
облада- объ. ряд 2 л. =д/=т =ди’/=ти’ =да”/=та”
емого 3 л. =да/=та =ди’/=ти’ =до’/=то’
1 л. =ни =ни’ =на”
косв.
2 л. =д/=т =ди’/=ти’ =да”/=та”
ряд
3 л. =да/=та =ди’/=ти’ =до’/=то’
1 л. =н(и) =ни’ =на”
субъ. и
2 л. =д =ди’ =да”
не-ед. ч. объ. ряд
3 л. =да =ди’ =до’
облада-
1 л. =н(и) =ни’ =на”
емого косв.
2 л. =т =ти’ =та”
ряд
3 л. =та =ти’ =то’

11
Нами приведены все фиксируемые в описаниях ненецкого языка варианты аф-
фиксов личной принадлежности.
Большинство их представляет собой алломорфы, распределенные в зависимо-
сти от типа основы, и в ходе дальнейшего анализа мы не будем учитывать их. В
работах [Терещенко, 1965; 1966б] приводятся варианты показателей для основ I
класса: =р, =да, =ри’, =ди’, =ва”, =ра”, =до’ и т. д. – иными словами алломорфы ею
также не учитываются. Исключение составляет пара =ми, =в ‘мой’ (субъектный и
объектный ряды притяжания при ед. ч. обладаемого). Эти форманты алломорфа-
ми не являются. Распределение их специально еще не исследовано, но некоторые
предварительные соображения мы хотели бы высказать.
В энецком языке, где паре =ми, =в соответствует пара =бь, =й (см. ниже
табл. 7), распределение этих морф обусловлено слоговой структурой слова: одно-
сложные слова предпочитают =бь (сой=бь ‘шапка=моя’), многосложные =й (эси=й
‘отец=мой’), ср. нен. хой=ми ‘гора=моя’ – хасава=в ‘мужчина=мой’. Корень ураль-
42 И. П. Сорокина, А. П. Володин

Как уже говорилось выше, парадигма личной принадлежности


состоит из пяти отдельных субпарадигм функциональных рядов:
для ед.числа обладаемого
1. аффиксы субьективного ряда притяжания,
2. аффиксы объективного ряда притяжания,
3. аффиксы косвенного ряда притяжания;
для не-ед. числа обладаемого
4. аффиксы субъектного и объектного ряда притяжания,
5. аффиксы косвенного ряда притяжания.
Каждая субпарадигма состоит из 9 форм, противопоставленных
по лицу-числу обладателя, поэтому для анализа собственно кате-
гории личной принадлежности достаточно взять одну из этих суб-
парадигм. Остановимся на субпарадигме (1) – субъектный ряд для
ед. ч. обладаемого. Формы этой субпарадигмы распадаются на три
группы в зависимости от числа обладателя, причем формы дв. и мн.
числа характеризуются наличием повторяющихся морфологических
сегментов: =и’ (дв. число), =а”, =о’ (мн. число). Это дает основа-
ние представить лично-притяжательные формы как разложимые на
показатели лица и числа обладателя. Для форм ед. числа целесооб-
разно постулировать наличие нулевой морфемы:

ед. число дв. число мн. число


1 л. ми + ø м + и’ (< ми + и’) в + а” (< ва + а”)
2 л. р+ø р + и’ (< р + и’) р + а” (< р + а”)
3 л. да + ø д + и’ (< да + и’) д + о’ (< да + о’)

ского праязыка имел структуру CVCV [ОФУЯ, 1974, 202]. Отпадение конечных
гласных приводило к переразложению основ и возникновению односложных слов
со структурой типа CVC; однако, стремление к сохранению первоначальной струк-
туры CVCV выражается, в частности, и в том, что односложные слова предпочита-
ют принимать аффикс, способный образовывать слог (ср. нен. хой=ми ‘гора=моя’;
эн. сой=бь первоначально, по-видимому, имело вид сой=би ‘шапка=моя’), тогда
как многосложные слова в этом не нуждаются (ср. нен. хасава=в ‘мужчина=мой’,
эн. эси=й ‘отец=мой’).
Следует подчеркнуть, что в современном ненецком языке указанное распреде-
ление вариантов =ми, =в прослеживается скорее как тенденция, а не жесткое пра-
вило, отмечаются односложные слова, принимающие показатель =в (ня=в ‘това-
рищ=мой’) и двусложные с показателем =ми (Ŋэся=ми ‘мешок=мой’); наконец,
фиксируются двусложные слова, принимающие как тот, так и другой формант:
ŋано=в/=ми ‘лодка=моя’, тубка=в/=ми ‘топор=мой’. Вопрос о распределении ва-
риантов =ми, =в требует дальнейшего исследования.
Категория личной принадлежности в самодийских языках 43

2.2.
Итак, в лично-притяжательной субпарадигме субъектного ряда
ед. ч. обладаемого выделяется три аффикса лица обладателя: 1 л.
=ми, =в, 2 л. =р, 3 л. =да, и три аффикса числа обладателя: ед. ч. ø,
дв. ч. =и’, мн. ч. =а”/=о’12 . Аналогичным образом могут быть разло-
жены лично-притяжательные формы других субпарадигм. Числовые
показатели в них те же, что и в субпарадигме субъектного ряда ед. ч.
обладаемого, поэтому рассмотрим только личные показатели.
Объектный ряд (субпарадигма 2): 1 л. =ми, =в, 2 л. =д, 3 л. =да.
Личные показатели косвенного ряда ед. ч. обладаемого матери-
ально полностью совпадают с личными показателями субъектно-
объектного ряда не-ед. ч. обладаемого (субпарадигмы (3) и (4) в
табл. 5): 1 л. =ни, 2 л. =д, 3 л. =да.
Косвенный ряд для не-ед. ч. обладаемого (субпарадигма 5): 1 л.
=н(и), 2 л. =т, 3 л. =та.
Помимо уже отмеченного полного совпадения двух субпарадигм,
в табл. 5 можно видеть еще целый ряд материальных совпадений
личных форм. Так, совпадают формы 1 л. субъектного и объектного
рядов для ед. ч. обладаемого (=ми, =в)13 и формы 2 и 3 л., объектного
и косвенного рядов для ед. ч. обладаемого (=д и =да соответственно).

12
В личных формах ед. ч. нами постулирован нулевой показатель числа, следова-
тельно, морфологические сегменты =ми и =да дальнейшему членению не подверга-
ются. Они рассматриваются как целостные показатели лица. Сегменты =и в =ми и
=а в =да являются чисто фонетическими элементами, призванными поддерживать
слоговую структуру словоформ типа CVCV. Еще М. А. Кастрен обращал внимание
на то, что слова в самодийских языках не могут кончаться на согласный [Castrén,
1854]. Тем не менее, в современных самодийских языках, особенно в ненецком и
энецком, существует тенденция к отпадению конечного гласного, о чем свидетель-
ствует наличие форм 1 л. на =в и 2 л. на =р. В нганасанском этот показатель имеет
форму =рǝ (см. табл. 9), в селькупском =лы (табл. 11), ср. также данные энецкого
диалекта маду, где показатель 2 л. имеет форму =ро. Фонетический строй диалек-
та маду, более архаичный по сравнению с диалектом бай, сохраняет много общих
черт со звуковым строем нганасанского языка.
В формах дв. ч. показатели числа выделяются нами из сегментов =ми’ > ми + и’,
аналогично в мн. ч.: =до’ > да + о’, и т. д. В этой связи ср. следующее высказы-
вание об уральских языках: «притяжательные аффиксы первоначально не имели
числовых различий» [Серебренников, 1971, 279].
13
Варианты =ми, =в, как отмечалось выше, не являются алломорфами, для даль-
нейшего анализа категории личной принадлежности в качестве показателя 1 л. мы
будем пользоваться морфой =ми.
44 И. П. Сорокина, А. П. Володин

Форма 3 л. =да совпадает во всех трех функциональных рядах для


ед. ч. обладаемого. С учетом всех материальных совпадений личные
показатели могут быть сведены в следующие системы:

Таблица 6а: Ед. ч. обладаемого.


субъ. ряд объ. ряд косв. ряд
1 л. ми н(и)
2 л. р д
3 л. да

Таблица 6б: Не-ед. ч. обладаемого.


субъ. ряд объ. ряд косв. ряд
1 л. н(и)
2 л. д т
3 л. да та

2.3.
Итак, в табл. 5 в пяти разных субпарадигмах насчитывается 15
форм лица. В табл. 6а,6б их количество сведено до 10, причем совпа-
дения между показателями трех функциональных рядов, наблюда-
емые в этой системе, в принципе должны приводить к формальной
омонимии. Особенно отчетливо видно это в формах 3 л. (табл. 6а).
Тем не менее в реальных словоформах ожидаемая омонимия разре-
шается за счет стоящих в препозиции к =да специальных показате-
лей: =м для объектного ряда, =н для косвенного ряда, которым про-
тивопоставляется нулевая форма субъектного ряда14 . Ср. следующие
нен. словоформы:

ŋано=ø=да ‘лодка=его’ (субъектный ряд)


ŋано=м=да ‘лодку=его’ (объектный ряд)
ŋано=н=да ‘лодки=его’ (часть) (косвенный ряд)

14
Bыше было указано, что Н. М. Терещенко характеризует показатели ø, =м, =н
как падежные аффиксы основного, винительного и родительного падежей соот-
ветственно.
Категория личной принадлежности в самодийских языках 45
Во 2 л. совпадают показатели объектного и косвенного рядов (=д,
см. табл. 6а). Омонимия разрешается таким же способом, как и в
предыдущем случае:
ŋано=м=д ‘лодку=твою’ (субъектный ряд)
ŋано=н=д ‘лодки=твоей’ (часть) (косвенный ряд)
ŋано=p ‘лодка=твоя’ (субъектный ряд)
В 1 л. совпадающие показатели субъектного и объектного рядов
(=ми) противопоставлены показателю косвенного ряда =н(и):
ŋано=ми ‘лодка=моя’ (субъектный ряд)
ŋано=ми (< ŋано + м + ми) ‘лодку=мою’ (объектный ряд)
ŋано=ни (< ŋано + н + ни) ‘лодки=моей’ (часть) (косв. ряд)
Как видим, в реальных словоформах 1 л. аффиксы =м и =н отсут-
ствуют вследствие выпадения геминат – этот фонетический процесс
свойствен всем самодийским языкам.
Когда обладаемое выступает в не-ед. числе (табл. 6б), вышеупо-
мянутые маркеры функциональных рядов – ø, =м и =н не употребля-
ются. По их отсутствию разводятся лично-притяжательные формы
ед. и не-ед. числа обладаемого.
Формальная омонимия, которая для 1 л. наблюдается во всех
функциональных рядах (показатель =ни), а для не-1 л. – в субъект-
ном и объектом (показатели =д и =да), на уровне словоформы не
разрешается. Выступая в лично-притяжательных формах, субъект
и объект отличаются от косвенного дополнения и притяжательной
конструкции формой глагола-сказуемого, а также порядком слов.

2.4.
Известно, что формы не-ед. числа обладаемого и обладателя сло-
жились в уральских языках позже форм ед. числа [ОФУЯ, 1974, 221;
Серебренников, 1971, 280]. Поэтому естественно, что и в ненецком
языке лично-притяжательная субпарадигма для не-ед. ч. обладаемо-
го (табл. 6б) представляет собой результат более позднего развития,
базой для которого послужили лично-притяжательные формы для
ед. ч. обладаемого (табл. 6а).
В качестве показателя 1 л. для всех функциональных рядов не-
ед. ч. обладаемого использован формант =н(и) (табл. 6б), совпадаю-
щий с формантом косвенного ряда для ед. ч. обладаемого (табл. 6а).
Форма 2 л., =д, совпадающая в этой системе для субъектного и объ-
46 И. П. Сорокина, А. П. Володин

ектного рядов (табл. 6б), также заимствована из системы для ед. ч.


обладаемого, где формант =д обслуживает объектный и косвенный
ряды (табл. 6а). В косвенном ряду для не-ед. ч. обладаемого форме
=д противостоит =т. С помощью этого форманта разрешается омо-
нимия на уровне словоформы:
ŋано=хою=д ‘лодки=твои (дв.)’ (объектный ряд)
ŋано=хою=т ‘лодок=твоих (дв.)’ (части) (косвенный ряд)
ŋану=д ‘лодки=твои (мн.)’ (объектный ряд)
ŋану=т ‘лодок=твоих (мн.)’ (части) (косвенный ряд)
Не подлежит сомнению, что аффиксы =д и =т происходят из од-
ного источника, и мы считаем возможным сводить их к одной форме
=д.

2.5.
Как и число обладаемого, выделяемые в ненецком функциональ-
ные ряды притяжания – субъектный, объектный и косвенный – не
имеют отношения к собственно категории личной принадлежности.
Выбор того или иного варианта лично-притяжательного аффикса
определяется в конечном счете характером личной принадлежно-
сти. Различается прямая принадлежность (вэнэко=ми ‘собака=моя’)
и косвенная принадлежность (вэнэко=ни тэва ‘собаки=моей хвост’).
В первом случае обладатель и обладаемое связаны прямо, во вто-
ром случае –опосредованно. Именно это противопоставление легло
в основу категории личной принадлежности. На уровне 1 л., как
мы видели, это противопоставление обеспечивается различием фор-
мантов =ми/=ни, на уровне 2 л. – =р/=д (вэнэко=р ‘собака=твоя’ –
вэнэко=н=д тэва ‘собаки=твоей хвост’). На уровне 3 л. различия нет:
для прямого и для косвенного притяжания используется один и тот
же формант =да, хотя в реальных словоформах омонимия снимает-
ся (вэнэко=да ‘собака=его’ – вэнэко=н=да тэва ‘собаки=его хвост’).
Нужно заметить, что для не-ед. ч. обладаемого различие по 3 л. обес-
печивается противопоставлением формантов =да/=та: вэнэко=н=да
тэва ‘собаки=его хвост’ – вэнэко=хою=та тэваха’ ‘собак=его (дв.)
хвосты (дв.)’ – вэнэку=та тэва’ ‘собак=его (мн.) хвосты (мн.)’15 .

15
Необходимо подчеркнуть, что противопоставление прямого и косвенного при-
тяжания свойственно только самодийским языкам, повторяем, что внешнее выра-
жение этого противопоставления состоит в различном материальном оформлении
случаев, когда обладатель и обладаемое связаны непосредственно (мой отец) и ко-
Категория личной принадлежности в самодийских языках 47
Таким образом, аффиксы личной принадлежности ненецкого
языка могут быть представлены в виде следующей обобщенной си-
стемы:
Прямое притяжание Косвенное притяжание
1 л. =ми =н(и)
2 л. =р =д
3 л. =да =та

Энецкий язык
3.1.
Лично-притяжательная парадигма энецкого языка представ-
лена в табл. 7. Она приводится по данным И. П. Сорокиной,
которые несколько отличаются от данных Г. Н. Прокофьева и

гда они связаны через посредство другого лица или предмета (брат моего отца, дом
моего отца). Во всех финно-угорских языках, имеющих категорию личной принад-
лежности, прямое и косвенное притяжание в лично-притяжательных формах не
различается, ср. фин.:
(1) isä=ni ‘мой отец’ (1a) isä=ni talo ‘дом моего отца’
(2) isä=(si) ‘твой отец’ (2а) isä=si talo ‘дом твоего отца’
Аналогичные примеры могут быть приведены и из других финно-угорских язы-
ков. Самодийские языки дают иную картину, ср. соотносительные ненецкие приме-
ры: (1) нися=ми, (1а) нися=ни харад, (2) нися=р, (2а) нися=н=д харад. Подобного
рода примеры могут быть приведены и из других самодийских языков.
В тюркских, монгольских, тунгусо-маньчжурских, а также палеоазиатских язы-
ках, где выделяется категория личной принадлежности, противопоставления пря-
мого и косвенного притяжания также нет. Особого внимания в этой связи заслу-
живают данные эскимосского языка. Здесь выделяется две лично-притяжательных
парадигмы: (а) для абсолютного падежа, (б) для относительного (родительного)
падежа (его основные функции – оформление имени обладателя в притяжательной
синтагме и субъекта действия при переходном глаголе; иными словами, это сов-
мещающий эргатив). Аффиксами лично-притяжательной парадигмы (б) оформ-
ляются, помимо относительного, также все косвенные падежи [Меновщиков, 1962,
174–194], т. е. парадигма (а) служит для выражения прямого притяжания, пара-
дигма (б) – косвенного притяжания, ср. соотносительные вышеприведенным фин-
ским и ненецким эскимосские примеры:
(1) ата=ка ‘мой отец’ (1а) ата=ма гуйгу ‘дом моего отца’
(2) ата=н ‘твой отец’ (2а) ата=вык гуйгу ‘дом твоего отца’
Таким образом, мы констатируем, что в области разграничения прямого и кос-
венного притяжания самодийские языки обнаруживают явную типологическую
общность с эскимосским языком; интерпретация этого факта не входит в задачи
настоящей работы.
48 И. П. Сорокина, А. П. Володин

Н. М. Терещенко [Прокофьев, 1937в; Терещенко, 1966г]. Результаты


экспериментально-фонетического и морфологического анализа пока-
зали, что в энецком языке имеется только один гортанный смычный
(в терминах Н. М. Терещенко – неназализированный), см. [Глухий,
Сорокина, 1985].
16
Таблица 7.
Лицо-число обладателя
ед. дв. мн.
1 л. =бь, =й =би, =й =ба’, =а’
субъ.
2 л. =р/=л =ри =ра’
ряд
3 л. =ʒа =ʒи =ʒу
ед. ч. 1 л. =бь, =й =би, =й =ба’
облада- объ. ряд 2 л. =д/=т =ди =да’
емого 3 л. =да/=та =ди =ду
1 л. =нь =ни =на’
косв.
2 л. =д/=т =ди =да’
ряд
3 л. =да/=та =ди =ду
1 л. =нь =ни =на’
субъ. и
2 л. =ʒ =ʒи =ʒа’
не-ед. ч. объ. ряд
3 л. =ʒа =ʒи =ʒу
облада-
1 л. =нь =ни =на’
емого косв.
2 л. =т =ти =та’
ряд
3 л. =та =ти =ту

Как и в ненецком языке, лично-притяжательная парадигма энец-


кого состоит из пяти отдельных субпарадигм, противопоставленных
по ед. числу обладаемого (субъектный, объектный и косвенный ря-
ды притяжания) и не-ед. числу обладаемого субъектно-объектный и
косвенный ряды притяжания). Личные формы дв. и мн. числа обла-
дателя маркированы показателями =и (дв. ч.), =а”, =у (мн. ч.); им
16
Ненецкому /в/ (β) в энецком соответствует либо (1) выпадение согласного: нен.
ховопя – эн. коопя ‘женская металлическая подвеска’; либо (2) /б/: нен. нява – эн.
няба ‘заяц’; либо (3) /у/: нен. хада=в – эн. каʒа=у ‘убил=(одного)=я’.
Последние полевые материалы показали, что в лично-притяжательных формах
1 л. ед. ч. субъектного и объектного рядов (ед. ч. обладаемого) иногда появляют-
ся варианты =бь/=у: тыса=бь/тыса=у ‘капля=моя’ (ср. нен. тэса=в). В этой связи
интересно отметить, что соотносительный личный показатель объектного спряже-
ния в энецком языке – всегда =у, в ненецком – =в: ср. эн. каʒа=у – нен. хада=в
‘убил=(одного)=я’ [Сорокина, 2010].
Категория личной принадлежности в самодийских языках 49
противопоставлена нулевая форма ед. ч. обладателя, лицо обладате-
ля выражается следующими формантами:
ед. число обладаемого
1) субъектный ряд: 1 л. =бь, 2 л. =р, 3 л. =ʒa
2) объектный ряд: 1 л. =бь, 2 л. =д, 3 л. =да
3) косвенный ряд: 1 л. =нь, 2 л. =д, 3 л. =да
не-ед. число обладаемого
4) субъектно-объектный ряд: 1 л. =нь, 2 л. =ʒ, 3 л. =ʒа
5) косвенный ряд: 1 л. =нь, 2 л. =т, 3 л. =та.

3.2.
Материальных совпадений личных форм в энецком языке
несколько меньше, чем в ненецком. Совпадают показатели 1 л. субъ-
ектного и объектного рядов (ед. ч. обладаемого): =бь, и не-1 л. объ-
ектного и косвенного рядов (ед. ч. обладаемого): =д, =да соответ-
ственно. Так же, как и в ненецком, совпадают показатели 1 л. кос-
венного ряда для любого числа обладаемого и субъектно-объектного
ряда для не-ед. ч. обладаемого: =нь. Следует отметить и совпадение
формы 3 л. субъектного ряда для любого числа обладаемого: =ʒа.
Личные показатели энецкого языка могут быть сведены в следую-
щие системы (см. табл. 8а, 8б).

Таблица 8а: Ед. ч. обладаемого


субъ. ряд объ. ряд косв. ряд
1 л. бь нь
2 л. р д
3 л. ʒа да

Таблица 8б: Не-ед. ч. обладаемого.


субъ. ряд объ. ряд косв. ряд
1 л. нь
2 л. ʒ т
3 л. ʒа та
50 И. П. Сорокина, А. П. Володин

3.3.
Сопоставление с данными ненецкого языка (табл. 6а) показыва-
ет, что при 3 лице ед. ч. обладаемого, где в ненецком наблюдается
полная омонимия, в энецком субъектному показателю =ʒа противопо-
ставлен =да (объектный и косвенный ряды притяжания). Это связано
с тем, что в энецком языке отсутствуют сочетания типа «сонорный +
смычный», широко распространенные в других самодийских языках.
По этой причине в энецком запрещены морфные стыки типа =м=д,
=м=да, =н=д, =н=да, которые в ненецком обеспечивают дифференци-
ацию разных функциональных рядов личной принадлежности. Ср.
следующие энецкие примеры:
оду=ʒа ‘лодка=его’ (субъектный ряд)
оду=да ‘лодку=его’ (объектный ряд)
оду=да ооту ‘лодки=его часть’ (косвенный ряд)
В этом случае, так же, как и в ненецком, омонимии нет. Субъ-
ектный и объектный ряды различаются на уровне словоформы (с
помощью формантов =ʒа и =да); что же касается противопоставле-
ния материально совпадающих форм объектного и косвенного рядов,
то омонимия между ними разрешается на синтаксическом уровне.
В парадигме не-ед. числа обладаемого (табл. 8б) структурные
противопоставления те же, что и в ненецком (ср. табл. 6б): пока-
затель 1 л. =нь обслуживает все три функциональных ряда притя-
жания, в формах 2 и 3 л. субъектно-объектные показатели =ʒ, =ʒа
противопоставлены показателям косвенного притяжания =т, =та.

3.4.
Обращает на себя внимание материальное расхождение ненецкого
и энецкого показателей 2 и 3 л.: =д/=ʒ, =да/=ʒа. Однако, наряду с
расхождениями, имеются и случаи материального совпадения этих
аффиксов: 2 л. =д/=д, 3 л. =да/=да (ср. табл. 6а,6б и 8а,8б).
Соответствия =д/=д, =да/=да отмечаются в объектном и косвен-
ном рядах притяжания для ед. ч. обладаемого, т. е. там, где в реаль-
ных ненецких словоформах выступают уже упомянутые консонант-
ные сочетания «сонорный + смычный» =мд, =нд, =мда, =нда:
ненецк. энецк.
ŋано=м=д оду=д ‘лодку=твою’ (объектный ряд)
ŋано=н=д оду=д ‘лодки=твоей’ (часть) (косвенный ряд)
Категория личной принадлежности в самодийских языках 51
ненецк. энецк.
ŋано=м=да оду=да ‘лодку=его’
ŋано=н=да оду=да ‘лодки=его’ (часть)

Соответствия =д/=ʒ, =да/=ʒа отмечаются в субъектном ряду при-


тяжания для ед. ч. обладаемого, а также в субъектно-объектном ря-
ду для не-ед. ч. обладаемого, т. е. в тех случаях, когда в реальных
ненецких словоформах показателям =д, =да не предшествуют сонор-
ные =м и =н:
ненецк. энецк.
ŋано=да оду=ʒа ‘лодка=его’ (субъектный ряд ед. ч.
обладаемого)
ŋану=д оду=ʒ ‘лодки=твои’ (субъектно-объектный ряд
не-ед. ч. обладаемого)
Таким образом, налицо различные фонетические ситуации на
стыках морфем. Ненецкие сочетания =мд, =нд дали в энецком дд > д.
При отсутствии подобного консонантного сочетания ненецкому /д/
соответствует энецкий /ʒ/. Отсюда следует вывод, что энецкие аф-
фиксы 2 л. =д, =ʒ, =т по аналогии с ненецким можно рассматривать
как варианты этимологически единой морфемы =д.

3.5.
Энецкие форманты личной принадлежности, как и в ненецком
языке, противопоставляются по признаку «прямое притяжание –
косвенное притяжание». По этому признаку их можно свести к сле-
дующей обобщенной шестичленной системе:
Прямое притяжание Косвенное притяжание
1 л. =бь =нь
2 л. =р =д
3 л. =ʒа =да

Нганасанский язык
4.1.
Лично-притяжательная парадигма нганасанского языка пред-
ставлена в табл. 9. Источник – последнее описание нганасанского
языка [Терещенко, 1979].
52 И. П. Сорокина, А. П. Володин
17
Таблица 9.
Лицо-число обладателя
ед. дв. мн.
1 л. =ми, =в =ми’ =ма”/=ва”
субъ.
2 л. =р, =л =ри’/=ли’ =ра”/=ла”
ряд
3 л. =ʒы =ʒи =ʒыŋ
ед. ч. 1 л. =мә =ми =ми”
облада- объ. ряд 2 л. =тә =тi =ти”
емого 3 л. =ты =тi =тыŋ
1 л. =нә =ни =ны”
косв.
2 л. =тә =тi =ты”
ряд
3 л. =ты =тi =тыŋ
1 л. =не/=ня =ни =нÿ”
субъ. и
2 л. =те/=че =тi =тÿ”/=чÿ”
не-ед. ч. объ. ряд
3 л. =тÿ/=чÿ =тi =тÿŋ/=чÿŋ
облада-
1 л. =нә =ни =ну”
емого косв.
2 л. =тә =тi =ту”
ряд
3 л. =ту =тi =туŋ

Структурная близость лично-притяжательных парадигм нгана-


санского, ненецкого и энецкого языков (ср. табл. 9, 5 и 7) очевидна
и, вероятно, не требует дальнейших комментариев.

17
В отличие от ненецкого и энецкого, где в 1 л. субъектного и объектного ряда
для ед. ч. обладаемого фиксируются варианты нен. =ми, =в, эн. =бь, =й – в нгана-
санском имеется только формант =мә; ср. также ниже данные сельпуксого языка
(табл. 11).
Алломорфы, как и в предыдущих случаях, при анализе показателей лица нами
не учитываются. Некоторые различия, наблюдаемые в личных формантах – =нә,
=не/=ня, =тә, =те/=че – не препятствуют тому, чтобы трактовать их как имеющие
общее происхождение (ср. [Терещенко, 1979, 28]).
Показатели объектного ряда ед. ч. обладаемого в работе Н. М. Терещенко мар-
кированы формантом =м, который отмечается и в ненецком (ср. выше), и имеют
вид: 1 л. =мә, 2 л. =мтә, 3 л. =мты [Терещенко, 1979, 96]. В табл. 9 мы приводим
лично-притяжательные формы соответствующей субпарадигмы без форманта =м.
В формах 2 и 3 л. он отделяется без труда: м=тә, м=ты; в форме 1 л. =мә представ-
ляет собой результат стяжения: м + мә > мә (аналогичная ситуация в ненецком,
см. 2.3.).
Маркера косвенного ряда для ед. ч. обладаемого – =н, отмечаемого в ненецком
языке, в нганасанском нет, как и в энецком.
Категория личной принадлежности в самодийских языках 53

4.2.
Показатели числа обладателя в нганасанском языке в общем
идентичны данным других северно-самодийских языков: ед. ч. ø,
дв. ч. =и18 ; в формах мн. ч. картина несколько сложнее. Для ед. ч.
обладаемого выделяется показатель мн. ч. обладателя =ы”, для
не-ед. ч. обладаемого – ÿ” (субъектно-объектный ряд), =у” (косвен-
ный ряд). Кроме того, в формах 3 л. мн. ч., где наблюдаются от-
клонения и в других северно-самодийских языках (ср. табл. 5 и 7),
в нганасанском отмечается числовой показатель =ŋ не свойственный
ненецкому и энецкому.
Показатели лица обладателя имеют следующий вид:
ед. число обладаемого
1) субъектный ряд: 1 л. =мә, 2 л. =рә, 3 л. =ʒы
2) объектный ряд: 1 л. =мә, 2 л. =тә, 3 л. =ты
3) косвенный ряд: 1 л. =нә, 2 л. =тә, 3 л. =ты
не-ед. число обладаемого
4) субъектно-объектный ряд: 1 л. =не, 2 л. =те, 3 л. =тÿ
5) косвенный ряд: 1 л. =нә, 2 л. =тә, 3 л. =ту.
Эти показатели, аналогично другим северно-самодийским язы-
кам, сводятся в следующие системы:

Таблица 10а: Ед. ч. обладаемого.


субъ. ряд объ. ряд косв. ряд
1 л. мә нә
2 л. рә тә
3 л. ʒы ты

Таблица 10б: Не-ед. ч. обладаемого.


субъ. ряд объ. ряд косв. ряд
1 л. нә
2 л. те тә
3 л. тÿ ту

18
B табл. 9 дв. с. выступает в двух вариантах: /и/ (=ми, =ри, =ни), /i/ (=тi).
Н. М. Терещенко рассматривает /и/ и /i/ как аллофоны одной фонемы [Терещен-
ко, 1979, 27]; поэтому мы считаем возможным рассматривать показатель дв. ч. в
нганасанском как =и.
54 И. П. Сорокина, А. П. Володин

4.3.
В структурном отношении нганасанская система показате-
лей личной принадлежности полностью идентична энецкой (ср.
табл. 8а,8б).
Система лично-притяжательных формантов для не-ед. ч. облада-
емого (табл. 8б), так же, как в ненецком и энецком, вторична по
отношению к аналогичной системе для ед. ч. обладаемого (табл. 8а).
Особенность нганасанского языка состоит в том, что если в ненец-
ком и энецком показатели не-1 л. субъектно-объектного ряда про-
тивопоставляются показателям косвенного ряда по консонантизму
(нен. д/т, да/та, см. табл. 6б; эн. ʒ/т, ʒа/та, см. табл. 8б), здесь эти
показатели противопоставлены по вокализму: 2 л. те/тә, 3 л. тÿ/ту
(табл. 8б).
Выше уже упоминалось, что нганасанский язык, сравнительно с
ненецким и энецким, сохраняет следы более архаичного состояния.
Это проявляется, в частности, во внешнем облике аффиксов личной
принадлежности: нган. =рә – нен., эн. =р; нган. =тә – нен., эн. =д. Из
этого факта следует два вывода: (1) в нганасанском практически не
подверглась разрушению древняя слоговая структура слова CVCV
(ср. выше, пояснения к табл. 5, также сн. 10); (2) в нганасанском
лучше сохранились исконные глухие смычные, ср.:

нен. ŋано=м=да ‘лодку=его’


эн. оду=да (объектный ряд
нган. ŋәндуй=м=тә притяжания)

4.4.
Аналогично ненецким и энецким, нганасанские показатели лич-
ной принадлежности могут быть сведены в шестичленную систему
из трех форм лица, противопоставленных по признаку прямого и
косвенного притяжания:

Прямое притяжание Косвенное притяжание


1 л. =мә =нә
2 л. =рә =тә
3 л. =ʒы =ты
Категория личной принадлежности в самодийских языках 55

О лично-предназначительных формах
5.1.
Прежде чем переходить к анализу лично-притяжательной пара-
дигмы селькупского языка, следует рассмотреть вопрос о лично-
предназначительных формах, выделяемых в северно-самодийских
языках. В работе [Терещенко, 1979], посвященной описанию нгана-
санского языка, эти формы определяются как отдельная категория
имени (дезидератив), наряду с категориями числа, падежа и личной
принадлежности. В более ранних работах по северно-самодийским
языкам специалисты говорят об особом лично-предназначительном
типе склонения, в котором различается три падежа – основной (или
именительный), винительный и незначительный [Прокофьев, 1936;
1937а; 1937б; 1937в; Терещенко, 1947; 1977; Пырерка, Терещенко,
1948]. Иногда это явление трактуется не как особый тип склонения,
а как «лично-предназначительные» формы [Терещенко, 1965, 881;
1966б, 382].

5.2.
Эти формы содержат специальный показатель: нен. =д(а), эн. =ʒ,
нган. =ʒә (фонетические варианты не перечисляются), выражающий
«предназначение обозначенного именем предмета, свойства или дей-
ствия другому лицу» [Терещенко, 1947, 111; ср.: Прокофьев, 1937а,
32]. В именной словоформе этот показатель выступает в непремен-
ном сочетании с лично-притяжательными показателями субъектно-
го ряда («именительный/основной падеж» по Г. Н. Прокофьеву –
Н. М. Терещенко), объектного ряда («винительный падеж», марки-
рованный в ненецком и нганасанском показателем =м) или косвен-
ного ряда (в традиционной терминологии – «родительный падеж»,
маркированный в ненецком показателем =н, а в энецком и нганасан-
ском имеющий нулевую маркировку; эти последние формы определя-
ются как показатели незначительного падежа). Приведем несколько
примеров (ед. ч. обладаемого):

Лично-притяжат. формы Лично-предназначит. формы


‘лодка=моя’ ‘лодка=для=меня’ (субъ.
ряд, 1 л. ед. ч)
нен. ŋано=ми ŋано=да=ми
56 И. П. Сорокина, А. П. Володин
Лично-притяжат. формы Лично-предназначит. формы
‘лодка=моя’ ‘лодка=для=меня’ (субъ.
ряд, 1 л. ед. ч)
эн. оду=й оду=ʒ=уй
нган. ŋәндуй=мә ŋәндуй=че=мә19
‘лодку=твою’ ‘лодку=для=тебя’ (объ. ряд,
2 л. ед. ч.)
нен. ŋано=м=д ŋано=да=м=д
эн. оду=д оду=ʒ=уд
нган. ŋәндуй=м=тә ŋәндуй=че=м=тә
‘лодки=его’ (часть) ‘в качестве лодки=для=него’
(косв. ряд, 3 л. ед. ч.)
нен. ŋано=н=да ŋано=да=н=да
эн. оду=да оду=ʒу=да
нган. ŋәндуй=тә ŋәндуй=че=ту

5.3.
Отдельно следует рассмотреть вопрос о числе в лично-предназна-
чительных формах – речь идет о числе обладаемого, поскольку лицо-
число обладателя выражается лично-притяжательными аффиксами,
в более ранних работах по северно-самодийским языкам [Прокофьев,
1937а; 1937б; 1937в; Терещенко, 1947; Пырерка, Терещенко, 1948]
полная парадигма лично-предназначительного склонения насчиты-
вает 81 форму, т. е. по 27 форм для ед., дв., и мн. числа обладаемого.
В последующих работах [Терещенко, 1965; 1966б; 1966в; 1966г; 1979]
парадигма личного предназначения насчитывает только 27 форм –
для ед. ч. обладаемого. В специальной статье, посвященной катего-
рии личного предназначения, Н. М. Терещенко указывает, что фор-
мы дв. и мн. числа в современных северно-самодийских языках по-
степенно утрачиваются, сохраняясь только в идиолектах носителей
старшего поколения [Терещенко, 1977, 98–99].
Как видно из вышеприведенных примеров, лично-притяжатель-
ные аффиксы, сопровождающие формы личного предназначения,
материально ничем не отличаются от тех, которые были рассмот-
рены нами выше (ср. табл. 5, 7, 9), поэтому с нашей точки зрения
нет достаточных оснований выделять в северно-самодийских языках
19
В нганасанском здесь выступает одна из алломорф аффикса предназначения:
=ʒә/=тә/=че [Терещенко, 1979, 102].
Категория личной принадлежности в самодийских языках 57
категорию личного предназначения, отдельную от категории личной
принадлежности, нашу трактовку показателя личного предназначе-
ния (нен. =д(а), эн. =ʒ, нган. =ʒы) см. ниже.

Селькупский язык
6.1.
Лично-притяжательная парадигма селькупского языка представ-
лена в табл. 11. Она приводится по данным работы [Прокофьева,
1966].
20
Таблица 11.
Лицо-число обладателя
ед. дв. мн.
1 л. =мы, =м/=п =мий/=мый =мыт/=мын
субъектный
2 л. =лы/=л =лий/=лый =лыт/=лын
ряд
3 л. =ты/=т =тий/=тый =тыт/=тын
1 л. =мы, =м/=п =мий/=мый =мыт/=мын
объектный
2 л. =ты =тий/=тый =тыт/=тын
ряд
3 л. =ты =тий/=тый =тыт/=тын
1 л. =ны =ний/=ный =ныт/=нын
косвенный
2 л. =ты =тий/=тый =тыт/=тын
ряд
3 л. =ты =тий/=тый =тыт/=тын

Выше мы уже упоминали о том, что в селькупском языке, в отли-


чие от северно-самодийских языков, число обладаемого в парадигме
личной принадлежности не различается; таким образом, она состоит
20
Обычно для демонстрации конкретного материала мы стремимся привлекать
самые современные публикации, но последняя работа по селькупскуому языку
[Кузнецова и др., 1980], к сожалению, не содержит развернутой парадигмы лично-
притяжательных форм.
Опираясь на данные этой работы, мы сочли возможным сделать в парадигме
Е. Д. Прокофьевой некоторые перестановки вариантов показателей ед. ч. субъект-
ного ряда и 1 л. ед. ч. объектного ряда: в качестве основных вариантов в соот-
ветствии с работой [Кузнецова и др., 1980, 185], нами выбраны морфы =мы, =лы,
=ты, =мы соответственно (см. табл. 11). Морфы =м/=п (1 л. ед. ч. субъектного и
объектного рядов), =л (2 л. ед. ч. субъектного ряда), =т (3 л. ед. ч. субъектного
ряда) представляют, таким образом, дополнительные варианты. Е. Д. Прокофьева
приводит их в обратном порядке: =м, =п, =мы (1 л.), =л, =лы (2 л.), =т, =ты (3 л.)
[Прокофьева, 1966, 401], по-видимому, следуя традиции, установленной Г. Н. Про-
кофьевым (ср. [Прокофьев, 1935, 39; 1937г, 104]).
58 И. П. Сорокина, А. П. Володин

не из 45 форм, как в ненецком, энецком и нганасанском, а только из


27 форм. Число обладаемого различается в селькупском с помощью
стандартных числовых показателей. Это обстоятельство сближает
селькупский с другими финно-угорскими языками, в которых выде-
ляется отчетливый показатель числа обладаемого, и с другой сто-
роны, лично-притяжательные аффиксы селькупского языка делятся
на три субпарадигмы, соответствующие тем же функциональным ря-
дам, что и в северно-самодийских языках.

6.2.
Лично-притяжательные формы могут быть разложены на пока-
затели лица и числа обладателя. Числовые показатели имеют следу-
ющий вид: ед. ч. ø, дв. ч. =ий, мн. ч. =т21 .
Показатели лица имеют следующий вид:

субъ. ряд объ. ряд косв. ряд


1 л. =мы =мы =ны
2 л. =лы =ты =ты
3 л. =ты =ты =ты
Как и в северно-самодийских языках, личные показатели селькуп-
ского языка можно свести в систему, распределяющую их по функ-
циональным рядам (см. табл. 12).

21
В северно-самодийских языках в качестве показателя дв. ч. выделяется =и’
(нен.), =и (эн. и нган.), в селькупском =ий (ср. =iʲ [Прокофьев, 1935, 39]; =ij [Про-
кофьев, 1937г, 104]; =ī͔ [Кузнецова и др., 1980, 185]). Элемент =й в данном случае
восходит к прауральскому показателю дв. числа =j [ОФУЯ, 1974, 223; Кюннап,
1974, 7].
В формах мн. ч. представлены варианты =т/=н (=мыт/=мын, =лыт/=лын и т. д.,
см. табл. 11). Эти варианты являются фонетически обусловленными [Кузнецова
и др., 1980, 143]. Вместе с тем обращает на себя внимание значительное внеш-
нее сходство селькупских лично-притяжательных показателей мн. ч. объектно-
го ряда (=мын, =тын, =тын) с хантыйскими лично-притяжательными показателя-
ми дв. ч. обладателя для ед. ч. обладаемого: =мән ‘наш (дв.)’, =тән ‘ваш (дв.)’,
=тән ‘их (дв.)’ [Терешкин, 1961, 33]. Таким образом, наличие в селькупской лично-
притяжательной парадигме вариантов =мыт/=мын, =тыт/=тын может быть истол-
ковано не только с фонетической точки зрения, но и как возможный результат
селькупско-хантыйских контактов.
Категория личной принадлежности в самодийских языках 59
Таблица 12.
субъ. ряд объ. ряд косв. ряд
1 л. =мы =ны
2 л. =лы =ты
3 л. =ты

6.3.
По структурному типу эта система совпадает с ненецкой (для
ед. числа обладаемого, ср. табл. 6а). Омонимия, наблюдаемая для
форм 3 л. (показатель =ты во всех функциональных рядах), раз-
решается на уровне словоформы с помощью специальных маркеров
функциональных рядов: ø для субъектного ряда, =м для объектного
ряда, =н для косвенного ряда; иными словами, ситуация полностью
аналогична тому, что мы наблюдаем в ненецком. Приведем несколь-
ко примеров22 :
qopy=ty ‘шкура=его’ (субъектный ряд)
qopy=m=ty ‘шкуру=его’ (объектный ряд)
qopy=n=ty ‘шкуры=его’ (часть) (косвенный ряд)
Однако, как явствует из табл. 12, наблюдается также омонимия у
форм 2 и 3 л. (один и тот же показатель =ты в объектном и косвенном
рядах). Для преодоления этой омонимии у ряда основ используется
перегласовка конечного /у/ в /а/ (ср. [Кузнецова и др., 1980, 184–
185]), например:
qop=a=m=ty ‘шкуру=твою’ (объектный ряд)
qop=a=n=ty ‘шкуры=твоей’ (часть) (косвенный ряд)
ср. с примерами форм 3 л., приведенными выше.
Основы другого типа дают омонимичные формы. Так, словофор-
ма qok-ty означает: ‘начальника твоего/его’ (2 или 3 л. ед. ч., объ-
ектн. ряд), ‘начальника=твоего/его’ (вещь) (косвенный ряд).

6.4.
В селькупском, как и в северно-самодийских языках, разли-
чается прямая и косвенная принадлежность. По этому признаку
22
Все селькупские примеры в этом разделе взяты из работы [Кузнецова и др.,
1980, 199]. Сохраняется авторская транскрипция.
60 И. П. Сорокина, А. П. Володин

лично-притяжательные показатели сводятся в аналогичную северно-


самодийским языкам шестичленную систему:
Прямое притяжание Косвенное притяжание
1 л. мы ны
2 л. лы ты
3 л. ты ты

Семантическая структура
категории личной принадлежности
7.1.
Рассмотренный выше конкретный материал самодийских языков
свидетельствует о том, что кардинальным содержательным призна-
ком, положенным в основу категории личной принадлежности, яв-
ляется противопоставление прямого и косвенного притяжания. Это
является существенной типологической особенностью самодийских
языков. Построенные нами результирующие шестичленные системы
личной принадлежности сопоставлены в табл. 13.

Таблица 13.
Ненецкий Энецкий Нганасанский Селькупский
прям. косв. прям. косв. прям. косв. прям. косв.
1 л. ми н(и) бь нь мǝ нǝ мы ны
2 л. р д р ʒ рǝ тǝ лы ты
3 л. да та ʒа да ʒы ты ты ты

Табл. 13 отражает, по сути дела, данные современных само-


дийских языков; это обобщенные данные, так сказать, экстракт
из громоздких многочленных лично-притяжательных парадигм (ср.
табл. 5, 7, 9, 11), но тем не менее здесь не содержится явных эле-
ментов реконструкции некоторого древнего состояния. Базируясь на
имеющихся данных, проведем анализ плана содержания категории
личной принадлежности самодийских языков. По-видимому, целесо-
образно подчеркнуть, что результатом этого анализа будет не уни-
версальная система, а семантическая структура, характерная именно
Категория личной принадлежности в самодийских языках 61
для современных самодийских языков, поскольку исходным матери-
алом анализа служат конкретные данные самодийских языков.

7.2.
Первое, что бросается в глаза при анализе табл. 13 – значитель-
ное или полное материальное сходство показателей 2 л. (косвенное
притяжание) и 3 л. (прямое и косвенное притяжание). Эти формы в
табл. 13 заключены в треугольные рамки. В ненецком языке «тре-
угольник» содержит формы =д/=да/=та, в энецком – =ʒ/=ʒа/=да, в
нганасанском – =тә/=ʒы/=ты, в селькупском – =ты/=ты/=ты. Про-
тивопоставление по лицу – второе-третье – достигается с помо-
щью отсутствия/наличия конечного вокализма: нен. =д/=да(=та), эн.
=ʒ/=ʒа(=да); в нганасанском – за счет изменения качества вокализма
и консонантизма: =тә/=ʒы(=ты). В селькупском различий нет. Про-
тивопоставление внутри 3 л. по признаку «прямое – косвенное притя-
жание» достигается за счет различения по звонкости/глухости: нен.
=да/=та, эн. =ʒа/=да23 , нган. =ʒы/=ты; в селькупском противопостав-
ления снова нет.
Как явствует из сказанного, дифференциация между компонен-
тами, составляющими «треугольники» в табл. 13, колеблется от
полного отсутствия (селькупский) до слабо выраженной (нганасан-
ский) и наконец – до вполне отчетливой (ненецкий и энецкий). Пере-
смотр фонетических приемов, посредством которых достигается эта
дифференциация, показывает, что самая богатая их гамма приме-
нена в энецком (противопоставление по наличию/отсутствию вока-
лизма, т. е. по слоговой структуре, противопоставление по звонко-
сти/глухости, переразложение консонантных сочетаний). Это обсто-
ятельство возвращает нас к выдвинутому И. П. Сорокиной тезису о
том, что из всех самодийских языков наиболее архаичное состояние
сохраняет селькупский, за ним следуют нганасанский и ненецкий;
наибольшее количество фонетических (а следовательно и морфоло-
гических) инноваций наблюдается в энецком языке [Сорокина 1986б;
1990].

23
В энецком языке /ʒ/ соответствует ненецкому /д/, эн. /д/ в =да соответствует
ненецкому /т/ в =та. Звонкость энецких смычных связана с деназализацией соче-
таний типа «сонорный смычный», подробнее: [Сорокина, 2010].
62 И. П. Сорокина, А. П. Володин

7.3.
Наличие в селькупском языке одной морфы (=ты) для 2 л. кос-
венного притяжания и 3 л. прямого и косвенного притяжания позво-
ляет поставить вопрос о том, что во всех самодийских языках ука-
занное противопоставление первоначально не дифференцировалось.
Тем самым мы можем с известной долей уверенности утверждать,
что в «треугольнике» для всех самодийских языков первоначально
существовала некоторая единая форма типа *тV. Эта форма проти-
вопоставлялась трем остальным формам – 1 л. прямого притяжания
(представим ее в обобщенном виде как *мV), 1 л. косвенного при-
тяжания (*нV) и 2 л. прямого притяжания (*р/лV). Таким образом,
шестичленные системы каждого самодийского языка мы можем при-
вести к обобщенной четырехчленной системе для всех самодийских
языков, причем характерно, что противопоставленность по признаку
«прямое – косвенное притяжание» здесь сохранится:

Прямое притяжание Косвенное притяжание


1 л. *мV *нV
2 л. *р/лV *тV24

7.4.
Анализ четырехчленной системы лично-притяжательных аффик-
сов позволяет выделить следующие содержательные противопостав-
ления:
а) мое – не мое. С точки зрения говорящего, это противопоставле-
ние наиболее актуально и выделяется прежде всех других, поэтому
естественно, что и в плане выражения это противопоставление наи-
более отчетливо: мV/нV ‘мое’ – р/лV/тV ‘не мое’.
Значение ‘мое’ в свою очередь разделяется на ‘мое прямое’ – ‘мое
косвенное’: mV – нV. Поскольку противопоставление «прямое – кос-
венное» пронизывает всю парадигму личной принадлежности само-
дийских языков, неудивительно, что прежде всего надо было выра-
зить это противопоставление для значения ‘мое’.
б) мое – твое. Это противопоставление для говорящего столь же
актуально, как и «мое – не мое»: в нем выражена необходимость
24
Подчеркнем еще раз, что данная четырехзначная система – не реконструкция,
а обобщение данных современных самодийских языков.
Категория личной принадлежности в самодийских языках 63
специально выделить предмет, обладателем которого является вто-
рой участник речевого акта, слушающий или собеседник. Значение
‘твое’, актуальное для говорящего, относится к сфере прямого притя-
жания. На важность этого противопоставления (вещь принадлежит
мне – вещь принадлежит тебе) указывает наличие специальной мор-
фемы р/лV, по своему внешнему облику отчетливо выделяемой из
всех других.
Перечисленными противопоставлениями исчерпывается сфера
актуального (с точки зрения говорящего) притяжания. Всем им про-
тивостоит сфера неактуального притяжания. Сюда относятся значе-
ния ‘твое’ (неактуальное для говорящего: вещь принадлежит тебе, но
для меня это не важно – косвенное притяжание), а также значение
‘его’ (вещь не принадлежит ни говорящему, ни собеседнику, а кому-
то третьему). Значение ‘его’ с точки зрения говорящего неактуально
всегда, поэтому и в плане выражения различия между прямым и кос-
венным притяжанием для значения ‘его’ оформляются неотчетливо
или вообще не оформляются (морфема тV).
Сказанное может быть представлено в виде схемы, демонстриру-
ющей семантическую структуру категории личной принадлежности
в самодийских языках (см. табл. 14).

Таблица 14.
говорящий

моё не моё
Сфера
актуального
моё моё твоё притяжания

прям. косв. прям.

твоё его
Сфера
его неактуального
притяжания
косв. прям. косв.
мV нV тV р/лV План выражения
64 И. П. Сорокина, А. П. Володин

Как показывает конкретный материал самодийских языков, бли-


же всего к этой схеме стоит селькупский: его лично-притяжательные
аффиксы практически непосредственно сводятся к суммарной четы-
рехчленной системе, три члена которой относятся к сфере актуаль-
ного притяжания, а четвертый – к сфере неактуального притяжа-
ния. В северно-самодийских языках показатели, относящиеся к сфе-
ре неактуального притяжания, выделились в три материально более
или менее самостоятельных элемента, но эта дифференциация явля-
ется результатом позднейшего развития, и база, на которой разви-
валась эта дифференциация, достаточно очевидна. Учет конкретных
данных северно-самодийских языков во всяком случае не оказывает
принципиального воздействия на результаты семантического анали-
за, суммированные в табл. 17.

К истории формирования системы


лично-притяжательных аффиксов
В уралистике достаточно широко распространено мнение, что
лично-притяжательные аффиксы восходят к личным местоимени-
ям [Майтинская, 1969, 212; ОФУЯ, 1974, 267; Хайду, 1985, 236–237].
Вместе с тем существует и другая точка зрения, в соответствии с ко-
торой лично-притяжательные аффиксы следует возводить не к лич-
ным, а к указательным местоимениям [Серебренников, 1971]. Эти
две точки зрения, в сущности, не противоречат друг другу, так как
данные самодийских языков наглядно демонстрируют, что матери-
ально одни и те же элементы прослеживаются в сфере как личных,
так и указательных местоимений. Эти общие элементы легли в ос-
нову лично-притяжательной парадигмы самодийских языков; более
того, данные, относящиеся к личным и к указательным местоимени-
ям, в известной мере дополняют друг друга [Cорокина, 1984; Cоро-
кина, 2010]. Поэтому, рассматривая вопрос о формировании системы
лично-притяжательных показателей самодийских языков, мы обра-
тимся как к личным, так и к указательным местоимениям.
Категория личной принадлежности в самодийских языках 65

8.1. Личные местоимения


Класс личных местоимений выделяется во всех самодийских язы-
ках, но словоизменение их характеризуется целым рядом специфи-
ческих черт, выделяющих самодийские языки среди уральских. Со-
поставление системы склонения самодийских личных местоимений с
данными других финно-угорских языков специально см. ниже.
Списки самодийских личных местоимений выглядят следующим
образом:
Таблица 15. 25
Ненецкий язык
ед. ч. дв. ч. мн. ч.
1 л. мань мани’ маня”
2 л. пыдар пыдари’ пыдара”
3 л. пыда пыди’ пыдо’

Энецкий язык
ед. ч. дв. ч. мн. ч.
1 л. модь модинь модина’
2 л. у уди уда’
3 л. бу буди’ буду’

Нганасанский язык
ед. ч. дв. ч. мн. ч.
1 л. мəнə ми мыŋ
2 л. тəнə тi тыŋ
3 л. сыты сытi сытыŋ

Селькупский язык
ед. ч. дв. ч. мн. ч.
1 л. мат/ман мэ
2 л. тат/тан тэ
3 л. тəп тəпое қы тəпыт

25
Селькупские личные местоимения даны по работе [Прокофьева, 1966, 404–
405]; тот же список (фактически из семи, а не девяти личных местоимений, как
в северно-самодийских языках, см.: [Прокофьев, 1937г, 108]. В работе [Кузнецова
и др., 1980, 288] наряду с формами дв.-мн. числа mē, tē приводятся редко встре-
чающиеся варианты специальных форм дв. числа: mēqi͔, tēqi͔.
66 И. П. Сорокина, А. П. Володин

Приведенный список свидетельствует, что самодийские личные


местоимения достаточно последовательно конструируются по схеме
«лицо + число». Числовые показатели личных местоимений совпа-
дают с тем, которые были выделены выше, при анализе категории
личной принадлежности: нен. =и’ (дв.), =а”, =о’ (мн.) (ср. 2.2); эн.
=и (дв.), =а’, =у (мн.) (ср. 3.1); нган. =и (дв.), =ыŋ (мн.) (ср. 4.2). В
селькупском картина не столь прозрачна. Отчетливо выделяется по-
казатель мн. ч. =т только в местоимениях 3 л.: тəпыт (ср. 6.2); показа-
тель дв. ч. =ий (ср. там же) менее четко усматривается в форме тəпое
қы ‘они (дв.)’ (ср., впрочем, приведенную в работе [Кузнецова и др.,
1980, 288] соотносительную форму tēpäqi͔, в которой довольно явно
усматривается показатель дв. ч. i͔, ср. также mēqi͔ ‘мы (дв.)’, tēqi͔
‘вы (дв.)’). Однако отмечаемая в селькупском некоторая непоследо-
вательность, по нашему мнению, не препятствует трактовать личные
местоимения этого языка, по аналогии с северно-самодийскими язы-
ками, как построенные по схеме «лицо + число» и, следовательно,
привлекать для дальнейшего анализа личных местоимений только
формы ед. числа.
8.1.2.
Словоизменительную систему личных местоимений ненецкого
языка рассмотрим на материале падежной парадигмы трех форм:
мань ‘я’, пыдар ‘ты’, пыда ‘он’. Эта парадигма приведена в табл. 16.
26
Таблица 16.
Падеж 1 лицо 2 лицо 3 лицо
Имен. мань пыдар пыда
Род. си”йн сит сита
Вин. си”ми сит сита
Д.-напр. (мань) нян(и) (пыдар) нянд (пыда) нянда
М.-тв. (мань) нянан(и) (пыдар) нянанд (пыда) нянанда
Отл. (мань) нядан(и) (пыдар) няданд (пыда) няданда
Прод. (мань) нямнан(и) (пыдар) нямнанд (пыда) нямнанда
26
Родительного падежа Г. Н. Прокофьев и Н. М. Терещенко в своих ранних ра-
ботах не выделяют, ср. [Прокофьев, 1936, 55; 1937а, 36; Терещенко, 1947, 141;
Пырерка-Терещенко, 1948, 364] – согласно этим источникам, родительного паде-
жа либо вообще нет, либо его форма совпадает с формой именительного падежа.
Только в работе [Терещенко, 1965, 892] упоминается форма «родительного паде-
жа» си”йн и т. д. Родительным падежом эта форма не является, поскольку не
передает притяжательного значения. Для его выражения имеются лично-притя-
жательные аффиксы; кроме того, возможны сочетания форм именительного паде-
Категория личной принадлежности в самодийских языках 67
Уже беглый взгляд на эту таблицу позволяет заметить, что ненец-
кие личные местоимения морфологически неоднородны. В имени-
тельном падеже выступают слова, имеющие каждое свой корень (на-
зовем его вслед за К. Е. Майтинской номинативным корнем), в ро-
дительном и винительном падежах этим словам противопоставлены
формы с другим корневым элементом – си= (назовем его неноми-
нативным корнем); этот последний, как видим, оформляется лично-
притяжательными показателями, которые известны из предыдущего
изложения (см. табл. 5). Наконец, в локативных падежах выступают
аналитические конструкции, состоящие из соответствующего номи-
нативного корня и послелога ня, осложненного падежными показате-
лями (в усеченных формах) и лично-притяжательными аффиксами
косвенного ряда27 . Словоизменительная система послелога ня пред-
ставляет собой застывшие локативные формы, которые ничем не от-
личаются от форм любого другого послелога, ср. нен.:
Нян(и) ‘ко мне’ – хоба нян(и) ‘на шкуру=мою’ – хоба ни ‘на шку-
ру’;
нянан(и) ‘у меня’ – хоба нинан(и) ‘на шкуре=моей’ – хоба нин ‘на
шкуре’;

жа с существительными в соотносительных лично-притяжательных формах: мань


нися=ми ‘мой отец’ (букв. ‘я отец=мой’), пыдар нися=р ‘твой отец’ и т. д., где лич-
ные местоимения выступают в роли притяжательных (ср. также сельк. ma ola=m
‘мой отец’, букв. ‘я отец=мой’ [Кузнецова и др., 1980, 288]).
Формы, определяемые в табл. 16 как формы родительного падежа, употребля-
ются в конструкциях типа си”йн то”лаха ‘подобный мне’, сит то”лаха ‘подобный
тебе’, сита то”лаха ‘подобный ему’ и т. д., то же в энецком (см. [Терещенко, 1966б,
384; 1966г, 448]).
Элементы аналитических конструкций, составляющих формы косвенных паде-
жей, заключены в скобки – в знак того, что они могут опускаться.
27
Морфологический сегмент ня=, положенный в основу словоизменения личных
местоимений в косвенных падежах, этимологически, по-видимому, представляет
собой послелог (нен. ня=, эн. нэ=, нган. на=) со значением направления в сторону
говорящего, собеседника или предмета речи (к). В энецком языке этот морфологи-
ческий сегмент уже не функционирует в качестве послелога, выступая только как
элемент аффиксов пространственных падежей. Вышеупомянутое пространствен-
ное значение в энецком взял на себя послелог деʒ ‘к’. В ненецком и нганасанском
ня еще функционирует как послелог, ср. его отложительную форму: нен. няд, нган.
натэ ‘от кого-л., чего-л.’ [Сорокина, 1984; 2010]. В селькупском послелога с корнем
ня не существует. Элемент *=na/*=nä, прослеживаемый по всем финно-угорским
языкам, имел значение статического локатива и послужил основой для формиро-
вания локативных падежей многих финно-угорских языков (ср. [ОФУЯ, 1974, 247
и сл.]).
68 И. П. Сорокина, А. П. Володин

нядан(и) ‘от меня’ – хоба нидан(и) ‘от шкуры=моей’ – хоба нид


‘от шкуры’;
нямнан(и) ‘по мне’ – хоба нямнан(и) ‘по шкуре=моей’ – хоба нямна
‘по шкуре’.
8.1.3.
Таким образом, система личных местоимений ненецкого языка
строится на противопоставлении номинативных и неноминативных
корней: ма=нь ‘я’ – си=”йн ‘не=я’ (ср. пыдар ‘ты’ и си=т ‘не=ты’, пыда
‘он’ – си=та ‘не=он’). Здесь мы снова видим проявление уже упомя-
нутого противопоставления «прямое – косвенное». Такая же картина
наблюдается в энецком языке: противопоставлены два корня – номи-
нативный мV ‘я’ и неноминативный сV ‘не=я’; в косвенных падежах
выступают аналогичные ненецкому аналитические конструкции с по-
слеложным элементом но [Терещенко, 1966г, 447]. По современным
полевым данным, в энецком зафиксирована также другая парадигма
личных местоимений. В этой парадигме номинативные корни проти-
вопоставлены неноминативному корню во всех падежах (за исклю-
чением дательного), ср. словоизменительные формы 1 л.:
Имен. модо ‘я’
Винит. сий ‘меня’
Дат. нэнь ‘ко мне’
Местн. сихонэнь ‘у меня’
Отлож. сихозунь ‘от меня’
Прод. сионэнь ‘по мне’

8.1.4.
В нганасанском языке склонение личных местоимений «по сути
дела отсутствует» [Терещенко, 1979, 163]. Неноминативного корня
нет. В косвенных падежах выступают аналитические конструкции с
номинативными корнями (которые факультативно могут опускать-
ся, как в ненецком и энецком) и с послелогом на. Послелог на прини-
мает усеченные падежные формы и лично-притяжательные показа-
тели косвенного ряда. Отсутствие свойственного ненецкому и энецко-
му неноминативного корня связано с тем, что в нагнасанском лучше
всего сохранились корни личных местоимений, которые восходят к
древней уральской системе: *m, *t, *s (см. список нганасанских ме-
стоимений).
Категория личной принадлежности в самодийских языках 69
8.1.5.
В селькупском языке противопоставление номинативного корня
типа мV неноминативному корню типа cV наблюдается только для
1 и 2 л., ср.:
1 л. man ‘я’ ši͔m ‘меня’
2 л. tan ‘ты’ ši͔nty ‘тебя’
В 3 л. этого противопоставления нет: təp ‘он’ – təpyn ‘его’. В
косвенных падежах выступают номинативные местоименные корни с
соответствующими падежными показателями [Кузнецова и др., 1980,
289]. Следует заметить, что приводимые в этой работе падежные
формы Instr., Car. и Transl. представляют собой т. н. падежи вто-
ричного образования. Четвертый из косвенных падежей, Dat.-All.,
относится к числу первичных, но характеризуется нестандартными
аффиксами.
Специалисты по селькупскому языку отмечают, что количество
падежей у личных местоимений (семь) вдвое меньше, чем у су-
ществительных (четырнадцать) [Кузнецова и др., 1980, 288]. Эта
«ущербность» компенсируется широким использованием аналитиче-
ских конструкций, состоящих из номинативных корней личных ме-
стоимений и различных послелогов, например, mat cargäk ‘при мне’,
təpyn mypyn ‘у него’ и т. д. Таким образом, можно констатировать,
что система словоизменения личных местоимений в селькупском ни-
чем принципиально не отличается от северно-самодийских языков.
8.1.6.
Анализ систем личных местоимений самодийских языков приво-
дит к выводу, что существенной чертой этих систем является проти-
вопоставление двух типов корней: номинативного (прямого) и нено-
минативного (косвенного)28 . Номинативные корни противопоставле-

28
К. Е. Майтинская строит следующую типологию способов словоизменения лич-
ных местоимений для финно-угорских языков [Майтинская, 1969а, 190]: а) личные
местоимения принимают падежные окончания (фин. mina ‘я’ – minulla ‘у меня’,
sina ‘ты’ – sinulla ‘у тебя’; венг. ő ‘он’ – őt ‘его’, ők ‘они’ – őket ‘их’ и т. д.; в само-
дийских языках к этому способу словоизменения могут быть отнесены только неко-
торые селькупские формы: man ‘я’ – matqäk ‘(ко) мне’, ср. 8.1.5.); б) личные ме-
стоимения принимают лично-притяжательные окончания соответствующего лица
(венг. én ‘я’ – engem ‘меня’; удм. ti̮n ‘ты’ – ti̮ni̮d ‘тебя’ и т. д.; в самодийских язы-
ках этот способ у номинативных корней не отмечается, но присущ неноминативным
корням типа cV, ср. 8.1.2., 8.1.3., 8.1.5.); в) личные местоимения принимают лично-
70 И. П. Сорокина, А. П. Володин

ны друг другу по лицам; так, корень мV во всех самодийских языках


ассоциирован с 1 лицом, ср. 8.1.1. Неноминативный (или косвенный)
корень cV сам по себе к лицу безразличен. Для того, чтобы слово-
формы с этим корнем различались по лицам, необходимо сочетание
его со специальными личными показателями, см. табл. 17:
Таблица 17.
1 лицо 2 лицо 3 лицо
Ненецкий язык
ма=нь пыда=р пыда
aa !!
aa !!
си=
!! aa
!! aa
си=”йн си=т си=та
си=”ми
притяжательные окончания в сочетании с падежными (венг. mi ‘мы’ – mi=nk=et
‘нас’, где =nk – лично-притяжательный показатель, ср. сн. 7, =(e)t – показатель
аккузатива; подобные структуры отмечены в марийском и эрзя-мордовском; в са-
модийских языках этот способ не отмечается); г) формы косвенных падежей об-
разуются супплетивно, т. е. не от корня местоимения в основном падеже; к корню
косвенного падежа присоединяются лично-притяжательные показатели соответ-
ствующего лица (венг. én ‘я’ – benne=m ‘во мне’ – vele=m ‘со мной’ – nala=m ‘у
меня’ и т. д.; отмечается также в мордовских языках). Этот способ может быть
отчасти сопоставлен с самодийскими формами типа нен. нян(и) ‘(ко) мне’, нянд
‘(к) тебе’, нянда ‘ему, к нему’; но отчасти также с ненецкими формами типа си”ми
‘меня’, сит ‘тебя’, сита ‘его’. Дело в том, что в приведенных выше венгерских при-
мерах супплетивные корни восходят к показателям пространственных падежей
(в большинстве случаев наблюдается полное материальное совпадение тех и дру-
гих); в ненецких же примерах в первом случае в качестве супплетивного корня
выступает послелог, в во втором – специальный неноминативный корень личного
местоимения. Первичное сопоставление систем словоизменения личных местоиме-
ний в самодийских языках и в венгерском (венгерская система склонения личных
местоимений характеризуется как «весьма своеобразная», см. [ОФУЯ, 1974, 289])
наводит на мысль о существенной общности между ними; однако углубленный ана-
лиз свидетельствует, что эта общность не так уж велика. В самодийских языках в
косвенных падежах вместо личных местоимений выступают послелоги, осложнен-
ные падежными и лично-притяжательными формантами; в венгерском – почти то
же самое, однако дополнение падежной парадигмы личных местоимений за счет
послелогов с соответствующими лично-притяжательными аффиксами характер-
но вообще для всех финно-угорских языков (ср. [Майтинская, 1969а, 190–191]). В
этом отношении самодийские языки обнаруживают общность с финно-угорскими.
Но ни в одном финно-угорском языке не отмечается противопоставления номи-
нативных и неноминативных корней личных местоимений, это свойственно всем
самодийским языкам, кроме нганасанского.
Категория личной принадлежности в самодийских языках 71
Таблица 17.
1 лицо 2 лицо 3 лицо
Энецкий язык
мо=дь у бу
aa !!
aa !!
си=
!! aa
!! aa
си=нь си=т си=та
си=й
Селькупский язык29
ma=n ta=n tǝp
b ""
bb "
ši
"" b
" bb
ši͔=m ši͔=nty tǝpyn

Из табл. 17 видно, что личные показатели, которыми снабжен


неноминативный корень си=, для ненецкого =(й)н, =т, =та, для энец-
кого =нь, =т, =та – материально совпадают с лично-притяжатель-
ными показателями косвенного ряда в этих языках (ср. табл. 5, 7).
Кроме того, неноминативный корень си= сочетается и с другим пока-
зателем 1 л. – нен. =ми, эн. =й, сельк. =m, который является лично-
притяжательным показателем объектного ряда (ср. табл. 5, 7, 11).
Это противопоставление возникло, по-видимому, позднее, в связи с
развитием субъектно-объектных отношений и необходимостью выде-
лить прямой объект.
Поскольку, как было уже сказано, наиболее важным при фор-
мировании категории личной принадлежности было противопостав-
ление «мое – не мое» – специальные лично-притяжательные формы
для прямого и косвенного объекта были выработаны только для 1
лица, тогда как для не-1 лица формы прямого и косвенного объекта
материально совпадают:
1 л. 2 л. 3л
прямой объект =м(и)
=д =да
косвенный объект =н(и)

29
Форма т. н. «родительного падежа» в селькупском от неноминативного корня
si не образуется [Кузнецова и др., 1980, 289], поэтому здесь формы с показателем
=н, как в ненецком и энецком языках.
72 И. П. Сорокина, А. П. Володин

Показаны форманты ненецкого языка, но и во всех других само-


дийских языках система та же, ср. табл. 6а, 8а, 10а, 12.
Личные показатели неноминативного местоименного корня си=
послужили основой для формирования по крайней мере двух функ-
циональных рядов притяжания – объектного и косвенного. Дальней-
шее усложнение лично-притяжательной парадигмы за счет форм для
дв. и мн. числа обладателя осуществлялось по схеме «лицо + число»;
по этой же схеме строятся и личные местоимения самодийских язы-
ков (ср. 8.1.1).

8.1.7.
В табл. 17 не приводятся данные нганасанского языка, т. к. в этом
языке не выделяется неноминативный корень типа cV. Анализируя
личные местоимения нганасанского языка, Н. М. Терещенко пишет,
что они «более или менее свободно разлагаются на составные части:
на корневую морфему и лично-притяжательный формант родитель-
ного падежа (т. е. косвенного ряда притяжания — А. В., И. С.) со-
ответствующего лица и числа. <…> Вполне очевидно, что корневая
морфема этих местоимений была односложной. Особенно полно про-
изводный характер прослеживается у местоимений третьего лица»
[Терещенко, 1979, 166].
Указанное разложение на односложный корень и лично-притя-
жательный аффикс выглядит следующим образом:
мǝ=нǝ ‘я’
тǝ=нǝ ‘ты’
сы=ты ‘он’
Правые (аффиксальные) компоненты обнаруживают сходство с
личными показателями неноминативного корня cV (ср. табл. 17); что
касается левых (корневых) компонентов, то они, материально полно-
стью совпадая с прауральской системой личной принадлежности (ср.
[Хайду, 1985, 236–237]), по-видимому, послужили базой для форми-
рования субъектного ряда притяжания. Исключение здесь составля-
ет только сы=, корневой элемент 3 л. Среди лично-притяжательных
аффиксов самодийских языков следов его не сохранилось. С извест-
ной долей уверенности можно предположить, что этот корень, со-
хранив в нганасанском свое первоначальное значение 3 л., в других
самодийских языках был переосмыслен как неноминативный место-
именный корень cV (ср. 8.1.6).
Категория личной принадлежности в самодийских языках 73

8.1.8.
Как уже было сказано, нганасанская система личных местоиме-
ний полностью сохранила первоначальные общеуральские противо-
поставления: m= 1 л., t= 2 л., s= 3 л. В селькупском они сохранены
менее отчетливо: m= 1 л. – t= не-1 л. Номинативные корни личных
местоимений не-1 л. в ненецком и энецком представляют собой ре-
зультат позднейшего независимого развития: нен. пыдар ‘ты’, пы-
да ‘он’ восходят к полнозначному слову пыд (восточный диалект —
пыхыд) ‘туловище’ (ср. [Терещенко, 1965, 892], также [Майтинская,
1969а, 45]); энецкие у ‘ты’, бу ‘он’ являются заимствованиями из
кетского30 .
Сохранившиеся в других самодийских языках первообразные ме-
стоимения 1 л., как и в нганасанском, вполне явственно делятся на
корневой и аффиксальный элемент: нен. ма=нь, эн. мо=дь, сельк.
ma=n. Можно полагать, что корневой элемент ма= отошел к систе-
ме субъектного притяжания, тогда как аффиксальный элемент –
к системе косвенного притяжания. Из таблиц 5, 7, 9, 11 (ср. также
табл. 17) видно, что показатель 1 л. =мV относится не только к субъ-
ектному, но и к объектному ряду притяжания. Это свидетельствует
о том, что данный показатель противопоставляется показателю 1 л.
=нV как показатель прямого притяжания – показателю косвенного
притяжания (ср. 7.3).

Указательные местоимения
8.2.1.
Набор указательных местоимений в самодийских языках доста-
точно богат и детализирован по степени удаленности от говоряще-
го и по иным семантическим параметрам. Сопоставительный анализ
данных самодийских языков с точки зрения происхождения лично-
притяжательных формантов позволяет со всей определенностью под-
твердить, что упомянутая ранее точка зрения во всяком случае не
противоречит первой, основанной на том, что лично-притяжатель-
ные форманты происходят от личных местоимений.

Ср. кетск. у ‘ты’, бу ‘он’ [Крейнович, 1968, 461]. Характерно, что в энецких
30

диалектах бай и маду личные местоимения 3 л. не совпадают, ср. данные диалекта


маду: модь ‘я’, у ‘ты’, нитодо/иноро ‘он’.
74 И. П. Сорокина, А. П. Володин

Согласно разработанной К. Бругманном концепции типов указа-


ния, которую излагает в своей книге о местоимениях К. Е. Майтин-
ская, одним из главных противопоставлений следует считать оппози-
цию «сферы Я» (ближний) «сфере ТОТ» (не-Я, дальний или невиди-
мый) [Майтинская, 1969а, 65]. На материале финно-угорских языков
К. Е. Майтинская показывает, что как личные, так и указательные
местоимения, относящиеся к «сфере Я» (указание на близкое рассто-
яние), содержат компонент =m, который в самодийских указатель-
ных местоимениях не прослеживается, т. к. он, по-видимому, утра-
чен [Майтинская, 1969б, 242]. Последнее утверждение не совсем точ-
но. Указательные местоимения самодийских языков содержат ком-
понент =м, указывающий на «сферу Я»; ему противопоставляется
компонент =т («сфера не-Я»). Приведем конкретные примеры:

Нганасанский язык
ǝмǝ, ǝмты ‘этот (здесь)’ тǝтi ‘тот’
ǝмние ‘этот (чуть дальше)’ тане ‘тот (дальний)’
амдÿмǝ ‘этот ближний’ такǝ ‘вон тот (на который указывают)’

Ненецкий язык
тям’ ‘вот этот’ тикы ‘тот (о котором идет речь)’
такы ‘тот (на который указывают)’

Селькупский язык
tam ‘этот здeсь, вот этот’ to, tol', tonna ‘тот, этот там, вон тот’

Все приведенные выше указательные местоимения, означающие


‘этот’ (ближний, здесь, т. е. относящийся к «сфере Я») содержат
упомянутый элемент =м; все местоимения, означающие ‘тот’ (даль-
ний, там, т. е. относящийся к «сфере не-Я») – содержат =т. Наибо-
лее яркую картину дает нганасанский язык; на противопоставление
корней ǝм=/ам= и тǝ=/та= указывает и Н. М. Терещенко [Терещенко,
1979, 170]. В ненецком и селькупском отмечаемое противопоставле-
ние прослеживается не столь отчетливо. Так, в ненецком отмечается
местоимение тюку ‘этот’, относящееся к «сфере Я», но не содержа-
щее элемента =м; в селькупском противопоставляются местоимения
na ‘этот (о котором шла речь)’ – ti͔na, ti͔nana ‘тот (о котором шла
речь)’. Примеры можно было бы умножить, но в этом, пожалуй, нет
необходимости. Приведенный материал достаточно недвусмысленно
указывает на то, что противопоставление =м (я) / =т (не=я) в само-
Категория личной принадлежности в самодийских языках 75
дийских языках прослеживается и что эти форманты могли послу-
жить основой для формирования парадигмы личной принадлежно-
сти31 .

8.2.2.
Сделанный нами анализ личных и указательных местоимений са-
модийских языков позволяет выдвинуть достаточно убедительные,
по нашему мнению, утверждения о происхождении трех основных
морфем, составляющих категорию личной принадлежности: мV (1 л.,
прямое притяжание), нV (1 л., косвенное притяжание), тV (не-1 л.).
Однако этих морфем было выделено нами четыре (см. 7.3). Вне рас-
смотрения осталась морфема р/лV (2 л., прямое притяжание). Дан-
ные современных самодийских языков не дают возможности с уве-
ренностью утверждать что-либо об ее происхождении, однако неко-
торая гипотеза может быть высказана, и наталкивает на эту гипотезу
материал селькупских указательных местоимений.
Среди этих местоимений выделяется пара ylna, yltam ‘вот этот,
вон тот, этот твой’. Авторы последнего описания селькупского языка
специально отмечают, что данное местоимение, «как правило, сопро-
вождается указанием на предмет; обычно служит для того, чтобы
подчеркнуть связь предмета с собеседником, близость его к собесед-
нику» [Кузнецова и др., 1980, 293–294]. Этот комментарий отчетливо
свидетельствует, что местоимение уlna, yltam относится к сфере со-
беседника, т. е. к «сфере ТЫ» (по К. Бругманну, см. [Майтинская,
1969а, 51]). В этом местоимении содержится компонент =l, кото-
рый может быть возведен к =л(ы) (селькупский) / =р(э) (северно-
самодийские языки) – форманту 2 л. прямого притяжания.
Следует также иметь в виду, что формант =р, помимо своих лич-
но-притяжательных функций, служит также для выражения опре-
деленности [Терещенко, 1965, 879], ср. ненецкий контекст:
Вэсако1 пухуцянда’2 яха3 хэвхана4 илевэхэ’5 .
Старик1 со=старухой2 жили5 около4 реки3 .
Ноб”1 мэва’2 вэсакор3 пин’4 тарпы”5 .
Однажды1,2 тот=старик3 вышел5 на=улицу4 .

В энецком языке противопоставление =м/=т в сфере указательных местоиме-


31

ний не усматривается (ср. чики ‘этот’, эки ‘тот’), однако упомянутые элементы
прослеживаются в системе наречий, частиц и послелогов.
76 И. П. Сорокина, А. П. Володин

Ср. также энецкий контекст:


Мэнсихи1 бусихи2 но3 дирибихи4 .
Жили-были4 старик2 со3 старухой1 .
Кутуйхун1 бусир2 деха3 бар4 ни5 кани6 .
Однажды1 тот=старик2 пошел6 на5 берег4 реки3 .
Очевидно, что в вышеприведенных примерах слова, осложненные
аффиксом =р, никак не имеют значения ‘твой’, приписанного этому
аффиксу в табл. 5 и 7. Этот формант выступает здесь по сути дела
как определенный артикль. Если учесть, что у селькупского место-
имения ylna, yltam имеется значение указания на предмет, то не
трудно связать это значение со значением определенности, прису-
щим аффиксу =р/лV. Значение 2 л. прямого притяжания развилось
у этого аффикса, по-видимому, параллельно со значением определен-
ности. Оба эти значения представляются весьма тесно связанными,
если вспомнить, что с морфемой =р/лV ассоциировано значение не
‘(всякий) твой’, а ‘именно твой’, входящее в самодийских языках в
сферу актуального притяжания (см. табл. 14).

Связь лично-притяжательных аффиксов


с личными показателями глагола
9.1.
Категория лица в самодийских языках свойственна как глаголу,
так и имени, что выражается не только в наличии у имени катего-
рии личной принадлежности, но и в материальном совпадении по-
казателей лица у глагола и имени. Исследователи самодийских язы-
ков, давно отметившие этот факт, указывают на него в обобщающих
работах и в описаниях отдельных языков. Вот как пишет об этом
Н. М. Терещенко применительно ко всей самодийской группе: «Лич-
ные суффиксы субъектного спряжения присоединяются не только
к глагольным, но и к именным основам, если имя в предложении
выполняет роль сказуемого. Личные форманты объектного спряже-
ния материально совпадают с лично-притяжательными суффиксами
имен» [Терещенко, 1966а, 368].
Категория личной принадлежности в самодийских языках 77
Ср. следующее высказывание, относящееся к одному из самодий-
ских языков – селькупскому: «Следует отметить формальную бли-
зость глагольных окончаний первой серии окончаниям предикатив-
ных форм имени, а второй серии – окончаниям посессивных форм
имени» [Кузнецова и др., 1980, 234]32 .
Из приведенных цитат явствует, что речь идет о материальном
совпадении двух глагольных парадигм лица с показателями лица
у имени: парадигмы субъектного спряжения (которая здесь не рас-
сматривалась, поскольку наша тема – имя, а не глагол) и парадиг-
мы объектного спряжения (она же – парадигма личной принадлеж-
ности, составляющая предмет настоящей работы). Эти совпадения
представляют собой два принципиально разных случая, что необхо-
димо подчеркнуть специально.

9.2. Субъектное спряжение


Ограничимся минимумом примеров из одного языка – ненецкого:
то=дм’ ‘я пришел’ нися=дм’ ‘я отец’
то=н ‘ты пришел’ нися=н ‘ты отец’
то=ø ‘он пришел’ нися=ø ‘он отец’
Этот случай, достаточно широко известный не только из само-
дийских и финно-угорских, но также и из палеоазиатских языков,
едва ли корректно трактовать как материальное совпадение личных
парадигм имени и глагола. В данном случае перед нами налицо спря-
жение имени. Формы типа нися=дм’ функционируют в предложе-
нии как предикаты, иными словами, имя фактически превращается
в глагол.

9.3. Объектное спряжение


В этом случае есть основания говорить о материальном совпа-
дении личных парадигм: имея одни и те же аффиксы, ни имя не
становится глаголом, ни глагол не становится именем – что не менее
важно иметь в виду. Имя в лично-притяжательной форме является
одним из актантов предиката, глагол в объектной форме является
финитным глаголом, т. е. выполняет функцию независимого преди-
ката.

32
В терминах авторов, «глагольные окончания первой серии» – показатели субъ-
ектного типа спряжения, второй серии – объектного типа спряжения.
78 И. П. Сорокина, А. П. Володин

Напомним, что категория личной принадлежности в самодийских


языках разделяется на три функциональных ряда – субъектный, объ-
ектный и косвенный – каждый из которых имеет собственную субпа-
радигму (см. 1.2). Материальное совпадение с личными показателя-
ми объектного спряжения обнаруживает субпарадигма субъектного
ряда. Правда, это справедливо только для ед. ч. обладаемого, что
в глаголе соответствует ед. числу объекта. При не-ед. числе обла-
даемого с личными показателями объектного спряжения совпадают
лично-притяжательные формы субъектно-объектного ряда (субпара-
дигма 4, см. табл. 5). Таким образом, личная парадигма объектного
спряжения в самодийских языках состоит из 18 форм – девять для
ед. ч. объекта (что соответствует в лично-притяжательной парадиг-
ме ед. числу обладаемого) и девять для не-ед. ч. объекта (соответ-
ственно обладемого). Различие по числу (двойств./множеств.) как в
именной, так и в глагольной парадигмах обеспечивается с помощью
стандартных числовых показателей33 .
Приводя примеры, ограничимся личными формами ед. ч. обла-
дателя, что для глагола соответствует ед. числу деятеля (субъекта
действия).

Ненецкий язык Энецкий язык


Ед. ч. обладаемого (объекта)
1 л. ңано=в оду=й ‘лодка=моя’
2 л. ңано=р оду=р ‘лодка=твоя’
3 л. ңано=да оду=ʒа ‘лодка=его’
Не-ед. ч. обладаемого (объекта). Дв. число
1 л. ңано=хою=н оду=хи=нь ‘лодки=мои2 ’
2 л. ңано=хою=д оду=хи=ʒ ‘лодки=твои2 ’
3 л. ңано=хою=да оду=хи=ʒа ‘лодки=его2 ’
Не-ед. ч. обладаемого (объекта). Мн. число
1 л. ңан=у=н од=и=нь ‘лодки=мои’
2 л. ңан=у=д од=и=ʒ ‘лодки=твои’
3 л. ңан=у=да од=и=ʒа ‘лодки=его’

33
В селькупском языке, где число обладаемого в лично-притяжательной пара-
дигме не различается (см. табл. 11), личная парадигма объектного спряжения на-
считывает девять форм, совпадающих с показателями субпарадигмы субъектного
ряда. Число объекта (для имени – обладаемого) различается специальными чис-
ловыми показателями.
Категория личной принадлежности в самодийских языках 79

Ненецкий язык Энецкий язык


Ед. ч. обладаемого (объекта)
1 л. хада=в каʒа=у34 ‘убил=(одного)=я’
2 л. хада=р каʒа=р ‘убил=(одного)=ты’
3 л. хада=да каʒа=ʒа ‘убил=(одного)=он’
Не-ед. ч. обладаемого (объекта). Дв. число
1 л. хада=ңа=хаю=н 35 каʒа=хи=нь ‘убил=(двоих)=я’
2 л. хада=ңа=хаю=д каʒа=хи=ʒ ‘убил=(двоих)=ты’
3 л. хада=ңа=хаю=да каʒа=хи=ʒа ‘убил=(двоих)=он’
Не-ед. ч. обладаемого (объекта). Мн. число
1 л. хада=я=н каʒ=ы=н ‘убил=(многих)=я’
2 л. хада=я=д каʒ=ы=ʒ ‘убил=(многих)=ты’
3 л. хада=я=да каʒ=ы=ʒа ‘убил=(многих)=он’

Аналогичные примеры можно было бы привести также из нгана-


санского и селькупского языков, но мы полагаем, что и этих доста-
точно для того, чтобы убедиться: лично-притяжательные показате-
ли имени существительного и личные показатели объектного (или, в
иных терминах, определенного) спряжения глагола – одни и те же.

9.4.
Этот факт отмечается во всех финно-угорских языках, которые
имеют категорию личной принадлежности и объектное спряжение,
т. е. в угорских и мордовских. Констатируя этот факт, финноугро-
веды интересуются прежде всего его генетическим аспектом: их за-
нимает проблема происхождения объектного спряжения, и, исследуя
ее, они почти единодушно сходятся на том, что глагольные аффик-
сы происходят от лично-притяжательных аффиксов имени [ОФУЯ,
1974, 321]. Иначе говоря, утверждается первичность именной формы
относительно глагольной; концепция эта дискуссионная, но вдавать-
34
Наблюдаемое в 1 л. несовпадение лично-притяжательного показателя и гла-
гольного показателя рассматривалось выше (3.1., пояснения к табл. 7). Упомяну-
тое там наличие форм типа тэса=у ‘капля=моя’/каʒа=у ‘убил=одного=я’ свиде-
тельствует о том, что языковая система стремится к выравниванию имеющегося
несоответствия.
35
Морфологический сегмент =ңa, выделяемый в глагольных формах, Н. М. Те-
рещенко трактует как компонент показателя дв. ч., ср.: «в объектном спряжении в
личную глагольную форму включается показатель числа объекта: суффикс =х=ю,
=ңахаю для двойственного числа» [Терещенко, 1966б, 385].
80 И. П. Сорокина, А. П. Володин

ся в дискуссию мы не будем. В связи с материальным совпадением


личных показателей имени и глагола следует обратить внимание на
еще одну типологическую особенность самодийских языков.
В составе категории личной принадлежности выделяется самосто-
ятельная субпарадигма косвенного притяжания. Личные показатели
косвенного ряда также прослеживаются в глагольных формах. Но, в
отличие от притяжательных аффиксов субъектного ряда, показате-
ли косвенного ряда обслуживают не финитные, а инфинитные фор-
мы глагола (имена действия, супин, деепричастия, причастия), т. е.
формы, которые функционируют в предложении как зависимый пре-
дикат. Этот факт, конечно, отмечается в конкретных описаниях са-
модийских языков, но не получает, по нашему мнению, необходимой
интерпретации. Связано это с проблемой сложного предложения в
самодийских языках (см. [Терещенко, 1973, 297 и сл.]) и соответствен-
но с трактовкой вышеперечисленных инфинитных форм глагола как
предикатов, хотя бы и зависимых (ср. в этой связи [Сорокина, 1981;
1985; 1986а]). Факт материального совпадения личных показателей
косвенного ряда у имени и зависимого предиката у глагола имеет
принципиальное значение. Приводя примеры, ограничимся, как и в
предыдущем случае, формами ед. ч. обладателя (что соответствует
ед. ч. субъекта действия у глагола), однако позволим себе привлечь
материал всех четырех самодийских языков.
Ненецкий язык. В качестве примера зависимого предиката взята
«условная форма деепричастия» [Терещенко, 1966б, 389] с показате-
лем =б”(на)36 :
1 л. ңано=н(и) ‘лодки=моей’ (часть)
2 л. ңано=н=д ‘лодки=твоей’ (часть)
3 л. ңано=н=да ‘лодки=его’ (часть)
1 л. то=б”на=н(и) ‘когда я пришел’
2 л. то=б”на=н=д ‘когда ты пришел’
3 л. то=б”на=н=да ‘когда он пришел’
Энецкий язык. В качестве примера зависимого предиката взято
имя действия с показателем =о:
1 л. оду=нь ‘лодки=моей’ (часть)
2 л. оду=д ‘лодки=твоей’ (часть)
3 л. оду=да ‘лодки=его’ (часть)
36
В более ранних работах по ненецкому Н. М. Терещенко называет эту форму
условной формой герундия (см., напр., [Терещенко, 1947, 230]).
Категория личной принадлежности в самодийских языках 81
1 л. то=о=нь ‘когда я пришел’
2 л. то=о=д ‘когда ты пришел’
3 л. то=о=да ‘когда он пришел’
Нганасанкий язык. В качестве примера зависимого предиката
взята форма супина с показателем =нагǝ [Терещенко, 1979, 272]:
1 л. ңǝндуй=нǝ ‘лодки=моей’ (часть)
2 л. ңǝндуй=тǝ ‘лодки=твоей’ (часть)
3 л. ңǝндуй=ты ‘лодки=его’ (часть)
1 л. басу=нагǝ=нǝ ‘охотиться=чтобы=я’
2 л. басу=нагǝ=тǝ ‘охотиться=чтобы=ты’
3 л. басу=нагǝ=ты ‘охотиться=чтобы=он’
Селькупский язык. В качестве примера зависимого предиката
взято имя действия с показателем =ptä [Кузнецова и др., 1980, 251]:
1 л. qopa=ny ‘шкуры=моей’ (кусок)
2 л. qopa=n=ty ‘шкуры=твоей’ (кусок)
3 л. qopa=n=ty ‘шкуры=его’ (кусок)
1 л. qenty=ptä=ny ‘пока=ехал=я’
2 л. qenty=ptä=n=ty ‘пока=ехал=ты’
3 л. qenty=ptä=n=ty ‘пока=ехал=он’

Приведенные примеры, по-видимому, достаточно убедительно по-


казывают: лично-притяжательные аффиксы субъектного ряда (пря-
мое притяжание) в глаголе обслуживают объектное спряжение (глав-
ный предикат), лично-притяжательные аффиксы косвенного ряда
обслуживают в глаголе зависимый предикат37 .

37
Небезынтересно сопоставить материал самодийских языков с соответственны-
ми данными финно-угорских (и не только финно-угорских) языков. Лично-при-
тяжательные аффиксы имени (если они есть) обслуживают инфинитные формы
глагола, выступающие в роли зависимого предиката, ср. фин. talo=ni ‘дoм=мой’ –
juoda=kse=ni ‘чтобы=пил=я’ (инфинитная форма) – judo=e=ssa=ni ‘пока=пил=я’
(инфинитная форма), то же для 2 л.: talo=si – juoda=kse=si – juod=e=ssa=si и т. д.
Таким образом, имеется две личных парадигмы: А. парадигма финитного гла-
гола, обслуживающая независимый предикат. Неглагольная основа, сочетаясь с
этими личными аффиксами, становится сама независимым предикатом, т. е. гла-
голом (ср. 9.2). Б. парадигма лично-притяжательных форм – или личных форм
зависимого предиката. Подобное распределение характерно не только для финно-
угорских, но также для тюркских, тунгусо-маньчжурских, монгольских и других
языков, имеющих категорию личной принадлежности.
82 И. П. Сорокина, А. П. Володин

9.5.
Итак, лично-притяжательные формы всех функциональных ря-
дов притяжания в самодийских языках являются одновременно па-
радигмами глагольных форм.
В распределении разных субпарадигм личной принадлежности
между формами независимого и зависимого предиката еще раз про-
является противопоставление «прямой – косвенный», пронизываю-
щее всю грамматическую систему самодийских языков. Правда, мы
говорили все время о субъектном ряде (субпарадигма 1, см. 2.1.) и
косвенном ряде (субпарадигма 3) (для не-ед. числа обладаемого –
это субпарадигмы 4 и 5 соответственно). Не рассматривалась суб-
парадигма 2, которая во всех самодийских языках выделяется как
функциональный ряд объектного притяжания. Она как будто бы не
имеет связи с системой глагольного словоизменения. Но это не так.
Субпарадигма объектного ряда не имеет собственного выражения.
При не-ед. числе обладаемого она полностью совпадает с субъектным
рядом, почему мы и объединили их в одну субпарадигму субъектно-

Однако есть финно-угорские языки, где у глагола выделяется второй тип спря-
жения – объектный или определенный (мордовские и угорские языки). В этих
языках лично-притяжательная парадигма типа Б обслуживает не только зави-
симый предикат, но и объектное спряжение, т. е. независимый предикат, ср.
венг. ház=a=m ‘дом=мой’ – talál=o=m ‘нахожу=(это одно)=я’ (независимый пре-
дикат) – menne=m (kell) ‘идти=мне (надо)’ (зависимый предикат), то же для 2 л.;
ház=a=d – talál=o=d – menne=d kell и т. д. В самодийских языках объектное спря-
жение также имеется, но противопоставление зависимого и независимого преди-
ката обеспечивается морфологически с помощью парадигм косвенного и прямого
притяжания соответственно.
Типологическое сходство с самодийскими языками обнаруживает эскимосский,
на что было уже указано выше в сн. 15 (2.5). В описании эскимосского языка
констатируется, что лично-притяжательные аффиксы «для абсолютного падежа»
(т. е. аффиксы прямого притяжания) «структурно и семантически совпадают с
субъектно-объектными показателями прямо-переходных глаголов, но по функции
отличаются от последних» [Меновщиков, 1962, 176]. Иными словами, они ведут
себя так же, как аффиксы прямого притяжания в самодийских языках. Следу-
ет ожидать, что лично-притяжательные аффиксы «для относительного падежа»
(т. е. аффиксы косвенного притяжания) должны обслуживать формы зависимого
предиката. Это отмечается не у всех форм зависимого предиката (Г. А. Меновщи-
ков называет их деепричастиями), но у некоторых, например, личные показате-
ли деепричастия предшествующего действия на =я/=йа, =ся [Меновщиков, 1967,
147 и сл.] совпадают с лично-притяжательными аффиксами «для относительно-
го падежа», ср.: пана=ма ‘копья=моего’ (древко) – таги=я=ма ‘когда=пришел=я’,
пана=вык ‘копья твоего’ (древко) – таги=я=вык ‘когда пришел ты’ и т. д.
Категория личной принадлежности в самодийских языках 83
объектного ряда (субпарадигма 4, ср. табл. 5, 7, 9). Что же касается
ед. числа обладаемого, то формы 1 л. в объектном ряду совпадают
с соотносительными формами субъектного ряда (ср. нен. =ми, =в),
формы не-1 л. – с соотносительными формами косвенного ряда (ср.
нен. =д 2 л., =да 3 л.). Остается еще многократно упоминавшийся
показатель 2 л. =р/лV, который для всех самодийских языков, су-
дя по данным табл. 5, 7, 9, 11, является аффиксом исключительно
субъектного ряда.
Однако факты языка показывают, что аффикс =р/лV не специ-
ально субъектный, а субъектно-объектный, как и аффикс 1 л. =мV.
Словоформы с этим показателем выступают не только как подле-
жащее, но и как прямое дополнение, ср. нен. Вэнэкор ңэдад ‘Со-
баку=свою (букв. твою) отпусти’. Сказанное справедливо не только
для ненецкого, но и для других самодийских языков. Тем самым ка-
тегория личной принадлежности, где традиционно выделяется три
функциональных ряда притяжания (субъектный, объектный и кос-
венный) – фактически включает два ряда: прямое притяжание (субъ-
ект и прямой объект) и косвенное притяжание (косвенный объект).
Противопоставление «прямой – косвенный» проходит через систему
как имени, так и глагола.
В соответствии с этим парадигма категории личной принадлеж-
ности в самодийских языках включает две субпарадигмы – функ-
циональные ряды прямого и косвенного притяжания. Именно так
обстоит дело в селькупском языке. В северно-самодийских языках,
где морфологически различается ед. и не-ед. число обладаемого, ко-
личество субпарадигм возрастает до четырех.

Литература
Беккер Э. Г. Категория падежа в селькупском языке. Томск, 1978.
Глухий Я. А., Сорокина И. П. О гортанном смычном в энецком языке //
Структура языка и языковые изменения. М., 1985. С. 55–62.
Кузнецова А. И., Хелимский Е. А, Грушкина Е. В. Очерки по селькупскому
языку. М., 1980.
Крейнович Е. А. Кетский язык // Языки народов СССР. Т. 5. М., 1968.
С. 453–473.
Кюннап А. Ю. Склонение и спряжение в самодийских языках. Автореферет
докт. диссертации. Тарту, 1974.
Майтинская К. Е. Венгерский язык. М., 1955.
Майтинская К. Е. Местоимения в языках разных систем. М., 1969.
84 И. П. Сорокина, А. П. Володин

Майтинская К. Е. К вопросу о генетической связи финно-угорских (ураль-


ских указательных и личных местоимений) // Советское финно-
угроведение. 1969. № 4. С. 237–242.
Меновщиков Г. А. Грамматика языка азиатских эскимосов. Ч. 1. М.–Л.,
1962.
Меновщиков Г. А Грамматика языка азиатских эскимосов Ч. 2. Л., 1967.
Основы финно-угорского языкознания (Вопросы происхождения и разви-
тия финно-угорских языков). М., 1974.
Основы финно-угорского языкознания (Прибалтийско-финские, саамский
и мордовские языки). М., 1975.
Основы финно-угорского языкознания (Марийский, пермские и угорские
языки). М., 1976.
Прокофьев Г. Н. Селькупская грамматика. Л., 1935.
Прокофьев Г. Н. Самоучитель ненэцкого языка. М.–Л., 1936.
Прокофьев Г. Н. Ненецкий (юрако-самодийский) язык // Языки и письмен-
ность народов Севера. Ч. 1. Л., 1937а. С. 5–53.
Прокофьев Г. Н. Нганасанский (тавгийский) диалект // Языки и письмен-
ность народов Севера. Ч. 1. Л., 1937б. С. 53–75.
Прокофьев Г. Н. Энецкий (енисейско-самоедский) диалект // Языки и пись-
менность народов Севера. Ч. 1. Л., 1937в. С. 75–91.
Прокофьев Г. Н. Селькупский (остяко-самоедский) язык // Языки и пись-
менность народов Севера. Ч. 1. Л., 1937г. С. 91–124.
Прокофьева Е. Д. Селькупский язык // Языки народов СССР. Т. 3. М.,
1966. С. 396–415.
Пырерка А. П., Терещенко Н. М. Русско-ненецкий словарь. М., 1948.
Ромбандеева Е. И. Мансийский (вогульский) язык. М., 1973.
Серебренников Б. А. К проблеме происхождения притяжательных суффик-
сов в тюркских и уральских языках // К семидесятилетию А. А. Рефор-
матского. М., 1971. С. 277–282.
Сорокина И. П. Основные звуковые соответствия как отличительный при-
знак энецкого языка от языка ненцев // XV конференция по финно-
угроведению. Петрозаводск, 1973. С. 67–70.
Сорокина И. П. Функции локативных падежей в энецком языке // Склоне-
ние в палеоазиатских и самодийских языках. Л., 1974. С. 254–260.
Сорокина И. П. Зависимые предикаты с падежными формантами в энецком
языке // Сб. науч. тр. СО АН СССР. Новосибирск, 1981. С. 138–148.
Сорокина И. П. Пространственные послелоги в энецком языке // Пробле-
мы этногенеза и этнической истории самодийских народов. Омск, 1983.
С. 73–78.
Сорокина И. П. Послелоги энецкого языка // Советское финно-угроведение.
1984. № 2. С. 118–123.
Категория личной принадлежности в самодийских языках 85
Сорокина И. П. Полипредикативные конструкции с послелогами в энецком
языке // Сб. науч. тр. СО АН СССР. Новосибирск, 1985. С. 139–149.
Сорокина И. П. Полипредикативные конструкции с именами действия, при-
частиями, деепричастиями // Структурные типы синтетических поли-
предикативных конструкций в языках разных систем: Коллективная
монография. Новосибирск, 1986а.
Сорокина И. П. Категория притяжательности в энецком языке // Сб. науч.
тр. СО АН СССР. Новосибирск, 1986б. С. 61–76.
Сорокина И. П. Типология функционирования притяжательных суффиксов
в самодийских языках // Всесоюзная конференция по лингвистической
типологии. М., 1990. С. 154–156.
Сорокина И. П. Энецкий язык. СПб., 2010.
Терёшкин Н. И. Очерк диалектов хантыйского языка. Ч. 1. Ваховский диа-
лект. М., 1961.
Терещенко Н. М. Очерк грамматики ненецкого языка. Л., 1947.
Терещенко Н. М. Материалы и исследования по языку ненцев. М.–Л., 1956.
Терещенко Н. М. Ненецко-русский словарь. М., 1965.
Терещенко Н. М. Самодийские языки // Языки народов СССР. Т. 3. М.,
1966а. С. 363–375.
Терещенко Н. М. Ненецкий язык // Языки народов СССР. Т. 3. М., 1966б.
С. 376–395.
Терещенко Н. М. Нганасанский язык // Языки народов СССР. Т. 3. М.,
1966в. С. 416–438.
Терещенко Н. М. Энецкий язык // Языки народов СССР. Т. 3. М., 1966г.
С. 438–457.
Терещенко Н. М. К генезису частей речи // Вопросы теории частей речи.
Л., 1968. С. 292–300.
Терещенко Н. М. К генезису лично-предназначительных (дезидеративных)
форм северносамодийских языков // Труды по финно-угроведению.
№ 4. Вопросы истории и строя уральских языков. Тарту, 1977. С. 95–105.
Терещенко Н. М. Нганасанский язык. Л., 1979.
Хайду П. Уральские языки и народы. М., 1985.
Хакулинен Л. Развитие и структура финского языка. М., 1953.
Чернецов В. П. Мансийский (вогульский) язык // Языки и письменность
народов Севера. Ч. 1. М.–Л., 1937. С. 163–192.
Штейниц В. К. Хантыйский (остяцкий) язык // Языки и письменность на-
родов севера. Ч. 1. М.–Л., 1937. С. 193–228.
Языки народов СССР. Т. 3. Финно-угорские и самодийские языки. М., 1966.
Castrén M. A. Grammatik der Samojedischen Sprachen. SPb., 1857.
Penttilä A. Suomen kielioppi. Helsinki; Porvoo, 1957.
Вопросы уралистики 2014. Научный альманах. — СПб., 2014. — С. 86–115.

Ю. В. Норманская | Москва
Названия оружия
в прасамодийском языке*
Лексическая реконструкция названий материальной культуры –
область малоисследованная и имеющая ярко выраженную специфи-
ку. При работе с лексической областью, например, названий частей
тела, мы имеем дело с одинаковым объектом исследования у носи-
телей любого языка, который по-разному может члениться на фраг-
менты в зависимости от лексического состава семантического поля,
ср. [Дыбо, 1996]. При работе с названиями природного окружения,
наоборот, объект номинации значительно различается и зависит от
географии проживания носителей того или иного языка [Норман-
ская, Дыбо, 2010]. Экстралингвистические данные в этом случае лег-
ко привлечь, поскольку в настоящее время информация об услови-
ях природного окружения носителей современных языков легко до-
ступна в научной биологической литературе. Гораздо более сложно
обстоит дело с объектами материальной культуры. Особенно это ка-
сается тех областей, которые в результате научно-технического про-
гресса принципиально изменились. Самобытные предметы вооруже-
ния, которые широко использовались до появления огнестрельного
оружия, в настоящее время практически вышли из употребления.
Тот факт, что не для всех предметов вооружения, названия которых
имеют этимологию, реконструирована технология их изготовления,
конечно, затрудняет работу. Например, рефлексы названия стрелы с
железным острием ПС *teke сохранились только в ненецком и сель-
купском языках, а в энецком и нганасанском отсутствуют. Если бы у
нас были точные сведения о специфике стрел у всех самодийских на-
родов, мы могли бы выяснить, является ли причиной отсутствия ре-
флексов ПС *teke в энецком и нганасанском то, что такие стрелы не
употребительны, или технология их изготовления отличается. Или
другой пример: ПС название топора *pecV в северно-самодийских
языках вытеснено эвенкийским заимствованием, и не ясно, связано
ли это с изменением технологии изготовления топоров у северных
самодийцев? К сожалению, в настоящее время большинство таких
*
Работа выполнена в рамках проекта РГНФ «Реконструкция названий оружия
в алтайских и уральских языках», № 11-04-00049а.
Названия оружия в прасамодийском языке 87
вопросов не имеют ответов, потому что комплекс традиционного во-
оружения современных самодийцев в большинстве случаев состоит
из лука, стрел, копья и ножа. Тем более в такой ситуации становят-
ся важными данные лингвистической реконструкции, поскольку они
позволяют в какой-то степени реконструировать одну из основных
областей материальной культуры, выдвинуть предложения о специ-
фике комплекса вооружения самодийцев в зависимости от сохране-
ния vs. исчезновения того или иного рефлекса.
Интересен анализ названий материальной культуры и для изуче-
ния древних контактов. Заимствования и определение их направле-
ния позволяют выявить, какие племена имели более развитое произ-
водство, уточнить данные о торговых взаимодействиях.
Реконструкция названий оружия весьма важна также для вери-
фикации соотнесения праязыков и древних культур, поскольку ору-
жие хорошо представлено в археологических раскопках. Для праса-
модийского языка это является особенно важным и непростым по
следующим причинам. В [Хелимский, 2000] указывается, что суще-
ствуют две идентификации самодийцев, с одной стороны, с насе-
лением кулайской культуры V в. до н. э. – III в. н. э. в Среднем
Приобье [Чиндина, 1984], с другой стороны, с населением тагарской
культуры VIII в. до н. э. – I в. н. э. в Минусинской котловине [Ва-
децкая, 1986]. Е. А. Хелимский совершенно справедливо указывает
на то, что тагарцы скорее относятся к алтайскому этнокультурному
кругу, но он подчеркивает важный фактор, который противоречит
идентификации самодийцев с населением кулайской культуры. У са-
модийцев реконструируется оленеводческая терминология, которая
свидетельствует о развитом оленеводстве: ПС *tˈe̮ə̇ ‘олень’ [Janhunen,
1977, 74] < ПУ *tewV ‘лось, олень’ [UEW, 522], ПС *korå ‘самец,
олень-бык’ [Janhunen, 1977, 74], ПС *cərkəj-/*cɜrkɜ- ‘теленок оле-
ня’ [Janhunen, 1977, 31–32], ПС *je̮kcä ‘самка оленя’ [Janhunen, 1977,
41], ПС *ńǝmńV ‘олень-самец второго-третьего года жизни’ < ТМ
*ńamńa- ‘ездить верхом’. Интересно отметить, что большинство по-
ловозрастных названий оленей не имеют этимологии, а это являет-
ся доказательством отсутствия оленеводства у уральцев и возник-
новения его только на самодийском уровне. Отсутствие очевидных
источников заимствований для этих слов косвенно подтверждает,
что оленеводческий промысел у самодийцев не был заимствован, а
был изобретен самостоятельно. Однако, Е. А. Хелимский, ссылаясь
на [Чиндина, 1984; Вадецкая, 1986], указывает, что оленеводство как
88 Ю. В. Норманская

у кулайцев, так и у тагарцев отсутствовало. Этот факт долго не поз-


волял надежно идентифицировать самодийцев с населением какой-
либо культуры. В статье [Дыбо, Норманская, 2011] было предложено
некоторое лингвистическое обоснование археологической гипотезе о
связи самодийцев и культуры Усть-Полуя.
Дело в том, что после публикации работы [Федорова, 2003] счи-
тается бесспорным отождествление кулайской культуры и поселе-
ний Усть-Полуя (городищ, найденных в середине прошлого века
на территории Салехарда в Нижнем Приобье), но до начала работ
Ямальской археологической экспедиции на памятнике среди иссле-
дователей существовало убеждение, что основным видом транспорта
населения региона в усть-полуйское время была собачья упряжка.
Н. В. Федоровой и ее последователям удалось доказать, что уже в
это время активнее всего использовалась оленья упряжка и нарты
[Федорова, 2000]. В коллекции Усть-Полуя есть деревянный полоз
нарты, наконечники хорея, а также другие костяные предметы, ко-
торые можно считать деталями оленьей упряжи: части наголовника
(11 экз.), блоки, пуговицы. Эти открытия доказали существование
транспортного оленеводства уже начиная с конца I тыс. до н. э. у
населения Усть-Полуя, в состав которого входили кулайцы.
Таким образом, получилось, что новейшие достижения археоло-
гов находятся в полном соответствии с данными лингвистической
реконструкции и доказывают, что самодийцев следует отождеств-
лять с населением кулайской культуры, которая протянулась в V в.
до н. э. – III в. н. э. от Среднего до Нижнего Приобья (район Са-
лехарда) и явилась очагом активного бронзолитейного промысла и
зарождения транспортного оленеводства.
Но в работах археологов показано, что кулайская и усть-
полуйская культуры не являются «односоставными». Как отмеча-
ется в [Могильников, Кулай], население кулайской культуры боль-
шинство исследователей считают самодийским, но в в западной ча-
сти ее ареала предполагается существование угорских групп. Усть-
полуйская культура, по мнению В. А. Могильникова, генетически
относится к предкам обских угров, в ареал которых в I в. до н. э.
проникают самодийцы из Среднего Приобья [Могильников, У.-П.].
Таким образом, данные лингвистической реконструкции в этой си-
туации приобретают особую важность, поскольку археологи не могут
надежно сказать, какие предметы вооружения, найденные в выше-
Названия оружия в прасамодийском языке 89
перечисленных культурах, принадлежали самодийским этническим
группам, а какие – обско-угорским.
Таким образом, ясно, что работа по изучению названий матери-
альной культуры и, в особенности, названий оружия должна вестись
на стыке лингвистики, этнографии и археологии. К сожалению, в на-
стоящее время, как было сказано выше, этнографические данные во
многом утрачены, а археологические, наоборот, нуждаются в даль-
нейших исследованиях. Что касается изученности археологических
находок вооружения в культурах, которые связываются с самодий-
скими племенами, они полно описаны лишь для селькупов эпохи
средневековья в монографии [Соловьев, 1987]. В этой книге подробно
написано, на какой стоянке найдены те или иные предметы воору-
жения. И мы можем сопоставить указанные стоянки с территориями
проживания предков современных селькупов или обских угров. Для
северно-самодийских культур такой информации у нас нет. Посколь-
ку, как указывается в [Брусницина, 2000], из средневековых культур
полярной Западной Сибири наиболее исследованными можно счи-
тать только памятники зеленогорского (VI–VII века) и кинтусовско-
го-сайгатинского (X–XIV века) круга, быть может, от того, что та
и другая культуры связаны с мощными волнами заселения заполяр-
ных регионов и соответственным увеличением количества памятни-
ков. Другие периоды средневековой истории северной зоны Нижнего
Приобья еще ждут своих открытий, но и в материалах, посвящен-
ных уже описанным памятникам мы не нашли достаточного объема
информации о комплексе вооружения.
Исходя из специфики материала изложение в настоящей статье
строится следующим образом. Сначала для того или иного вида во-
оружения приводятся все прасамодийские и прасеверносамодийские
этимологии, затем дается информация по наличию и особенностям
конструкции этого оружия в усть-полуйской, кулайской и селькуп-
ской средневековой, в частности, релкинской, см. [Релк. культ.], и, по
возможности, в случае принципиального отличия указываются осо-
бенности оружия у носителей современных самодийских языков. На
основании собранных данных по археологии и этнографии мы попы-
тались уточнить семантику прасамодийских названий вооружения и
причины их сохранения vs. исчезновения в языках-потомках.
Специально подчеркнем, что фонетическая и семантическая ре-
конструкция названий оружия выполнена с помощью сравнительно-
исторического метода. За каждым предложенным сближением двух
90 Ю. В. Норманская

и более названий оружия стоит долгий и кропотливый труд, но зато


степень их надежности высока, поскольку они строятся на полностью
верифицируемом, практически математическом сравнении лексиче-
ских данных современных языков. Для самодийских языков в насто-
ящее время в трудах Ю. Янхунена, Е. А. Хелимского, Т. Миколы и
других ученых разработана система соответствий между фонемами
современных языков. Для тех случаев, когда, например, одной сель-
купской фонеме могут соответствовать две разных фонемы в нгана-
санском языке, практически во всех случаях найдены правила рас-
пределения, то есть описаны позиции, когда в современном языке
возникает особая фонема, или, наоборот, две праязыковые фонемы
совпадают. Таким образом, мы в настоящее время с математической
точностью можем сказать, какие слова в современных самодийских
языках восходят к одному праязыковому корню или основе, а ка-
кие – к разным. Соответственно, когда разработаны четкие правила
соотнесения звуковых оболочек слов, важно проанализировать и со-
отношение значений рефлексов одного прасамодийского слова в со-
временных самодийских языках, и если значения в них различаются,
то выявить, какое значение было в праязыке. В монографии «Тезау-
рус. Лексика природного окружения в уральских языках» [Норман-
ская, Дыбо, 2010] был разработан подробный алгоритм семантиче-
ской реконструкции. На основании последовательного применения
этого алгоритма мы уточнили значение ряда названий прасамодий-
ского оружия.
В рамках иследования нам удалось несколько увеличить коли-
чество восстановленных для прасамодийского языка слов, по срав-
нению со словарем прасамодийского языка, изданным в 1977 году
финским исследователем Ю. Янхуненом [Janhunen, 1977]. Эта воз-
можность появилась благодаря тому, что за последние тридцать лет
появилось много новых словарных материалов по современным са-
модийским языкам. В первую очередь, это полевые записи Е. А. Хе-
лимского, который составил словари по энецкому, нганасанскому и
северно-селькупскому языку, насчитывающие более 7–10 тысяч сло-
воформ каждый. Эти словарные материалы общедоступны на сайте
http://www.uni-hamburg.de/ifuu/helimski.html. Помимо этого, важ-
нейшим источником по южно-селькупским диалектам является сло-
варь [Быконя, 2005], появился и ряд менее крупных, но очень акку-
ратных словарей по самодийским языкам [Alatalo, 2004; Костеркина
и др., 2001; Helimski, 1997; Helimski, Kahrs, 2001; Katzschmann, 1990]
Названия оружия в прасамодийском языке 91
и др. В настоящее время практически все самодийские языки, за
исключением ненецкого, находятся в угрожаемом положении, коли-
чество носителей, хорошо владеющих этими языками, чрезвычайно
мало (в частности, осталось только несколько десятков носителей
энецкого языка и менее десяти носителей южно-селькупских диалек-
тов). Даже самые лучшие знатоки этих языков в качестве основно-
го языка общения используют русский. Таким образом, все большее
значение приобретает изучение архивных материалов по самодий-
ским языкам, собранных учеными в XIX – середине XX столетий,
когда носителей самодийских языков и диалектов было значитель-
но больше и уровень их владения языком был гораздо выше. Как в
нашей стране, так и за рубежом существуют огромные, далеко не в
полном объеме обработанные архивы, в первую очередь, материалы
Дульзона, Кастрена и других исследователей. Частично эти данные
уже были изданы, но тщательная проверка архивов позволяет вы-
явить многочисленные лакуны в изданиях и доказывает необходи-
мость более тщательной обработки архивных данных и введения их
в научный оборот.
Ниже сближения, предложенные нами, выделены полужирным
шрифтом. Рядом с праформами приводится значение, уточненное
по сравнению с [UEW; Janhunen, 1977] в результате применения ал-
горитма семантической реконструкции, описанного в [Норманская,
Дыбо, 2010].

Меч

ПС *palV ‘меч’ < ПУ *palV ‘длинная палка’ [UEW, 352] > хант. paḷ
(V Vj.), pali (O) ‘пика для охоты на медведя’, манс. pāl χāĺjiw (LO)
‘шест для того, чтобы погонять ездовых оленей, изготовленный из
половины ствола березы’.
нен. т. палы ‘меч, сабля’ [Терещенко, 1965, 439]; энец. B falli ‘тун-
гусский меч’; сельк. об. Ч пальмо ‘пика’ [Быконя, 2005, 179].
А. Е. Аникин не исключает, что сельк. об. Ч пальмо ‘пика’ заим-
ствовано из рус. диал. пальма ‘холодное оружие, рогатина’ [Аникин,
1997, 458]. Но поскольку этимология русского слова ясна не до кон-
ца, сравнение селькупского слова с другими северно-самодийскими
формами представляется фонетически и семантически надежным.
В обосновании нуждается лишь сельк. формант -мо, который может
быть истолкован как суффикс, ср., например, аб/в- ‘покормить’ ∼ об.
92 Ю. В. Норманская

Ч абармо, об. С авармо ‘приманка’. Учитывая приемлемую с точки


зрения фонетики и семантики прасамодийскую этимологию, которая
предлагается для селькупского слова, мы скорее предполагаем, что
русское слово, у которого нет надежной этимологии, было заимство-
вано из селькупского языка.
Усть-полуйская культура (прасамодийцы?). В раскопках найдены
короткие мечи.
Кулайская культура (прасамодийцы?). Как отмечает А. И. Соло-
вьев [Соловьев, Кулай.], короткие мечи у кулайцев были очень попу-
лярны и в целом соответствовали техническим достижениям соседей
(тюрок и саргатов). Они совершенствовались в соответствии с из-
менчивой модой степного мира: ковались из железа и имели прямое
перекрестие. Навершия выполнялись в форме кольца, разведенных
вверх и в стороны от стержня рукояти усиков или половинки дуги с
поднятыми вверх концами. В качестве используемого материала по
большей части выбиралась бронза. Конструкция мечей указывает на
влияние кочевого мира, но влияние настолько переработанное, что
кулайские мечи вполне можно считать оригинальными изделиями.
Селькупы средневековья. Рефлекс рассматриваемого слова име-
ет в селькупском языке значение ‘пальма; типичный рубильный нож,
насаживающийся на длинный деревянный стержень и использовав-
шийся как наиболее универсальное колюще-рубящее орудие’. Как
отмечается в [Соловьев, 1987], по имеющимся археологическим ма-
териалам весьма затруднительно определить тип некоторых ножей,
однако сравнение с образцами недавнего этнографического прошло-
го позволяет со значительной долей уверенности трактовать их как
наконечники пальмы. В пользу этого свидетельствуют декоративное
оформление клинка, ширина и вес полотна, допускающие эффектив-
ный рубящий удар. Очевидно, самые длинные и массивные образцы
ножей такого типа, лезвие которых достигает 43 см, также могли ис-
пользоваться в качестве наконечника пальмы. Время их появления
определить затруднительно. Можно лишь сказать, что на памятни-
ках I – начала II тыс. они пока не обнаружены. С известной долей
условности можно считать, что распространение они получают не
ранее XIII–XIV вв.
Таким образом, становится ясно, что селькупская пальма появ-
ляется достаточно поздно (во II тыс. н. э.), то есть, это значение у
селькупского слова – инновация, а на прасамодийском уровне *palV
Названия оружия в прасамодийском языке 93
имело значение ‘меч’. С чем связано это изменение значения, произо-
шедшее в селькупском языке?
Как указывается в [Соловьев, 1987], мечи встречаются в захоро-
нениях рассматриваемого периода. В частности, по материалам мо-
гильников, принадлежащих к Парабельской коллекции, соотносимой
с местами проживания праселькупов, известны 3 экземпляра мечей
(рис. 1). Размеры: 65–89, 75х3,5–4,5 см. Сечение варьирует от лин-
зовидного к ромбовидному. Рабочая часть образована двумя парал-
лельными сторонами, плавно переходящими в острие в последней
трети длины, с плечиками.

Рис. 1: Мечи. 2, 4–7 – Парабельская коллекция [Соловьев, 1987].


Но важно отметить, что дата этих мечей не выходит за пределы
VII в.! Это время в лесной полосе Западной Сибири ознаменовано по-
явлением новых форм клинковидного оружия и постепенным отка-
зом от старых, которое полностью произошло к VIII в., может быть,
к IX в. Таким образом, ясно, что у носителей праселькупского языка
к IX в. мечи вышли из обихода и появились другие формы клинко-
вого оружия, в том числе пальмы, которые, учитывая постепенный
переход от старого вида вооружения к новому, стали описывать с
помощью слова пальмо, ранее обозначавшего мечи.
94 Ю. В. Норманская

Нож

ПС *kә̂rә̂ ‘нож’ [Janhunen, 1977, 54; Helimski, 1997, 296] < ПУ *kurV
‘нож’ [UEW, 218]
нен. т. хар ‘нож’ [Терещенко, 1965, 745]; энец. koru ‘нож’ [Хе-
лимский, База]; МТК *kuru(h) ‘нож’: мат. chúrru, куро ‘ножник’,
куромде ‘ножны’, тайг. kúrru ‘нож’, карагас. gúrru, gurù [Helimski,
1997, 295–296].
ПС *kümV ‘большой нож, обух топора’ ∼ хант. χumpaŋ ‘золотой,
святой меч’ [DEWOs, 500]
энец. kuaeʔo ‘большой нож для рубки тальника, мяса’ [Хелим-
ский, База]; нган. күмаа ‘нож’ [Костеркина и др., 2001, 77], k’umá
‘мужской нож’ [Kortt, Simčenko, 1985, 142]; МТК *kümgɜ ‘обух то-
пора’: карагас. gúmgÿde [Helimski, 1997, 291–292].
Предположение в [Helimski, 1997, 291–292] о заимствовании МТК
слова из несуществующего тюркского когната алт. kӧmkӧrӧ ‘лицом
к земле’ представляется гораздо менее убедительным.
ПС *te- (*tentɜ-?) ’прикреплять нож к поясу’ [Janhunen, 1977, 156]
нен. т. теня̆ ‘нож, который мужчины носят на поясе’ [Терещен-
ко, 1965, 649] (? < *tentӓ ∼ *te-ntӓ); сельк. t͕ē͔ndānnaB (t͕ē͔ndāl-)
(AorSg1) ‘прикреплять (меч, ножи и т. д.)’.
Усть-полуйская культура (прасамодийцы?). В раскопках обнару-
жено громадное количество железных ножей.
Кулайская культура (прасамодийцы?). Для кулайской культуры
характерны бронзовые ножи.
Селькупы средневековья. По [Соловьев, 1987], для селькупов
средневековья были характерны ножи с наклонной рукоятью.
Они в IV–IX вв. хорошо известны и на сопредельных территориях
Верхнего Приобья, Алтая, Тувы, Минусы по находкам и изображе-
ниям на стелах тюркского времени, а также предшествующего пери-
ода. Время бытования подобных форм на исследуемой территории,
вероятно, следует ограничить IX – началом Х в. В последующем они
сильно уменьшаются в размерах (что не позволяет причислять их к
боевым) и окончательно исчезают в первой четверти II тыс.
Вероятно, у носителей прасамодийского языка было несколько
типов ножей. Этим обусловлена реконструкция двух названий ПС
*kә̂rә̂ ‘нож’ и *kümV ‘большой нож, обух топора’. Возможно, они
Названия оружия в прасамодийском языке 95

Рис. 2: Ножи. 1 – Бедеровский Бор, 2 – Архиерейская Заимка, 3 –


Релка [Соловьев, 1987].

различались размером или функцией. Но, учитывая недостаточное


количество знаний о типах ножей в кулайской и усть-полуйской
культурах, в настоящее время эти предположения остаются лишь
гипотезами.

Лезвие

ПС *äŋtә ‘лезвие’ [Janhunen, 1977, 20] < ПУ *uŋtV (*oŋtV [UEW])


‘жало, копье’ [UEW, 342]1
нен. т. ня̆ нд ‘лезвие, острие’ [Терещенко, 1965, 351], лесн. ńȧ͔̀nt,
ńāmt; энец. edo ‘острие, лезвие’ [Хелимский, База]; нган. ӈаче ‘лез-
вие (ножа, топора и т. п.)’ [Костеркина и др., 2001, 131]; сельк. таз.
ɔ̄ŋty ‘лезвие’ [Хелимский, 2007], агиды, ангды (ɔ̄ŋti̮) (таз.) ‘лезвие’
[Helimski, Kahrs, 2001, 102, № 321, № 645], вас. аңд ‘острый’, кет. аң-
ды ‘лезвие’ [Быконя, 2005, 16]; МТК *āndā ‘острие’: карагас. éndide
‘острие’ (PxSg3) [Helimski, 1997, 211]; камас. åŋ̀ ‘лезвие, острие, остро-
та’ [Donner, 1944, 5].

Древко

ПС *рәŋkә ‘древко, рукоятка’ [Helimski, 1997, 240] < ПУ *paŋka ‘ру-


коятка, древко’ [UEW, 342]
1
Обоснование изменения фонетической реконструкции ПУ формы см. в [Нор-
манская, 2013].
96 Ю. В. Норманская

нен. т. паңг ‘корень, стебель, ствол, рукоятка’ [Терещенко, 1965,


443]; энец. pogo ‘черенок, трубочка’, pogoδa- ‘насадить на рукоятку’
[Хелимский, База]; нган. хоӈкә ‘копье; рукоятка’ [Костеркина и др.,
2001, 198], fónka/hónka ‘копье’, fónkaby/hónkaby ‘древко копья’
[Kortt, Simčenko, 1985, 103]; сельк. таз. paŋi̮ [Хелимский, 2007], па-
га ∼ пагга (paŋı̊) ‘нож’ [Helimski, Kahrs, 2001, 29, № 250], об. С, кет.
пā, об. Ш, Ч, тым., вас. пāг̨ , паг̨ ӭ, ел., тур. паң, паӭ ‘нож’ [Быконя,
2005, 175, 176, 180, 184]; МТК *haŋga ‘древко стрелы, голенище, сте-
бель, рукоятка’: мат. xàн’ga ‘стрела’, ангада ‘черен’ [Helimski, 1997,
240]; кам. pə̂ŋa, pə̂ŋŋa, paŋa ‘ручка, рукоятка’.
Усть-полуйская культура (прасамодийцы?). Точных сведений о
специфике и длине древка в культуре Усть-Полуя у нас нет.
Кулайская культура (прасамодийцы?). Как указывает А. И. Со-
ловьев [Соловьев, Кулай.], в кулайской культуре были совершенно
особые копья: с длинной втулкой и узким тяжелым трёхлопастным
пером. Длина древка такого копья вместе с железным наконечни-
ком равнялась расстоянию от стопы до плеча взрослого человека.
Столь коротким оружием удобно было делать прямые выпады или
метать его на небольшие расстояния, что, впрочем, позволяло успеш-
но пробивать большинство панцирей того времени. В ближнем бою
у подобного оружия масса преимуществ – в частности, не требуется
замах, необходимый для ударного и рубящего оружия. Поэтому укол
таким копьем опережал удар топора, кистеня, чекана или клинка.
Селькупы средневековья. Как пишет А. И. Соловьев [Соловьев,
1987], для раннего периода этой культуры был характерен боль-
шой диаметр древка, поскольку амортизационные свойства матери-
ала находятся в пропорциональной зависимости с упругостью стре-
лы. Поэтому для изготовления древка подбирали такой материал,
который при данной длине и определенной упругости должен иметь
минимальный вес. Для повышения упругости изготавливали древко
большего диаметра. Однако соответственно ему возрастали вес и со-
противление воздуха. Выход был найден в изменении конфигурации
древка, которое приобрело уже во второй половине II тыс. сигаро-
образную форму с утолщением в середине. Такие стрелы использо-
вались в этнографической современности народами лесной полосы,
например, селькупами.
Следует отметить, что из всех рефлексов ПС *рәŋkә ‘древко, ру-
коятка’ лишь в селькупском языке слова не описывают рукоятку
оружия или древко. По данным словаря [Быконя, 2005], для обозна-
Названия оружия в прасамодийском языке 97
чения копья в селькупском появляются два новых слова, композиты
няинол (об. С, Ч) ‘наконечник (для охоты); древко’; тöшöлбо (об. Ч)
‘древко стрелы’ (в обоих случаях дословно ‘стрелы голова’).
Возможно, это связано с тем, что именно носители селькупского
языка изобрели особый вид древка сигарообразной формы с утолще-
нием в середине.

Ножны

ПС *ken ‘ножны’ [Janhunen, 1977, 67] < ПТю *Kɨn ̄ ‘ножны, чехол’
[VEWT, 264; EDT, 630–631; ЭСТЯ, 5, 217–218]
нен. т. сенда(сь) ‘сделать чехол или ножны, покрыться чем-л. (как
бы чехлом)’ [Терещенко, 1965, 545], лесн. šēŋ́ (Kis.); энец. seńi ‘нож-
ны’ [Хелимский, База], sεn ‘лезвие’ [Katzschmann, Pusztay, 1978, 187];
нган. сеӈ ‘ножны’ [Костеркина и др., 2001, 149]; сельк. таз. šen (šīni̮-)
‘ножны’ [Хелимский, 2007], шиныль (šīnı̊ĺ) ‘ножны’, пагатъ-шины
(paŋı̊t šen) [Helimski, Kahrs, 2001, 26, № 210, 62, № 1297], кет. пāс-
эн ‘ножны; ручка от ножа’ [Быконя, 2005, 296]; камас. šә̂ǹ ‘ножны’
[Donner, 1944, 64]; койб. сэн̆ ъ.
ПС *ken [Janhunen, 1977, 67; Joki, 1952, 287–288] предположитель-
но заимствовано из ПТю *Kɨn ̄ ‘ножны, чехол’. Прасамодийское слово
не имеет уральской этимологии. Г. Дерфер резко возражал против
сопоставления самодийского слова с тюркским, указывая, что пере-
ход k > š происходит в самодийских языках только перед гласными
переднего ряда, а тюркcкое слово содержит определенно задний глас-
ный [TMN, 3, 577]; однако прасамодийская форма и впрямь содер-
жит передний гласный, а, как показано в монографии [Дыбо, 2007],
примеры упередненной адаптации тюркских заднерядных гласных
встречаются, поэтому возражение Дерфера можно считать несосто-
ятельным.
Усть-полуйская культура (прасамодийцы?). В городище Усть-
Полуй найдены деревянные ножны с орнаментом из ломаных линий
на одной стороне.
Кулайская культура (прасамодийцы?). Обычными в находках, от-
носящихся к кулайской культуре, являются кинжалы без ножен. Но
в редких случаях, в частности, в единственном кулайском могильни-
ке на Алтае Ближние Елбаны-7 на ноже есть остатки ножен.
Селькупы средневековья. По [Соловьев, 1987], «ножны делали
преимущественно из древесины. Для этого выбирали деревце, соот-
98 Ю. В. Норманская

Рис. 3: Способы портупейного скрепления ножен клинкового оружия


и конструкции рукоятей [Соловьев, 1987].

ветствовавшее в целом размерам оружия, но по диаметру шире клин-


ка. Существовало два способа изготовления ножен: первый – брусок
раскалывали вдоль, выбирали сердцевину по форме клинка, далее
склеивали половинки и отделывали; второй – выдалбливали в спинке
заготовки глубокий треугольный паз под лезвие, потом его заклеива-
ли в спинке тонким брусочком-клинышком. Готовые ножны иногда
оклеивали кожей. Ножны дополнительно скрепляли парными ско-
бами в устьевой и срединной частях. Каждую пару скоб соединяли
декоративной накладкой, с изнаночной стороны которой находилась
петля для портупейного ремня (рис. 4: 1, 2). Между скобами мог про-
ходить невысокий деревянный бортик с портупейным отверстием. В
этом случае скобы соединялись, это были круглые обоймы (рис. 4: 4,
6).
Известны ножны из тонкого металлического листа, порой гоф-
рированного для большей жесткости (рис. 4: 9). Эти ножны также
армировались парными скобами. Накладки зажимали как сами ско-
бы, так и бортик между ними (рис. 4: 1)».
Для ношения оружия иногда вместо жестко смонтированных с ос-
новой петель делали подвижные витые петли-шарниры. Такие петли
имели форму перекрученной восьмерки, через верхнее кольцо про-
Названия оружия в прасамодийском языке 99

Рис. 4: Фрагменты крепежных звеньев ножен. 1–9 – Релка; 10 – Умна-


2; 11 – Чернильщиково [Соловьев, 1987].

девался портупейный ремень, а нижнее с помощью пропущенной в


него скобы крепилось к бортику ножен. Соединительный штифт в ос-
новном обеспечивал свободное шарнирное качание относительно оси
футляра. Все описанные приспособления предполагают наклонное
ношение оружия, хорошо известное по материалам тюркских извая-
ний.
Таким образом, данные археологов о сходной конструкции и спо-
собе ношения ножен у тюркских и самодийских племен косвенно под-
тверждают гипотезу о заимствовании названия ножен прасамодий-
цами у тюрок.

Топор

ПС *pecV ‘топор’ < ОТю *basu- ’молот, колотушка’ [VEWT, 64]


нен. т. пēць ‘расколоть (дрова)’, пēтăбць’(н) ‘топор для колки
́ ‘острый топор’ [Хелим-
дров’ [Терещенко, 1965, 507]; энец. pedateʔ
ский, База]; сельк. таз. pici̮ [Хелимский, 2007], пичи (pičı̊́ ) ’топор’
100 Ю. В. Норманская

[Helimski, Kahrs, 2001, 25, № 193], об. Ш, вас. педь ‘молоток; то-
пор’, кет. пити, питти, пичи, тым. пить, пи̇ ть, пича, пиҗӭ, об. Ч,
вас., ел. пичь ‘топор’ [Быконя, 2005, 184, 185, 187, 189, 190, 199, 200,
201, 202]; мат. хедыка (hedəkā) ‘дубина’ [Helimski, 1997, 241]; тайг.
hı ́dipschin (hidibsin) ‘барабанная палочка’ [Helimski, 1997, 242]; ка-
рагас. hedipschin (hedibsin) ‘барабанная палочка’.
Е. А. Хелимский возводил тайгийское и карагасское слова к
*petˈtˈɜ- ‘рубить, бить, стучать (о барабане)’ [Helimski, 1997, 242].
В [UEW, 416] для селькупской формы, не связываемой с други-
ми самодийскими, дается уральская этимология ПУ *pEjćV ‘секира,
топор’, финно-угорская часть которой базируется на сравнении вен-
герской и мансийской форм: манс. pӓćt (TJ) ‘секира, топор’, pašting,
pašning (Reg.) ‘снабжать топором’, венг. fejsze (Acc. fejszét) (диал.
féjsze, féjszi, fésze, fészi, féci, fősző) ‘секира, топор’. Но их сравне-
ние выглядит не вполне надежным из-за несоответствия инлаутных
консонантных групп. Как показано в [Норманская, 2013], манс. с́ (TJ)
< Пманс. *с́ не является регулярным когнатом венг. sz, а соответ-
ствует венг. сs. Можно было бы предполагать особые соответствия
для рефлексов кластера *jс́, но на материале этимологий [UEW] нет
оснований для реконструкции особого консонантного кластера *jс́,
поскольку еще в одной этимологии, в которой авторы [UEW] ре-
конструируют такой же инлаутный кластер ФУ *wajс́e ‘вид утки’,
в угорских языках представлены другие рефлексы Пманс. *s, венг.
сs. Как же объяснить соотношение мансийских и венгерских слов,
у которых полностью совпадает значение и присутствует сходство
во внешней форме? Возможно, речь идет о сепаратных заимство-
ваниях или об уникальном фонетическом соответствии инлаутных
консонантных кластеров. Если есть иная возможность – проэтимо-
логизировать ПС *pet/cV ‘топор’ как заимствование из ОТю *basu-
‘молот, колотушка’, – то следует принять ее во внимание, тем бо-
лее, что (как показано ниже) и археологические данные косвенным
образом, скорее, подтверждают гипотезу о заимствовании.
ПСС *tupkå ‘топор’ < ? эвен. тōбака (T) ‘топорик’ [ТМС, 2, 189]
нен. т. тубка ‘топор’ [Терещенко, 1965, 674]; энец. tuka ‘топор’ [Хе-
лимский, База]; нган. тобәкәә ‘топор’ [Костеркина и др., 2001, 174].
Сближение проблематично ввиду того, что в эвен. может быть
представлен преобразованный русизм (рус. топóр) [Аникин, 2003,
612].
Названия оружия в прасамодийском языке 101
Кулайская культура (прасамодийцы?). По [Соловьев, 1987], для
кулайской культуры были характерны богато орнаментированные
бронзовые топоры-кельты с шестигранной в сечении втулкой. Одним
из недостатков их конструкции было ненадежное крепление ударной
металлической и несущей деревянной частей. Таежные мастера на-
шли простое и эффективное решение. Внутри втулки они расположи-
ли поперечную перемычку, которая расклинивала рукоять в момент
ее заколачивания.

Рис. 5: Топор. Могильник Каменный Мыс, Среднее Приобье. Раскоп-


ки Т. Н. Троицкой.
Селькупы средневековья. Как показано в работе [Соловьев, 1987],
в комплексе средств массовой борьбы у селькупов средневековья
представлены были два вида топоров: шпеньковые и плоскообуш-
ные. Шпеньковые топоры, являясь комбинированным оружием, бы-
ли широко распространены в степной полосе Евразии в VIII–XII вв.
и применялись енисейскими кыргызами, алтайскими тюрками, хаза-
рами, печенегами, булгарами. Аналоги плоскообушных топоров са-
модийцев найдены в Якутии XVII в., а также среди казахских бо-
евых топориков. Таким образом, археологические данные косвенно
подтверждают предположение о заимствовании обозначения топора
*pecV самодийцами у пратюрок.
В настоящее время у нас нет данных о видах топоров у северно-са-
модийских народов, но нельзя исключить, что технология изготовле-
ния топора, которая обозначается с помощью рефлексов ПСС *tupkå
‘топор’, была заимствована у тунгусо-маньчжурских народов.
102 Ю. В. Норманская

Копье

ПС *tåkV ‘копье-отказ, нож’ < ТМ *sug- ‘копье, стрела, нож’ [ТМС,


2, 118]
сельк. таз. tǟqa ‘копье-отказ (палка с ножом на конце)’ [Хелим-
ский, 2007], тяга (tǟqa) ‘отказ (вид рогатины); рогатина’ [Helimski,
Kahrs, 2001, 26, № 213], тым. тэг̨ ад ‘копье (на медведя)’, об. С тяку
‘нож’ [Быконя, 2005, 248, 255]; камас. dåγ͔åi͕∙̯ , dåγ͔åi͔,̯ tå̀γ͔åi̯ ‘нож; копье’
[Donner, 1944, 12].
Это сближение не вполне надежное, потому что на материале эти-
мологий [Janhunen, 1977] рефлексом ПС *-k- является кам. -k- или
-g-. Но, учитывая полное совпадение семантики рассматриваемых
слов и небольшой объем словаря [Janhunen, 1977], на базе которо-
го строится система соответствий, кажется возможным указать на
эту гипотезу.
Кулайская (прасамодийцы?). Как уже было сказано выше в раз-
деле «Древко», у кулайцев копья с массивными наконечниками оста-
вались самым серьезным оружием боя на ближней и средней дистан-
ции. Этот вид вооружения, распространенный в Верхнем Приобье и
практически неизвестный в районах Саяно-Алтая, был необыкновен-
но популярен у таёжных воинов. Наконечники кулайских копий от-
ливались из бронзы и, повторяя форму наконечников стрел, имели по
три лопасти и большие размеры (порядка 40 см и больше). На плос-
кости пера некоторых из них наносились сакральные изображения
животных, рыб, личин в короне. Такие размеры и богатые украше-
ния позволяют считать этот экземпляр церемониальным, возможно,
знаком власти вождя. Впрочем, другие – несомненно, боевые – кулай-
ские копья отличаются от этой случайной находки лишь отсутствием
литых изображений.
Селькупы средневековья. Как указывается в [Соловьев, 1987], у
селькупов средневековья наиболее древними являлись двухлопаст-
ные наконечники. По характеру оформления пера и втулки они наи-
более близки к наконечникам скифского времени. Аналогичные фор-
мы бытовали, в частности, у ананьинцев Прикамья.
Но, начиная с VII–IX вв. в раскопках они все реже встречают-
ся вместе с наконечниками более поздних средневековых форм. По,
мнению А. И. Соловьева, они постепенно уходят, в настоящее время
встречаясь лишь спорадически.
Названия оружия в прасамодийском языке 103

Рис. 6: Наконечники кулайских копий. V–IV вв. до н. э. Таёжное


Прииртышье, Западная Сибирь.

У северных самодийцев, у которых копья и до настоящего вре-


мени чрезвычайно популярны, форма наконечников иная. В част-
ности, у нганасан, у которых каждый мужчина и мальчик начиная
с 15-летнего возраста имеет копье, наконечники железные, узкие и
длинные [Cимченко, 1992].

Лук, прицеливаться из лука, стрелять

ПС *i̮ntә̂ ‘лук’ [Janhunen, 1977, 25] < ПУ *jōŋ(k)sV [UEW, 101]


нен. т. ңын ‘лук; пружина (ружья, капкана)’ [Терещенко, 1965,
409], лесн. ŋı̣ǹ ̂ [Janhunen, ibid.]; энец. ido ‘лук’ [Хелимский, 2007];
нган. dı ́nta [Kortt, Simčenko, 1985, 95], динтә ‘лук; перен. мальчик’
[Костеркина и др., 2001, 43]; сельк. (таз.) i̮nti̮ ‘лук’ [Хелимский, 2007],
ынды (ı̊ntı̊) ‘лук’ [Helimski, Kahrs, 2001, 26, № 219], об. Ч öндӭ, кет.
ӱньдä ‘самострел’, кет., тур. ынд, ынды ‘лук; палка; самострел’ [Бы-
коня, 2005, 168, 173, 173, 265, 305, 306, 311, 314]; камас. īnә, i̯īnә̣ ,

īnә, i̯īnә̣ n, i̯īnı̣,́ īni, nε̄nı̣ ‘лук’ [Donner, 1944, 22, 24, 194]; койб. инэ
[Janhunen, ibid.].
ПС *jә̂cå ‘стрелять’ [Janhunen, 1977, 34] < ПТю *jā(j) ‘лук’ [VEWT,
186; EDT, 869; TMN, 4, 121–122; ЭСТЯ, 4, 75; СИГТЯ, 2001, 570;
ЭСЧЯ, 2, 274]
нен. т. я̆ да(сь) ‘застрелить, пристрелить, подбить; расстрелять,
обстрелять’ [Терещенко, 1965, 826], лесн. jettā͕ś͔̬ [Janhunen, ibid.];
энец. iduto- ‘стрелять из лука’ [Хелимский, База]; сельк. таз. catti̮qo
104 Ю. В. Норманская

‘бросить; выстрелить; застрелить’ [Хелимский, 2007], пушканъса-


чадътӭтъ (puškansä čattät(í̮ )) ‘застрелить ружьем’ [Helimski, Kahrs,
2001, 54, № 1044], кет. тяччэ̄ гу ‘настрелять (много зверя)’, об. Ч чад-
элгу, тым. чаҗэлгу ‘пострелять (зверя); настрелять’ [Быконя, 2005,
256, 274, 277–282, 291–295]; МТК *čidǝ- ‘стрелять’: мат. тчидı̆ямъ
‘пускаю стрелу, стреляю’, крыждïямъ ‘в цель попадаю’ (кры- ‘цель’)
[Helimski, 1997, 232, № 209]; кам. d’ží ϑ̮ əll’ɛm, d’ždǝ’l ́ ̀
’ɛm, t’ší ϑ̮L l’ɛm,
t’iϑ̮L lim, d’iϑ̮L l’ɛm, t’šı̣́ ϑ̮L l’ɛm ‘отпускать (тетиву); стрелять’ [Donner,
1944, 16]: -cå- суффикс, образующий в ПС глаголы от существитель-
ных, ср. ПС *sar-cå ‘доить’ [Helimski, 1997, 335] < ПУ *śä/erV- ‘мо-
локо’.
На то, что конструкция лука прасамодийцев была заимствована
у пратюрок, указывают и археологические находки (подробнее см.
ниже).
ПС *etV ‘установить лук’ < ПТю *ạt- ‘стрелять, бросать’ [EDT, 36;
VEWT, 31; ЭСТЯ, 1, 199–200, 203, 204]
нен. ӈэда(сь) ‘выстрелить (о человеке)’ [Терещенко, 1965, 415];
сельк. таз. εttäntyqo ‘установить стрелу на луке’ [Хелимский, 2007].
Гипотеза о заимствовании прасамодийского слова из пратюркско-
го предложена А. В. Дыбо.
ПС *wi̮- ‘сгибать, натягивать лук’ [Janhunen, 1977, 175], *wi̮ń-,
*wi̮ntɜ- ‘сгибать, натягивать лук’ (< *wi̮-) [Helimski, 1997, 306]
сельк. об. Ч қындӭгу ‘стрелять’, қындӭтӭл по ‘лук’, об. С қӭдӭт по
‘самострел’ [Быконя, 2005, 106, 109]; МТК *mindi ‘лук’: мат. mı̀ndi,
мынди, тайг. mı ́ndi, карагас. mı ́ndi [Helimski, 1997, 306].
Усть-полуйская (прасамодийцы?). Основным охотничьим оружи-
ем у усть-полуйцев был лук. При этом им было известно изготовление
сложных луков, как можно судить по имеющимся в коллекциях ко-
стяным и роговым деталям, которые дополняли деревянную основу
лука.
Кулайская (прасамодийцы?). Как было показано выше в разделе
«Наконечник», для кулайской культуры были характерны мощные
и большие (8–10 см) наконечники особого типа. Почти общепринято,
что наконечники таких размеров свидетельствуют об исключитель-
ной мощи кулайского лука. Но так ли это?
Как отмечает А. И. Соловьев, правила стрельбы в лесу и на от-
крытом пространстве имеют свои особенности. В отличие от охоты на
степных просторах, где практиковались загонные, облавные способы,
Названия оружия в прасамодийском языке 105
связанные с маневрированием на конях в зоне прямой видимости,
охота в лесной зоне предполагала незаметное приближение к добыче
и точную стрельбу накоротке. В пространстве с ограниченной види-
мостью стрельба всегда ведётся на малой дистанции по быстро ис-
чезающей цели. Иными словами, цена выстрела гораздо выше, ведь
не очень серьезная рана почти всегда равнозначна потере добычи.
Поэтому здесь выстрел должен был поражать большую поверхность
тела и обладать повышенным останавливающим действием.
Еще сравнительно недавно, в конце XIX века, на самострелах,
установленных у звериных троп, настораживались стрелы с очень
крупными наконечниками, которые даже при попадании в не самое
опасное место в состоянии были обескровить крупного зверя. Сам
же лук такого самострела был очень простым – дистанция выстрела
не предъявляла к нему каких-то особых требований. Поэтому кулай-
ские луки едва ли были особо мощными и дальнобойными, и таёжные
пехотинцы, оказавшись на открытых лесостепных пространствах, не
могли противостоять конным стрелкам с их сложными дальнобой-
ными луками. Зато в лесу удар кулайской стрелы сразу же обездви-
живал жертву.
Селькупы средневековья. По [Соловьев, 1987], «вероятнее всего, в
основе формирования средневековых образцов метательного оружия
лежали луки «гуннского типа», характеризующиеся в классическом
виде определенным сочетанием костяных накладок. Такие детали хо-
рошо известны среди материалов памятников южной части лесной
полосы Западной Сибири скифо-сарматского времени. По мнению
В. А. Могильникова, лук «хуннского типа» употреблялся здесь уже
в III–I вв. до н. э., т. е. несколько раньше, чем у сарматов. Данное
оружие было достаточно широко распространено и, вероятно, послу-
жило основой для создания средневековых моделей, тем более что в
степном мире этот лук с его конструктивными особенностями сохра-
нял свое значение на протяжении всего I тыс. н. э.
Луки данного типа, по мнению Д. Г. Савинова, соответствуют вре-
мени существования тюркских каганатов. Распространение их на юге
связывается с проникновением тюркских групп. Очевидно, данное
положение следует считать правомерным и для Западной Сибири.
Таким образом, данные археологии, указывающие на то, что на ру-
беже эр в Западной Сибири был известен лук хуннского типа, и дан-
ные лингвистики о заимствовании слова ПС *jә̂cå ‘стрелять’ из ПТю
*jā(j) ‘лук’ находятся в полном соответствии.
106 Ю. В. Норманская

Тетива

ПС *jentә ‘тетива’ [Janhunen, 1977, 43] < ПУ *jӓnte ‘тетива’ [UEW,


92]
́
нен. т. ен ‘тетива лука’ [Терещенко, 1965, 94]; энец. dedi ‘тети-
ва’ [Хелимский, База]; нган. d’énti ‘тетива’ [Kortt, Simčenko, 1985,
92]; сельк. таз. cįnty ‘тетива’ [Хелимский, 2007], кет. кинди, киндий
‘тетива’ [Быконя, 2005, 44].
Насколько можно судить по археологической литературе, в рас-
копках усть-полуйских и кулайских могильников тетива не обнару-
жена, вероятно, это связано с материалом, из которого она изготав-
ливалась.
Селькупы средневековья. По [Соловьев, 1987], тетиву вили из кра-
пивной или конопляной кудели, и она была на 25–30 см короче лука.
Иногда ее изготовляли из сухожилий. Тетиву полировали, протяги-
вая через отверстия в дереве, и делали на концах ушки. Готовую
тетиву иногда обклеивали берестой.
Нганасаны. «У нганасан тетива делалась из спинных сухожилий
оленя, приклеивалась рыбьим клеем и обматывалась берестой, кото-
рая предохраняла ее от намокания и вытягивания» [Симченко, 1992].
Ненцы. «У ненцев тетива на луках была ременная из оленьих
кож» [Фольк.].
Но, несмотря на разные способы изготовления тетивы у северных
и южных самодийцев, у них сохранились рефлексы единого обозна-
чения, что свидетельствует о том, что эти различия в сознании но-
сителей языка не были принципиальны.

Стрела

ПС *ńeˈj ‘стрела’ [Janhunen, 1977, 108] < ПУ *ńe̮le (*ńōle) [UEW,


317]
нен. т. -ни в туни ‘ружье, винтовка, берданка’ (ту ‘огонь’) [Тере-
щенко, 1965, 676], лесн. -ńī в nı̣ń
̂ ńī ‘самострел (ловушка)’ [Janhunen,
ibid.]; энец. -ny в tuuny, tuunijʔ ‘ружье’ [Хелимский, База], -ńij в
tūńij ‘винтовка’ (< нен.?) [Janhunen, ibid.]; сельк. -ńī в -kc ā̮s͔ә ńī ‘стре-
ла, которой стреляют птиц’, -ńe͔ G в k͔ c ā̭͔sńe͔ G, -nı̣G
́ c в t’u͕ ō͕šnı̣G
́ c ‘же-
лезная стрела’ [Janhunen, ibid.]; МТК *ńej, *nej ‘стрела’: мат. nèi
‘стрела’, ней ‘копейцо у стрелы; пуля’, тайг. néimä (PxSg1), кара-
Названия оружия в прасамодийском языке 107
гас. néi, nei ‘долотчатые стрелы’ [Helimski, 1997, 315–316]; камас. ńȧ̀,
ńā ‘пуля’ [Donner, 1944, 44, 47]; койб. не ‘копейцо у стрелы, пуля’
[Janhunen, ibid.].
ПС *teke ‘стрела с железным острием’
нен. т. тесета ‘стрела с железным острием’ [Терещенко, 1965, 651];
сельк. tįšša ‘стрела (с острым наконечником)’ [Хелимский, 2007], ти-
шша ∼ тиша (tɨšša) ‘стрела’ [Helimski, Kahrs, 2001, 26, № 220, № 1553],
ти̇ се (об. С), ти̇ сси̇ (кет.) ‘стрела’, тöшö (об. Ч) ‘стрела, наконечник
стрелы’, тöшöлбо (об. Ч) ‘древко стрелы’, тысэ (об. С, Ч, кет.), тэссэ,
тэсэ, тӭсэ (об. С), тэхэ (об. Ч, вас.), тэшша (тым.) ‘стрела’ [Быконя,
2005, 239, 242, 247, 251, 252].
ПС *wekV ‘стрела с развилкой, бросать’
нен. ёхота (уст.) ‘стрела с развилкой (для охоты на водоплава-
ющих птиц)’ [Терещенко, 1965, 127]; сельк. qē̮qo ‘бросать, швырять’
[Хелимский, 2007].
Усть-полуйская (прасамодийцы?). В раскопках городища Усть-
Полуй найдены многочисленные и разнообразные наконечники
стрел: длинные трехгранные и ромбического сечения, тщательно от-
шлифованные из рога, способные поразить на смерть даже лося; ко-
стяные и бронзовые когтистые (для охоты на водоплавающую птицу)
и гарпунные стрелы – на бобра и выдру.
Кулайская (прасамодийцы?). Для кулайской культуры характер-
ны особые наконечники. Они, как и во всем скифском мире, отли-
вались из бронзы, но отличались большими (8–10 см) размерами и
длинными острыми шипами. Некоторые из них из-за резкого суже-
ния посередине пера напоминают современную ракету, но не с круг-
лым, а с трёхлопастным в сечении корпусом и длинными приострён-
ными шипами-«стабилизаторами». Наконечники столь характерной
формы получили название кулайских. Другие, тоже с длинными ши-
пами, имеют прямые, плавно сходящиеся к острию стороны, третьи
снабжены втулкой, далеко выступающей за жальца шипов. Почти
общепринято, что наконечники таких размеров свидетельствуют об
исключительной мощи кулайского лука.
Селькупы средневековья. Характерны несколько видов наконеч-
ников стрел: трехлопастные, трехгранно-трехлопастные, плоские.
Вытянуто-треугольные без упора в селькупской традиции называ-
ются кезынго – бронебойная стрела; характерный разворот боевой
части наконечника относительно его общей плоскости зафиксиро-
108 Ю. В. Норманская

ван у некоторых находок из Релки, Архиерейской Заимки. Его же


можно проследить и у наконечников стрел, именующихся у сельку-
пов аттель-тищще. Согласно устной традиции, аттель-тищще пред-
назначались для поражения крупного зверя: при умелом попадании
стрелы перебивали жилы, сразу же обездвиживая жертву.
Как показывают данные археологии и лингвистики, для само-
дийцев были характерны разные виды стрел. У современных само-
дийских народов появился еще ряд наименований стрел, этимология
многих из которых неясна, возможно, эти разновидности были заим-
ствованы у коренного населения полярной Западной Сибири.

Томар

ПС *muŋkǝ ‘томар’ [Helimski, 1997, 311, № 704] < ПУ *muŋkV ‘то-


мар’ [UEW, 286] > хант. moɣ (V), moχ, maŋk (DN), muŋχ (Ni),
muŋχ (Kaz), moŋχ (O) ‘обух, томар’; манс. māŋχw (N) ‘Axtrücken’
[DEWOs, 901].
нен. т. муңг ‘стрела с острым наконечником, пробивающим
насквозь’ [Терещенко, 1965, 263]; энец. mugeʔo ‘стрела’ [Хелим-
ский, База], muggeo (Ch) ‘томар’ [Katzschmann, Pusztay, 1978, 129],
mugoδo ‘сабля, меч’; нган. мунггаку ‘стрела с тупым концом’; МТК
*múŋgu ‘томар’: мат. múŋgu ‘томар’, тайг. múŋgu, карагас. móŋgu
[Helimski, 1997, 311, № 704].
Видимо, сюда же следует относить карагас. múhu [Helimski, 1997,
309].
Наряду с этим, Е. А. Хелимский писал о возможной связи МТК
форм с moh (moho) ‘ветка’ (*mo (*mоә?)), ср. камас. mó (С) ‘стре-
ла’, mu ‘ветвь’, (D) mē̮, me̮̊ ‘деревянная стрела’, mē̮, mō, mū ‘ветка,
ветвь’ [ibid.], что представляется менее убедительным, чем предла-
гаемая этимология.
Усть-полуйская (прасамодийцы?). В могильниках Усть-Полуя
найдены многочисленные и тяжелые костяные тупые наконечники,
так называемые томары. Их применяли для стрельбы птицы и мел-
ких зверьков. Тупой томар не вонзался в дерево и не терялся для
охотника. Для охоты на куропатку применялись томары с коротки-
ми зубцами.
Кулайская (прасамодийцы?). В кулайской культуре томары име-
ли тупые деревянные, реже костяные наконечники. С ними ходили
на пушного зверя, потому что они не портили ценный мех. Делались
Названия оружия в прасамодийском языке 109
томары, как правило, из берёзы (заодно с древком) и имели кониче-
ское или яйцевидное расширение на конце.
Селькупы средневековья. У селькупов средневековья также най-
дены тупые наконечники стрел. Они бывают нескольких разновидно-
стей: трехлопастные с широкой ромбовидной головкой и тупоуголь-
ным острием, широкие лопаточки с тупоугольным острием, широкие
лопаткообразные с тупым острием и вогнуто-треугольной режущей
частью.

Колчан

ПСС *patV- ‘чехол, колчан’ < ТМ *puta(-) ‘мешок’ [ТМС, 2, 356]


нен. пат ‘чехол (для ружья)’ [Терещенко, 1965, 453]; энец. paato
‘чехол (для ружья); чехол ружья; чехол для лука’ [Хелимский, База];
нган. fúotåda ‘колчан; чехол для ружья’ [Kortt, Simčenko, 1985, 103].
В самодийской части этимологии [UEW, 400] отсутствует энец-
кая форма и приведена, наоборот, камас. bəra, wəra. Далее это сло-
во сравнивается с саам. budda (N) ‘sacculus ex pelle factus’, buđđa
-đđ- ‘testicle, scrotum’ (N), pottah (L) ‘Hodensack des Rentieres’. Как
справедливо отмечается в [Helimski, Marg.], это сопоставление фоне-
тически во всех отношениях неудачно. Интервокальный согласный
в нен. и нган. словах (ср. еще нен. т. пат ‘чехол для ружья’, энец.
paato) не может восходить к *-δ- (> ПС *-r-). Кам. слово (не имею-
щее никакого отношения к северно-самодийским формам) содержит,
по-видимому, *w-. Заимствование из нен. в саам. предполагать не
приходится (вокализм!). Об алтайских связях северно-самодийских
форм см. ТМ *puta(-) ‘мешок, мешочек’ [ТМС, 2, 356].
Достоверных находок колчанов удовлетворительной сохранности
в рассматриваемых культурах не обнаружено. Составить представ-
ление о них позволяют найденные при раскопках петли, крючки, де-
коративные накладки, остатки материала в отдельных погребальных
комплексах. Судя по ним, западносибирские футляры по форме ана-
логичны широко распространенным на просторах Евразии, подробно
описанным в литературе. Это берестяные колчаны, крытые кожей и
носившиеся на кожаных ремнях с бронзовыми пряжками.
110 Ю. В. Норманская

Выводы
Таким образом, по материалам лингвистической реконструкции
для прасамодийского языка восстанавливаются следующие названия
оружия (полужирным шрифтом помечены этимологии, предложен-
ные в настоящей статье):
1 меч (*palV ‘меч’), 2 вида ножей (*kә̂rә̂ ‘нож’, *kümV ‘большой
нож, обух топора’), 1 лезвие (*äŋtә), 1 ножны (*ken), 1 топор (*pecV
‘топор’), 1 копье (*tåkV ‘копье-отказ, нож’), 1 лук (*i̮ntә̂), 3 спосо-
ба использования лука (*jә̂cå ‘стрелять из лука’, *etV ‘установить
лук’, *wi̮- ‘сгибать, натягивать лук’), 1 тетива (*jentә ‘тетива’), 4 ви-
да стрел (*ńeˈj ‘стрела’, *teke ‘стрела с железным острием’, *wekV
‘стрела с развилкой’, *muŋkǝ ‘томар’).
На прасеверносамодийском уровне появляются два новых назва-
ния *tupkå ‘топор’, *patV- ‘чехол, колчан’.
Большинство указанных предметов найдено в могильниках всех
рассматриваемых культур: усть-полуйской, кулайской и у сельку-
пов средневековья. Некоторые (колчан, тетива) представлены хуже
в связи с недолговечностью материала, из которого они изготавли-
вались.
Интересно отметить, что ряд семантических изменений рефлек-
сов этих слов в селькупском языке можно объяснить, анализируя
археологические находки и их датировки. Например, только у сель-
купского рефлекса ПС *palV ‘меч’ меняется значение (ср. сельк. об.
Ч пальмо ‘пика’). Вероятно, это связано с тем, что у носителей пра-
селькупского языка к IX в. мечи вышли из обихода и появились дру-
гие формы клинкового оружия, в том числе пальмы.
Следует отметить, что из всех рефлексов ПС *рәŋkә ‘древко, ру-
коятка’ лишь в селькупском языке слова не описывают рукоятку
оружия или древко. По данным словаря [Быконя, 2005], для обозна-
чения копья в селькупском появляются два новых слова, композиты
няинол (об. С, Ч) ‘наконечник (для охоты); древко’; тöшöлбо (об. Ч)
‘древко стрелы’ (в обоих случаях дословно ‘стрелы голова’). Это кор-
релирует с тем, что именно носители селькупского языка изобрели
особый вид древка сигарообразной формы с утолщением в середине.
Не вполне ясным остается лишь полное отсутствие прасамодий-
ских названий для защитного вооружения, богатством которого от-
личались все упомянутые культуры. Единственным объяснением мо-
Названия оружия в прасамодийском языке 111
жет быть предположение, что конструкции доспехов были принципи-
ально перестроены у современных селькупов и северных самодийцев.
Но в настоящее время, с одной стороны, этимологии этих слов ни в
одном из языков неизвестны, а с другой, соответствующие предметы
полностью вышли из употребления.
Итак, в настоящей статье нам удалось существенно дополнить
группу названий оружия в прасамодийском. В статье [Норманская,
2013] была рассмотрена и уточнена система названий оружия в
финно-угорских языках. В связи с этим представляется целесооб-
разным проанализировать уральские этимологии названий оружия.
Так, надежно для прауральского языка восстанавливаются сле-
дующие названия:
ПУ *kurV ‘нож’ [UEW, 218]
> ПС *kә̂rә̂ ‘нож’
> ФВ *kurV ‘нож’
ПУ *uŋtV ‘лезвие’ [UEW, 342]
> ПС *äŋtә ‘лезвие’
> ФУ *uŋtV ‘копье, лезвие’
ПУ *jōŋ(k)sV ‘лук’ [UEW, 101]
> ПС *i̮ntә̂ ‘лук’
> ФУ *jōŋ(k)sV ‘лук’
ПУ *jӓnte ‘тетива’ [UEW, 92]
> ПС *jentә ‘тетива’
> ФУ *jänte ‘тетива, веревка, струна’
ПУ *ńe̮le (*ńōle) ‘стрела’ [UEW, 317]
> ПС *ńeˈj ‘стрела’
> ФУ *ńōle ‘стрела’
Еще один термин в ФУ языках не относится к названиям оружия
и, вероятно, в ПУ языке описывал любую рукоятку:
ПУ *paŋka ‘рукоятка’ [UEW, 354]
> ПС *рәŋkә ‘древко, рукоятка’
> ФУ *paŋka ‘рукоятка’ (не оружейный термин)
Особенно интересными представляются последние три термина,
для которых в настоящей статье указывалось, что они имеют ПУ
112 Ю. В. Норманская

этимологию. На самом деле обращает на себя внимание, что они име-


ют параллели только в обско-угорских языках, при этом см. явное
фонетическое сходство рассматриваемых форм:
> ПС *palV ‘меч’
> ПОбУг. *palV ‘длинная палка, используемая в хозяйстве’
> ПС *kümV ‘большой нож, обух топора’
> хант. χumpaŋ ‘золотой, святой меч’ [DEWOs, 500]
> ПС *muŋkǝ ‘томар’
> ПОбУг. *muŋk ‘томар’
Как их проинтерпретировать? Здесь следует вспомнить о фак-
те об уже упомянутом в начале статьи факте того, что и усть-
полуйская, и кулайская культуры двухкомпонентные. В обе, по мне-
нию археологов, входил как самодийский, так и угорский компонент.
Если верить этим данным, то надо предполагать, что на рубеже эр и
в начале I тыс. н. э. самодийцы и обские угры жили в тесном контак-
те. Это должно было обуславливать наличие ряда контактных слов,
обозначающих одинаковые, в частности, культурные реалии. Как мы
видим, вышеприведенные три слова именно такие. Учитывая, что фо-
нетические соответствия в них тривиальные, постулировать для них
прауральское происхождение представляется не вполне надежным.
Нельзя исключить общее заимствование из другого контактного язы-
ка.
Итак, надежных прауральских названий оказывается всего пять.
Фактически, это лук со стрелами и нож.
Интересно, что прасамодийская система уже гораздо богаче. Как
было показано выше, есть общие с обско-угорскими языками три на-
звания, этимология которых нуждается в дальнейшем изучении.
Ряд названий оружия заимствован из тюркского и тунгусо-ман-
чьжурского праязыков:
ПС *tåkV ‘копье-отказ, нож’ < ТМ *sug- ‘копье, стрела, нож’;
ПС *ken ‘ножны’ < ПТю *Kɨn ̄ ‘ножны, чехол’;
ПС *etV ‘установить лук’ < ПТю *ạt ‘стрелять’;
ПС *pecV ‘топор’ < ОТю *basu- ‘молот, колотушка’.
Этимология еще ряда новых для прасамодийского языка назва-
ний вооружения, касающихся названий стрел и стрельбы из лука,
нуждается в дальнейшем изучении: *teke ‘стрела с железным остри-
ем’; *wekV ‘стрела с развилкой’; ПС *wi̮- ‘сгибать, натягивать лук’.
Названия оружия в прасамодийском языке 113
Таким образом, в ПС языке 5 названий оружия унаследовано из
ПУ языка, и появилось 10 новых слов.
Для сравнения, как показано в [Норманская, 2013], для ФУ языка
по сравнению с ПУ реконструируются лишь 4 новых термина: *lüvä-
‘стрелять’, *pikšV ‘стрела с тупым концом’, *с́VkkV ‘молот’, *сorV-
‘рубить, топор’.
Эта статистика свидетельствует о том, что от ПУ культуры к ПС
произошла коренная перестройка комплекса вооружения, благодаря
которой, по [Соловьев, Кулай], «вооружение кулайских отрядов бы-
ло не менее мощным и разнообразным, чем у их южных соседей»
(тюрок, саргатов).

Список сокращений языков и диалектов


алт. – алтайские; венг. – венгерский; кам. – камасинский; карагас. – кара-
гасский; койб. – койбальский; манс. – мансийский; мат. – маторский; МТК –
маторско-тайгийско-карагасский; нган. – нганасанский; нен. – ненецкий:
лесн. – лесной, т. – тундровый; ОТю – общетюркский; ПМанс – прамансий-
ский; ПОбУг – праобскоугорский; ПС – прасамодийский; ПСС – прасевер-
носамодийский; ПТю – пратюркский; ПУ – прауральский; саам. – саамский:
L – люле-саамский, N – норвежско-саамский; сельк. – селькупский: вас. –
васюганский, ел. – елогуйский, кет. – кетский, об. С – обские говоры Сю-
сюкум, об. Ч – обские говоры Чумылькуп, об. Ш – обские говоры Шёшкум
и Шёшкуп, тaз. – тазовский, тур. – туруханский, тым. – тымский; тайг. –
тайгийский; ТМ – пратунгусо-маньчжурский; ФВ – финно-волжский; ФУ –
финно-угорский; хант. – хантыйский; эвен. – эвенкийский; энец. – энецкий:
B – байский, Ch – хантайский.

Список литературы
Аникин А. Е. Этимологический словарь русских диалектов Сибири. Заим-
ствования из уральских, алтайских и палеоазиатских языков. Новоси-
бирск, 1997.
Аникин А. Е. Этимологический словарь русских заимствований в языках
Сибири. Новосибирск, 2003.
Брусницына А. Г. Современная источниковая база изучения позднего же-
лезного века полярной зоны Западной Сибири // Научный вестник.
Вып. 3. Археология и этнология. Материалы научно-исследовательской
конференции по итогам полевых исследований 1999 года. Салехард,
2000. С. 32–48.
Быконя, 2005 – Селькупско-русский диалектный словарь / Ред. В. В. Бы-
коня. Томск, 2005.
114 Ю. В. Норманская

Вадецкая Э. Б. Археологические памятники в степях Среднего Енисея. Л.,


1986.
Дыбо А. В. Семантическая реконструкция в алтайской этимологии. Сома-
тические термины (плечевой пояс). М., 1996.
Дыбо А. В. Лингвистические контакты ранних тюрков. Лексический фонд.
М., 2007.
Дыбо А. В., Норманская Ю. В. Картина мира прасамодийцев по данным
языка (Некоторые вопросы природного окружения и языковых контак-
тов) // Вестник РГНФ. 2012. № 1(66). C. 107–116.
Костёркина Н. Т., Момде А. Ч., Жданова Т. Ю. Словарь нганасанско-
русский и русско-нганасанский. СПб., 2001.
Могильников, У.-П. – Могильников В. А. Усть-Полуйская культура // URL:
http://hmao.kaisa.ru/object/1808741068?lc=ru
Могильников, Кулай. – Могильников В. А. Кулайская культура // URL:
http://hmao.kaisa.ru/object/1808741068?lc=ru
Норманская Ю. В., Дыбо А. В. Тезаурус. Лексика природного окружения в
уральских языках. Москва, 2010.
Норманская Ю. В. Реконструкция названий прафинно-угорского комплекса
вооружения и его изменения в современных финно-угорских языках //
Ежегодник финно-угорских исследований. 2013. № 1. С. 19–46.
Релк. культ. – Релкинская культура // Web энциклопедия Археология и
этнография Приобья. URL: http://www.sati.archaeology.nsc.ru/encyc_-
p/term.html?act=list&term=792
СИГТЯ, 2001 – Сравнительная грамматика тюркских языков: Лексика. М.,
2001.
Симченко Ю. Б. Нганасаны. М., 1992.
Соловьёв А. И. Военное дело коренного населения Западной Сибири. Эпоха
средневековья. Новосибирск, 1987.
Соловьев, Кулай. – Соловьев А. И. Кулайская культура (эпоха раннего же-
леза) // URL: http://history.novosibdom.ru/node/44
Терещенко Н. М. Ненецко-русский словарь. М., 1965.
ТМС – Сравнительный словарь тунгусо-маньчжурских языков / Отв. ред.
В. И. Цинциус. Т. I–II. Л., 1975–1977.
Фасмер, 1964–1973 – Фасмер М. Этимологический словарь русского языка.
Т. I–IV. М., 1964–1973.
Федорова Н. В. На заре времен // Ямал: грань веков и тысячелетий. Сале-
хард, СПб., 2000. С. 253–327.
Федорова Н. В. Усть-Полуй: I век до н. э. Вступительная статья // Каталог
выставки. Салехард, СПб., 2003.
Названия оружия в прасамодийском языке 115
Фольк. – Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Во-
стока / Сост. Е. С. Новик // URL: http://www.ruthenia.ru/folklore/no-
vik/02IstoricheskiePredanija23-64.htm
Хелимский Е. А. Компаративистика, уралистика. Лекции и статьи. М., 2000.
Хелимский, 2007 – Хелимский Е. А. Селькупские словарные материалы //
URL: http://www.uni-hamburg.de/ifuu/helimski.html
Хелимский, База – Хелимский Е. А. Энецкие словарные материалы // URL:
http://www.uni-hamburg.de/ifuu/helimski.html
Чиндина Л. А. Могильник Релка на Средней Оби. Томск, 1977.
Чиндина Л. А. Древняя история Среднего Приобья в эпоху железа. Томск,
1984.
ЭСТЯ – Этимологический словарь тюркских языков. Т. I–VII. М., 1974–
2003.
ЭСЧЯ – Федотов М. Р. Этимологический словарь чувашского языка. Т. 1–2.
Чебоксары, 1996.
Alatalo, 2004 – Sölkupisches Wörterbuch aus Aufzeichnungen von K. Donner,
U. T. Sirelius und J. Alatalo. Zusammengestellt und hrsg. von J. Alatalo.
Helsinki, 2004.
Donner K. Kamassisches Wörterbuch nebst Sprachproben und Hauptzüge der
Grammatik. Helsinki, 1944.
EDT – Clauson G. An Etymological Dictionary of Pre-Thirteenth-Century
Turkish. Oxford, 1972.
Helimski E. Die Matorische Sprache. Wörterverzeichniss – Grundzüge der
Grammatik – Sprachgeschichte. Szeged, 1997.
Helimski, Marg. – Helimski E. Marginalia ad UEW // URL: http://www.uni-
hamburg.de/ifuu/helimski.html
Helimski E., Kahrs U. Nordselkupisches Wörterbuch von F. G. Mal’cev (1903).
Hamburg, 2001.
Janhunen J. Samojedischer Wortschatz. Gemeinsamojedische Etymologien.
Helsinki, 1977.
Katzschmann M. Vorläufiges Nganasanisches Wörterverzeichnis auf der
Grundlage alter und neuer Quellen. Privatausgabe, 1990.
Katzschmann M., Pusztay J. Jenissej-Samojedisches (Enzisches) Wörterver-
zeichnis. Hamburg, 1978.
Kort I. R., Simčenko Ju. B. Wörterverzeichnis der Nganasanischen Sprache.
Berlin, 1985.
TMN – Doerfer G. Türkische und mongolische Elemente im Neupersischen.
Bd. I–IV. Wiesbaden, 1963–1975.
UEW – Rédei K. Uralisches etymologisches Wörterbuch. Budapest, 1986–1988.
VEWT – Räsänen M. Versuch eines etymologisches Wörterbuchs der
Türksprachen. Helsinki, 1969.
Вопросы уралистики 2014. Научный альманах. — СПб., 2014. — С. 116–133.

Г. В. Федюнёва | Сыктывкар
К вопросу о булгарско-пермских
взаимоотношениях
и их интерпретации
по данным лексики*

Введение
Проблема булгарско-пермских языковых контактов представля-
ет исключительный интерес для изучения истории народов Повол-
жья и Приуралья, поскольку позволяет проследить лингвоэтногенез
пермян как важной составляющей Волго-Камского языкового союза.
Неслучайно уже более полутора столетий она привлекает внимание
исследователей [Budenz, 1864; Munkácsi, 1887; Ашмарин, 1898; Зо-
лотницкий, 1875 и др.], в работах которых к чувашским и татарским
словам приводятся удмуртские, реже коми, соответствия.
Системное исследование чувашизмов предпринял Ю. Вихман
[Wichmann, 1903], который в пермских языках выявил 164 чуваш-
ских заимствования. Из них 36 слов он отнес к общепермскому пери-
оду на том основании, что соответствия чувашским словам имеются
во всех пермских языках. Абсолютное же большинство булгаризмов,
обнаруженных только в удмуртском языке, по его мнению, были за-
имствованы им позже, уже после распада прапермского единства
и отхода пракоми племен на север. Поскольку появление булгар в
Волго-Камье в VIII в. н. э. является доказанным историческим фак-
том, наличие общих для всех пермских языков булгаризмов, по вер-
сии Вихмана, может быть использовано для выяснения хронологии
распада прапермской языковой общности.
Эта пионерская для своего времени теория стала основополага-
ющей для большинства последующих исследований в этой области1 .
*
Работа выполнена при поддержке Программы фундаментальных исследова-
ний Президиума РАН в 2012–2014 гг. «Истоки и традиции уральских культур:
пространственно-временная динамика».
1
Справедливости ради надо сказать, что еще в 50-ые гг. А. Раун усомнился в
надежности этого критерия для датировки начала распада прапермского языка
[Raun, 1957, 45].
К вопросу о булгарско-пермских взаимоотношениях 117
Корректировке подвергался, в основном, количественный состав ран-
небулгарских заимствований и/или «собственно удмуртских» бул-
гаризмов [Лыткин, 1967; Федотов, 1965; Федотов, 1968; Тараканов,
1982; Тараканов, 1993; Кельмаков, 2004; Кельмаков, 2010 и др.]. Вен-
герские исследователи К. Редеи и А. Рона-Таш несколько детализи-
ровали классификацию Ю. Вихмана, выделив древнейшие чувашско-
пермские соответствия, представленные во всех пермских языках и
поэтому датируемые VIII–IX вв. (22 слова), и более поздние заим-
ствования Х–XI вв., представленные только в удмуртском и коми-
пермяцком языках (9 слов) [Rédei, Róna-Tas, 1983]. В. В. Напольских
отмечает: «Эти … подсчёты, естественно, весьма приблизительны:
среди предполагаемых в указанной работе булгаризмов имеются и
явно ошибочные этимологии. Да и сам предложенный названными
авторами критерий нельзя признать правомерным: отсутствие соот-
ветствия удмуртскому булгаризму в коми-зырянском языке может
объясняться выпадением соответствующего слова в зырянском, заме-
ной его на русское заимствование и т. д. Здесь важно и, несмотря на
все «но», остаётся значимым то, что булгаризмов в коми-зырянских
диалектах на порядок меньше, чем в удмуртском языке, а в коми-
пермяцких диалектах – как минимум в полтора раза больше, чем в
коми-зырянских» [Напольских, 2006, 110].
Таким образом, в пермистике сложилось устойчивое мнение, что
древнетюркская лексика «чувашского типа» представлена в перм-
ских языках тремя группами слов: 1) раннебулгарские заимство-
вания единого общепермского праязыка; 2) среднебулгарские заим-
ствования, проникшие в язык предков коми-пермяков и удмуртов в
заключительный период существования общепермского праязыка и
3) позднебулгарские и чувашские заимствования удмуртского языка,
проникшие в период его отдельного существования.
Со времен Вихмана общепринятым считается также утвержде-
ние, что лексика древнебулгарского происхождения связана, прежде
всего, с культурным влиянием булгар в области земледелия и тка-
чества. Например, А. Н. Ракин в одной из последних статей пишет:
«Как свидетельствует анализируемый материал, пополнение словар-
ного состава прапермского языка происходило в основном за счет
двух больших групп древнебулгарских заимствований.
1. Лексика земледелия и животноводства: кз. адас ‘постать’, кп.
адас ‘постать (полоса поля, которую жнец охватывает за один раз)’,
удм. удыс ‘постать (полоса, захватываемая жнивьем)’; кз. кольта,
118 Г. В. Федюнёва

кп. кольта, удм. культо ‘сноп’; кз. кушман ‘редька’, кп. кушман, удм.
кушман ‘корнеплод’, кз. сёркни, кп. сёртни, удм. сяртчы ‘репа’; кп.
сугонь, удм. сугон ‘лук’; кп. торта ‘пихало, пехло (для сгребания
зерна)’, удм. турто ‘оглобля’; кз. тусь ‘зерно, ягода’, кп. тусь, удм.
тысь ‘зерно’; кз. чарла, кп. чарла, удм. сюрло ‘серп’; кз. карта, кп.
карта ‘хлев’; кз. öныр, удм. энер ‘седло’; кз. чипан ‘курица’, удм.
чипы ‘цыпленок’.
2. Терминология ткачества: кз. кись, кп. кись, удм. кись ‘бёрдо’;
кп. коба, удм. кубо ‘прялка’; кз. сукман ‘одежда из домотканого
сукна, армяк, зипун, сермяга’, кп. сукман, удм. сукман ‘домотканое
сукно; зипун’; кп. суса, удм. сусо ‘челнок’; кз. сюри, кп. сюри, удм.
серы, сюри ‘цевка, шпулька’; кз. тылым ‘волокно, прядь волокна’,
удм. тулмет ‘третья прядь (в веревке)’.
Другие лексические разряды заимствований представлены еди-
ничными примерами: кп. каб ‘колодка (чаще для лаптей)’, удм. каб
‘колодка’; кз. кан ‘царь, хан’, кп. кан, удм. кун ‘государство’; кз. сь-
ыв диал. ‘буря, ураган’, удм. силь-: сильтöл ‘ураган, буря’, сильнуэм
‘бурелом’» [Ракин, 2011].
Однако даже если учесть еще полтора десятка слов из списка
К. Редеи и А. Рона-Таша (кроме приведенных), а именно: кз., кп. бан,
удм. бам, банг ‘лицо, щека’; кз., кп. быд, удм. быдэс ‘весь, все’; кз.
восьтны, удм. усьтыны ‘открыть’; кз., кп. гоб, удм. губи ‘гриб’, кз.,
кп. кöч, удм. кеч: луд кеч ‘заяц’; кп., удм. кенак ‘сноха’; кз., кп. куд,
удм. куды ‘лукошко’; кз. кузь ‘нечистый’, удм. кузё ‘хозяин’; кп.
сёр: сёр ай ‘отчим’, удм. сюр; кз. *сирись ‘олово’; кз. сям ‘характер,
нрав’, удм. сям ‘характер, привычка’; кп. чебöр ‘гордый, красивый’,
удм. чебер ‘красивый, прекрасный’; кп. чуман ‘короб’, удм. чумон
‘коробка из бересты’, а также удм. кудыр ‘бобр’ и улма ‘яблоко’,
группа «единичных примеров» значительно увеличивается.
Количество древних «общепермских» заимствований, имеющих
относительно надежные этимологии (= признаваемые большинством
исследователей), колеблется в пределах 30–35 слов, тогда как коли-
чество выявленных чувашско-пермских схождений в два–три раза
больше. В разных исследованиях число заимствований «чувашско-
булгарского типа» значительно разнится. Наряду с относительно на-
дежными этимологиями, имеется довольно большая группа «нена-
дежных» сопоставлений, разбросанных по разным источникам и име-
ющим разную степень достоверности. Большáя часть этой лексики
выявляется на уровне простых схождений, которые могут быть при-
К вопросу о булгарско-пермских взаимоотношениях 119
няты или отвергнуты по причине ненадежности звуковых соответ-
ствий, хотя, к слову сказать, таковые пока не выявлены полностью,
особенно в области вокализма; имеющиеся критерии часто не доста-
точны, чтобы делать окончательные выводы.
Сегодня с большей или меньшей определенностью можно гово-
рить лишь о том, что в пермских языках имеется несколько десят-
ков заимствований, общих для коми и удмуртского языков, и соб-
ственно удмуртские булгаризмы и чувашизмы, которые исчисляются
несколькими сотнями2 . Среди них, естественно, имеются сомнитель-
ные, недостаточно обоснованные, однако большинство заслуживают
внимания и дальнейшей разработки, по крайней мере, требуют объ-
яснений.
Так, В. И. Лыткин в упомянутой работе [Лыткин, 1967] дает толь-
ко 30 чувашизмов, которые считает достоверными, однако в «Крат-
ком этимологическом словаре коми языка» приводится уже около 60
коми слов с чувашскими соответствиями, часто с одним или двумя
вопросами, см., напр.: алькöс ‘пологий, пойменный’3 , асык ‘обруч’,
баку, бака ‘лодыжка, кость для игры’, бус ‘пыль’, вартны ‘бить, мо-
лотить’, восьтны ‘открыть’, вем ‘мозг’, гуг ‘изнанка’, дöнöмунны ди-
ал. ‘пропахнуть, с запашком’, дзерöдны ‘дразнить’, зыравны ‘тереть,
растирать’, кöкакань, кань ‘кошка’, кочем: курем-кочем ‘забота, бес-
покойство’, лойны ‘месить’, ляпкыд ‘низкий, неглубокий’, удм. май-
быр ‘счастливый, счастливец’, оров ‘рытвина, промоина’, öнi ‘теперь,
в настоящее время’, сер ‘узор, пятно, резьба’, сям ‘характер, нрав’4 ,
тус(к-) ‘бельмо, катаракта’, туртны ‘биться, мучиться непосильным
трудом’, чав: чав виж ‘совсем желтый’, чошö, чошка ‘свинья’, чумали
‘суслон’, ыжман ‘жимолость’.
Большая часть этих соответствий была предложена М. Р. Федото-
вым в его известном исследовании «Исторические связи чувашского
языка с волжскими и пермскими финно-угорскими языками» [Фе-
дотов, 1968]. Кроме них в работе приводится еще около 30 статей,
содержащих сопоставительный чувашско-пермский материал, кото-
рый, однако, по тем или иным причинам не был использован авто-
рами КЭСК, см., напр.: ěçкей ‘деверь’5 , кайăк ‘птица’, кěве ‘моль’,

2
Последние здесь не рассматриваются.
3
Здесь и далее примеры см. по [КЭСК, 1999], дополненному при переиздании
материалом из более поздней статьи В. И. Лыткина и Е. С. Гуляева.
4
Обоснование тюркской этимологии см. [Напольских, 1999].
5
Иранская этимология, данная в КЭСК, по нашему мнению, более убедительна.
120 Г. В. Федюнёва

лăс ‘хвоя’, пас ‘иней’, пуштер ‘кошель из лыка’6 , пěçер ‘вариться’,


пус, пос ‘давить’, пÿрÿш ‘скребок, мотыга’, пыр ‘идти в направле-
нии от себя’, салам ‘привет’, căра ‘пиво’7 , сăх сăкă ‘жадный’, сурат
‘стог, скирда’8 , сухăр, сохăр ‘смола’, çап, çуп ‘ударить, бить, хлоп-
нуть’, çěк: çěклем ‘ноша, охапка’, çěр ‘земля’, çулăк, çолăк ‘платок
жениха’9 , çурт, çорт ‘жилище, изба’, çупçе, сöпçе ‘кадка из цельного
дерева’, тан ‘равноценный’, тап ‘топать, пинать’, тăрна ‘журавль’10 ,
тÿ, тěв ‘толочь, крошить, дробить’, ункă, онкă ‘кольцо (напр., две-
ри)’11 , хăр ‘засыхать, погибать’, хыпар ‘известие, весть’, чанка, чавка,
чана ‘клевер’, чăтăм ‘терпение’12 , чěпěт ‘ущипнуть’.
Кроме этих «возможных чувашизмов» в пермских языках име-
ется большая группа слов, направление заимствования которых за-
труднено наличием параллелей как в финно-угорских, так и тюрк-
ских языках, что допускает двоякую трактовку. К более или ме-
нее достоверным, т. е. признаваемым несколькими исследователями,
пермским заимствованиям в чувашском языке относят следующие:
чукмар ‘дубина’, калăм ‘пасхальное воскресенье’, ленкес ‘ведерко’,
перне ‘ковш’, пилеш ‘рябина’, пукан, пукон ‘чурбан, стояк, стул’,
пÿрÿш ‘лом, пешня’, чечче ‘фаянс, фарфор, осколок’, чĕкеç ‘ласточ-
ка’.
И. В. Тараканов причисляет к обратными заимствованиями так-
же такие чувашские слова, как кунтă ‘лукошко’, кăшман ‘редька’,
çарăк ‘репа’, çурла ‘серп’, семе ‘средство, метод’, кикен ‘чемерица’,
лăс ‘хвоя’, чĕпĕт ‘щитнуть’, си, сий ‘слой’, чача ‘оспа, игрушка’, ко-
торые обычно считаются булгарскими заимствованиями пермских
6
По-видимому, субстратное слово исчезнувших финно-угорских языков, см.
[Аникин, 1997, 466].
7
В пермских языках, видимо, является иранизмом [КЭСК, 266].
8
В пермских языках, скорее всего, русское заимствование [Фасмер, II, 105;
КЭСК, 107].
9
В коми язык слово, видимо, проникло через русский язык, хотя в удорском
диалекте оно сохраняет значение ритуальности (платок, который дарят жениху);
в других диалектах оно имеет значение, характерное для русских диалектов, а
именно: ‘маленькое полотенце, тряпица’, напр., иж. чашка тышкан сулэк ‘чайное
полотенце’ [ССКЗД, 350], букв. ‘полотенце для вытирания чашек’.
10
Точное соответствие чувашскому слову имеется в марийском: турня, тырня
‘журавль’, пермская же праформа ближе к угорской [КЭСК, 287].
11
Индо-иранская этимология для коми вуг, удм. вугы ‘ручка, скоба (двери)’
кажется предпочтительней [КЭСК, 69].
12
В. И. Лыткин считал это слово заимствованием из тюркского языка не-
чувашского типа [Лыткин, 1967, 138; КЭСК, 304].
К вопросу о булгарско-пермских взаимоотношениях 121
языков, и приводит новые пермско-чувашские соответствия, которые
также относит к пермизмам: чув. вэй ‘сила’, ытыр, вытыр ‘выдра’,
кар ‘город’, лапка, лапъя ‘тихий, ложбина’, лĕпăс, лĕпĕс ‘о полете
большой птицы’, нимĕр ‘кисель, размазня’, нÿр нÿрĕ ‘влага, сырой’,
пăши ‘лось, олень’, пăчăрта ‘сжать, выжимать’, сĕсăл ‘отруби’, сурăм,
сорĕм ‘пучок, сноп льна, конопли’, тăршă ‘обух’, туй ‘бронза, латунь’,
чĕчĕ ‘грудь, сосок’, шалçа, шалча ‘кол, шест’ [Тараканов, 1993].
Обилие чувашско-пермских соответствий (пусть пока ненадеж-
ных) наводит на мысль о том, что булгарско-пермские взаимоотно-
шения были более разнообразными, чем это принято считать. С этой
точки зрения, принятая в пермистике классификация «древнечуваш-
ских заимствований булгарского типа», а также построенная на ее
основе схема булгарско-пермских этноязыковых отношений нужда-
ется в некотором пересмотре. Несмотря на аргументированность и
поддержку авторитетных исследователей эти стратиграфические вы-
кладки кажутся несколько упрощенным, поскольку не учитывают
всего многообразия этонязыковых контактов во времени и простран-
стве, тем более что эта схема используется для локализации пра-
пермской языковой общности и датировки ее распада.

I
В самом деле, трудно представить, что контакты древних пермян
с булгарами в начальный период их знакомства (VIII–IX вв.) были
столь однозначно «общепермскими», что заимствования обязатель-
но проникали во все диалекты праязыка, причем в общепермский
словарь поступала, в основном, культурная лексика земледелия и
ткачества. А почему не скотоводства, ведь пришлые булгары, в от-
личие от местных финно-пермских племен, уже знавших пашенное
земледелие, были кочевниками? Или все-таки культурные взаимоот-
ношения были более разнообразными, что по логике вещей следует
ожидать при мирном сосуществовании народов в условиях нерегу-
лярных спонтанных связей? В таком случае, семантические разряды
чувашско-пермских схождений должны быть самыми разнообразны-
ми, о чем, собственно, и свидетельствует пока не поддающийся учету
пласт «сомнительных булгаризмов».
Срединное положение пермян между родственными племенами и
разные типы контактов с тюркским и славянским миром делают во-
прос о лексических взаимоотношениях еще более сложным: при трак-
122 Г. В. Федюнёва

товке того или иного слова всегда есть возможность другой этимо-
логии, его ономатопоэтического или конвергентного происхождения,
другого направления заимствования и т. д. Сложными для иденти-
фикации являются также слова, возможно, имеющие общий источ-
ник заимствования (напр., иранизмы: к., удм. пурт ‘нож’, чув. пуртă
‘топор’; к. майöг, удм. майыг ‘кол’, чув. маяк ‘вешка’; к., удм., чув.
тасма ‘ремень’; к., удм. сур, чув. căра ‘пиво’; к. вурд, удм. вудор,
удор ‘выдра’, чув. ытыр, вытыр ‘тж.’ и др.), а также переданные
через посредство других языков (напр., зеп ‘карман’, чокмар ‘чек-
марь’, шабала ‘отвал сохи’, зорöд ‘зарод’, сулöк ‘полотенце’, попав-
шие в коми язык из русских диалектов). Пути заимствования мо-
гут быть весьма запутанными, ср., напр., тю. чäчäн ‘красноречивый’,
монг. čеčен ‘мудрый’ > эвенк. чечен ‘умный’ [Федотов, 1996, 409] //
чув. чечен ‘красивый, прекрасный, нежный’ > удм. чеченька ‘щеголь,
франт’ // мар. чечен ‘красивый’ [Федотов, 1968, 161]; или мар. чечен
‘красивый’ < чув.; удм. чеченька ‘щеголь, франт’ < рус. [Федотов,
1996, 409]; ? рус. диал. чечень ‘баловень’, чеченя ‘щеголиха’, чече-
ниться ‘ломаться, жеманиться, щегольски одеваться’ [Фасмер, IV,
355; Даль, IV, 603] > коми скр. чеченитчыны ‘жеманиться, церемо-
ниться’, вв. чеченитчинi ‘капризничать, ломаться’, уд. чекенитчыны
‘щегольски изысканно одеваться’ [ССКЗД, 409].
Тем более сложно выделить заимствования, проникавшие к зыря-
нам через посредство родственных коми-пермяцкого и удмуртского
(а также марийского и, возможно, каких-то вымерших) языков. Та-
кие заимствования, несомненно, были. Они могли проникать и рас-
пространятся по всей территории пермского языкового континуума,
причем довольно долго, вплоть до падения Волжской Булгарии и
даже дольше. Однако идентификация их достаточно сложна, чтобы
выделить этот пласт без специального исследования.
Следовательно, на данном этапе, в корпусе контактной лексики
мы должны допустить как прямые булгаро-пермские (и, соответ-
ственно, обратные) заимствования, так и заимствования, опосредо-
ванные разными родственными и неродственными языками, прони-
кавшие в разное время и со своей спецификой. Поскольку контакты,
характерные для данного исторического периода, были нерегулярны-
ми и осуществлялись спонтанно, заимствования проникали не во все
диалекты праязыка: они могли распространяться на весь диалект-
ный континуум, но могли и ограничиваться островными или перифе-
рийными говорами. В. В. Напольских пишет, что наличие общих бул-
К вопросу о булгарско-пермских взаимоотношениях 123
гаризмов в пермских, волжско-финских и венгерском языках являет-
ся косвенным свидетельством того, «что речь идёт не просто о слу-
чайном заимствовании отдельных слов, а о системном культурном
влиянии булгар на финно-угорские народы, влиянии, которое было
более или менее однотипным в разных регионах и в разные периоды.
Поэтому, называя тематические группы булгарских заимствований,
следует иметь в виду, что скорее всего заимствовались и обозначае-
мые ими культурные реалии, с которыми народы края знакомились в
ходе контактов с булгарами» [Напольских, 2006, 110]. Однако, если
учесть спонтанность контактов, непременно надо предполагать за-
имствование и другой лексики, напр., дескриптивных, бранных слов,
глагольной лексики и т. д., необязательно сопровождающей «куль-
турные реалии».
По-видимому, булгаризмы проникали в пермские языки в разное
время и разными путями, также как различными были пути обрат-
ных заимствований. Р. Ш. Насибуллин в связи с критикой миграци-
онной теории Ю. Вихмана перемещение булгаризмов по всей терри-
тории пермского языкового континуума описывает следующим об-
разом: «Усвоение ранних булгаризмов происходило, надо полагать,
сперва левобережными удмуртами, затем эти булгаризмы постепен-
но перекидывались к основной группе удмуртов, живших на правом
берегу Камы, и взяли курс на север: пройдя всю территорию про-
живания удмуртов, они проникли в среду коми населения…». Бул-
гаризмы перестали поступать в коми язык только после того, как в
конце XI – нач. XII вв. коми установили достаточно прочные связи с
русским населением и в коми язык стали активно проникать русизмы
[Насибуллин, 1992, 85, 87].
Эта картина действительно выглядит более правдоподобной, и
соответственно, более перспективной для дальнейших исследований,
поскольку позволяет представить лексическое взаимодействие как
непрерывный во времени процесс, от начала этнических контактов до
их полного разрыва. Однако она не будет полной, если не учитывать
того факта, что в коми язык булгаризмы могли проникать и без
посредства других языков.
По свидетельству археологов торгово-экономические связи Перми
Вычегодской с Волжской Булгарией были достаточно длительными
и интенсивными. Об этом свидетельствует тот факт, что булгарский
импорт XI-XIII вв. обнаружен на 16 памятниках из 33 известных в
настоящее время. В процентном отношении это даже несколько вы-
124 Г. В. Федюнёва

ше, чем в районе радановской культуры, т. е. на памятниках предков


коми-пермяков, где, как известно, контакты коми с булгарами были
значительно более тесными и продолжительными13 [Савельева, Ко-
ролев, 2012, 89]. Хотя отношения Перми Вычегодской с Волжской
Булгарией ограничивались торговлей (булгарские древности пред-
ставлены, в основном, ювелирными украшениями из серебра и брон-
зы, которые, очевидно, обменивались на пушнину), они предполага-
ют языковые контакты и, соответственно, заимствование лексики.
Конечно, нельзя исключить и того, что в этих торговых отношени-
ях участвовали купцы из Прикамья, носители коми-пермяцких пра-
диалектов, как нельзя исключать и прямых контактов вычегодских
коми с булгарскими купцами.
О том, что булгарские заимствования могли попадать в коми язык
не только в общепермское время, свидетельствует известный булга-
ризм сюри ‘шпулька’ (удм. серы, чув. çĕрĕ ‘цевка’), который был
заимствован, видимо, уже после отпадения конечного гласного, что,
по В. Лыткину, произошло около XI – XII вв. [Лыткин, 1957, 71–
74]. Неслучайно это слово имеет диалектную ориентацию: оно пред-
ставлено в скр., сс., вв. диалектах, тогда как в вым., нв., уд. и лл.
диалектах сохранилось исконное слово дзав/дзал ‘дранка, щепа’ >
‘шпулька для наматывания пряжи’, а в другие диалекты проникло
русское слово: вс., сс. чевича, лл., печ. (Медв.) чевча, вым., уд. (Мез.)
чивча ‘цевка, шпулька’ [ССКЗД, 360], ср. др.-рус. цѣвъка, ст.-слав.
цѣв(ь)ница ‘катушка’ [Фасмер, IV, 294]. Об этом же свидетельствует
еще несколько десятков коми-зырянских слов, семантически и фо-
нетически близких чувашским, которые могут быть рассмотрены в
русле данной проблемы.

II
Список чувашско-пермских схождений не исчерпывается выяв-
ленными, поскольку с этой точки зрения почти не обследованными
остаются коми диалекты, и особенно, коми-пермяцкие. Надо сказать,
что контактной лексикой пермских и тюркских языков, по понятным

13
В регионах проживания предков удмуртов и коми-пермяков найдено большое
количество булгарской керамики, украшений, предметов быта, выявлены остат-
ки их торговых факторий и некрополей. В Прикамье обнаружены также опорные
ремесленные и торговые пункты, где проживало как местное население, так и бул-
гары.
К вопросу о булгарско-пермских взаимоотношениях 125
причинам, активнее занимаются удмуртские исследователи. Что ка-
сается коми, то последние этимологии, насколько нам известно, были
предложены Е. Гуляевым в 1975 г. в дополнениях к этимологическо-
му словарю коми языка [КЭСК, 390, 401, 403, 409]. Коми-пермяцкие
же диалекты, к сожалению, вообще не исследованы с этой точки
зрения. Возможно, это объясняется опять-таки «давлением» теории
Вихмана, согласно которой в коми-зырянском языке должна сохра-
ниться лишь незначительная часть булгаризмов «общепермского пе-
риода» и, соответственно, поиск их бесперспективен.
Самые предварительные поиски убеждают нас в обратном. Ра-
зумеется, выявленная лексика может рассматриваться только на
уровне схождений. Тем не менее, в свете изложенного, она мо-
жет быть полезна для дальнейшей разработки проблемы булгаро-
пермских отношений, а также освещения вопросов исторической лек-
сикологии коми языка.
Во-первых, коми лексика может дополнить ряды булгаризмов,
уже выделенных в удмуртском (а также в волжско-финских языках).
Например, М. Р. Федотов, приводя к чувашским словам удмуртские
и волжско-финские соответствия, по каким-то причинам, не приво-
дит коми слов, хотя они имеют повсеместное распространение:
1. чув. пай (перс.) = тат., башк. пай > удм. пай // мар. пай ‘часть,
доля, пай’, ср. к. повс. пай ‘тж.’; ? < рус. пай ‘часть, доля’;
2. чув. поса, пуса ‘посконь, мужская особь конопли’ > удм. ? пу-
шер // эрз. пазе ‘посконь’, ср. к. повс. пыш ‘конопля’;
3. чув. çÿç > удм. сись, си ‘волос’, ср. к. повс. си ‘волос, ость’;
? < ф.-у.;
4. чув. топа, топ = башк. туп > удм. туп // мар. топ // мокш. топ
‘мяч, круглая вещь’, ср. к. повс. тупыль ‘клубок’ (-ыль – суффикс)
и др.
К выделенным «удмуртским чувашизмам» могут быть добавлены
также примеры из коми-зырянских диалектов, ср.:
5. чув. алпас, алпаста, алпастă, албасты ‘домовой; грязнуля, неря-
ха’ > удм. албасты // мар. алпаста ‘злой дух, домовой’, ср. к. диал.
алапас, алапаса, алпастöм ‘безобразный, грязный, покрытый сыпью’
[ССКЗД, 11; СД, 193; см. тж. КЭСК, 390];
6. чув. пěчěк ‘маленький’ > удм. пичи // мар. пычирик ‘мало,
немного’, ср. к. диал. пичиник ‘маленький’, пичик ‘синица’ [КЭСК,
223, 420]; ? чув. < ф.-у.;
126 Г. В. Федюнёва

7. чув. така > удм. така, тяка // мар. тага ‘баран’, ср. к. диал. те-
гурай (ласк.) ‘барашек’, тегö-тегö, тег-тег – возглас, которым под-
зывают барана; тегур ‘баран’: ныв тегур (шутл.) эпитет человека,
склонного волочиться за девушками, ныв ‘девушка’ [НВД, 184] (-ур –
суфф.);
8. чув. чăхăм > удм. чигын // мар. чыгын ‘упрямый, норовистый
(о лошади)’, ср. к. нв., вв., скр. чиг ‘прихотливый, взыскательный,
требовательный, привередливый, разборчивый, капризный’ [ССКЗД,
410; КЭСК, 304];
9. чув. чир ‘болезнь’, тат. чир > удм. чер // мар. чер ‘болезнь’,
ср. к. диал. чер-: черавны ‘онеметь, окоченеть’, чергысьны ‘упасть на
спину, окочуриться, сдохнуть’, чер-чер (усьны) ‘навзничь (упасть)’,
черъявны ‘лежать на спине’ [ССКЗД, 408, 409, 441, 422; КЭСК, 303];
10. чув. чуп, чоп: чуп ту, чоп ту ‘целовать’ // удм. чупаны //
мар. шупшалаш ‘целовать’, ср. к. диал. чуп ‘чмок’, чупнитны, чоп-
нитны, чупвартны ‘поцеловать’ [ССКЗД, 421] и др.
Во-вторых, как мы уже писали, в коми-зырянских диалектах
имеется лексика (в основном бытовая), представляющая собой, по-
видимому, более поздний пласт булгаризмов (чувашизмов?). Обна-
руживается она, в основном, в лузско-летском, верхне- и нижневы-
чегодском диалектах, т. е. в зонах наиболее вероятных контактов
вычегодских пермян с булгарскими купцами [Федюнева, 2012]. Ср.:
1. к. диал. л. син кöрша ‘бровь’, нв. кöрша ‘лобная пазуха’ [НВД,
170; ССКЗД, 336], чув. харша ‘бровь’ [Егоров, 1964, 287];
2. лл. тöрсьыны ‘есть, кушать’ [КЭСК, 284], чув. тăран ‘наедаться
досыта, насыщаться’ [Егоров, 1964, 287];
3. вв. (Бог.) апа дет. ‘огонь, горячо’, скр., вв. ‘бобо, больно’ [ССК-
ЗД, 12], чув. апап межд., выражение боли от ожога [ЧРС, 35];
4. вв., скр. акпаш, ыкпаш ‘несерьезный, безрассудный’, ак-
пашитны, ыкпашитны ‘поступать опрометчиво, безрассудно’, л. ‘рас-
строить, привести в беспорядок’ [ССКЗД, 10], чув. алапаш ‘небреж-
ный, неаккуратный, нескромный, бесстыдный’, акăш-макăш ‘безоб-
разник, негодник’, ‘нелепица’ [ЧРС, 26, 27];
5. сс., скр., уд., печ. сера: сера-котша ‘пестрый, рябой’ [ССКЗД,
167], чув. сăрă ‘серый’, тат., башк., алт. соры, суур и т. д. [Егоров,
1964, 182]; ? палатализация под русским влиянием, ср. рус. серый;
6. повс. аттö ‘вот так, ну и (удивл.)’ [ССКЗД, 15], чув. аттан ‘если
бы!’ [ЧРС, 43]; ? тю. атта ‘батюшки!’;
К вопросу о булгарско-пермских взаимоотношениях 127
7. нв., скр., вв. амны, дет. аньны ‘ушибиться’ [ССКЗД, 11], чув.
аман ‘получить рану, увечье, надорваться’ [ЧРС, 31];
8. л. (Об.) нимрикавны ‘мять, сминать, смять, комкать, скомкать’
[ССКЗД, 15], ср. удм. немри: баранги-немри ‘картофельный суп’
< чув. нимĕр ‘кисель, жидкая каша, размазня’, ‘пюре’ [Wichmann,
1903, 89], нимĕрĕл ‘размякнуть, превратиться в кашу, стать рыхлым’
[ЧРС, 35]; ср. чув. нимер < мар. нимер ‘мучная каша’ // удм. немри
[Федотов, 1968, 204];
9. нв., вым., иж., уд. топ ‘плотно, вплотную, точь-в-точь’ [ССКЗД,
371], чув. тăп ‘плотно’, ср. удм. тупен-тупен ‘обстоятельно, подроб-
но’, общеперм. *te̮p- [КЭСК, 282] и др.
И наконец, выявленные чувашско-пермские соответствия могут
быть использованы для уточнения спорных этимологий коми языка.
Несколько примеров:
1. Общекоми слово сёр ‘поздно, поздний’ не имеет удмуртского
соответствия [КЭСК, 253], однако его можно сравнить с чув. çĕр
‘ночь’, çĕрле ‘ночью’, происхождение которого не известно [Егоров,
1964, 212]. М. Р. Федотов, исходя из конструкции çĕр енни ‘север’,
сравнивает его с др.-тю. jura-ja ‘на север’ [Федотов, 1998, 2, 112].
2. В статье йöг ‘нарост на дереве, шишка, волдырь’, удм. лёг
(< *jog) < общеп. *jog ‘нарост, шишка, бугорок’ этимологи под во-
просом приводят мар. юнго ‘нарыв’ [КЭСК, 112]. Возможно, марий-
ское слово ближе к коми йöнгыль ‘шишка, нарост’ [ССКЗД, 141, 142]
< ? > чув. йĕкел ‘шишка’ [ЧРС, 121].
3. Этимология слова комöль кажется слишком запутанной: ко-
мöль ‘ком крутого пресного теста (для лепешки, пирогов, ватрушек
и т. д.)’, вс. кôмöл' ‘сочень’, кя. кумыль ‘кожура (картошки, репы,
редьки и т. д.)’; удм. кумель ‘кора на лыке, паласина’ < общеп.
*ko̭mel’ ‘кожура, кора, корка’ // венг. kȣvȣl' (см. коль ‘шишка’) =
доперм. *kȣmȣl' ‘кора, кожура’. Коми комöль в значении ‘ком теста’,
возможно, заимствовано из русского языка, ср. рус. ком, др.-рус. го-
моля. Сопоставление коми комöль ‘кожура’ с венг. hámlik ‘лупиться’
является более вероятным [КЭСК, 132]. По-видимому, здесь можно
выделить два этимона: а) комыль ‘кожура’ < общеп. *ko̭mel' ‘кожу-
ра, кора, корка’ // венг. kȣvȣl' (см. коль) = доперм. *kȣmȣl' ‘кора,
кожура’ и б) комöль ‘ком (теста и т. д.)’, ср. вс. кôмôл'а ‘пирог с яч-
невой начинкой’, кôмôл'а шыд ‘суп из сухих пирогов’ [ВСД, 187], кп.
комоль ‘ком крутого теста для сочней’ [КПРС, 183]. Ср. к. < ? > чув.
кумаля, кумаляк ‘комочек’, ‘не размешанные комочки муки (в ки-
128 Г. В. Федюнёва

селе, в тесте)’, ‘шарик, катышек’; казах. кумалак ‘катыш’ и т. д.


< ? > ст.-слав. гомоля, др.-рус. гомола ‘ком, катыш’ [Егоров, 1964,
117].
4. Неясной остается история загадочного коми слова чомöр, ко-
торое имеет несколько значений: 1) ‘праздник по случаю окончания
работ’, 2) ‘традиционное кушанье на таком празднике из толокна,
ячменной муки на масле’, 3) ‘обычай отмечать окончание большой
работы’: скр. чомöр шедöдны ‘завершить, жатву, сенокос и т. д.’. В
КЭСК в этой же статье приводятся и другие, очень далекие значе-
ния: лл. чомор ‘скупец, скряга’, кз. чомöр, кп. чомор ‘бранное слово’:
мун тэ чоморö ‘иди к черту’, чомöру ‘к черту’, л. чомурö мунны
‘войти в дом жены, в хозяйство тестя’ и слово сопоставляется с удм.
чумер ‘клецки’ < общеп. *čo̭mer. По мнению авторов, слово произ-
ведено от слова чом ‘шалаш, лесная избушка’; исходным значени-
ем могло быть ‘дух, бог хозяйства, урожая’. Значения ‘хозяин дома,
тесть’, ‘ритуальное кушанье’, ‘домовой, черт’ могут быть вторичны-
ми. Далее под вопросом приводятся: коми > рус. чомор ‘леший’; тат.
чумар ‘суп с клецками’ < ? удм.; мокш. цёмара ‘пельмени из ржаной
муки’ < ? тат. [КЭСК, 309]. По нашему мнению, картина несколько
прояснится, если попробовать развести два омонимичных слова:
а) чомöр – ‘праздник, традиционное кушанье’ // удм. чумер
‘клецки’ // мокш. цёмара ‘пельмени из ржаной муки’ // мар. чомар
‘клецки’, ср. чув. çÿрме ‘вид кушанья, суп из потрохов; угощение,
приготовляемое во время помочей’ [Федотов, 1996, 2, 224], ср. тат.
чумар, башк. сумар ‘суп с клецками’ [Исанбаев, 1989, 99]; ? ср. ча-
мар ‘кушанье из поджаренной муки и зерна, залитых молоком’, бур.
шамар ‘поджаренная мука’, возможно, из источника, близкого к мон-
гольскому [Аникин, 1997, 668, 717];
б) чомор ‘бранное слово’: лл. чомор ‘скупец, скряга’; кп. мун тэ
чоморö ‘иди к черту’, кз. чомöру ‘к черту’, уд. чёмор ‘чёрт’ [ССК-
ЗД, 417]. По-видимому, слово заимствовано в русские говоры из коми
языка, ср. рус. чомор ‘леший’; иди к чёморе [СРГКПО, 111]. Лексе-
мы цёмор, чомор ‘черт’, фиксируемые в Каргопольском и Холмогор-
ском районах, не имеют достоверных версий, поскольку, как пишет
С. А. Мызников, коми слово ничего не проясняет с точки зрения на-
правления заимствования [Мызников, 2004, 14]. Не связано ли это
слово с чувашским словом мур ‘черт’, мурла ‘чертовски’ [ЧРС, 24]?
В коми диалектах зарегистрировано слово мор скр., нв., вв. ‘чума,
зараза, мор; шут, черт’ [ССКЗД, 223], значения которого, очевидно,
К вопросу о булгарско-пермских взаимоотношениях 129
выявлены под влиянием русских слов мор, морить. Однако во всех
устойчивых сочетаниях слово имеет значение ‘черт’: мор тэкöд ‘черт
с тобой’; мый морла ‘на кой черт, какого черта’; мор оз лый ‘черт не
возьмет’; сё мор ‘сто чертей’ и т. д.
5. В статье пидзöс ‘колено’ коми слово сравнивается с удм. пыдес
(от пыд? – Г. Ф.) ‘колено’ (-öс/-эс – суфф.) и далее с манс. pisi, päs
‘локоть’ [КЭСК, 221]. Ср. ? чув. пĕçĕ ‘колени’ [РЧС, 250]; пĕçĕ ‘бедро,
ляжка’: пĕçĕ кăкĕ ‘основание бедра, основание ноги’ [Егоров, 1964,
153; Федотов, 1, 425].
6. В КЭСК дана достаточно убедительная этимология коми диа-
лектному слову нв., вым., уд., иж. сöс ‘поганый, скверный, нечистый,
мерзкий’ [ССКЗД, 345]; нв. ‘органическая грязь в немытой шерсти’
[НВД, 168], которое сопоставляется с удм. сэс ‘нечистый’ < общеп.
*sεsk- ‘грязь, скверна’ // мар. шакше ‘безобразный, скверный’, мокш.
sesk-, seskă ‘грязь’; эрз. сэкс ‘грязь на теле, голове, белье’ // саам.
sāske, sāχs ‘тж.’ = доперм. *säksȣ̈̀- [КЭСК, 264]; ср. тж. нв. сысы-
л'ол'и ‘грязнуля, неопрятный человек’ [НВД, 169], вым. сёс(т)- ‘гряз-
ное пятно’ [ВД, 365], скр. сусан'ин ‘грязнуля, неряха’ [СД, 222]. Име-
ет ли какое-нибудь отношение к этому слову чув. сыс ‘испражняться’
[ЧРС, 343], казах. сас ‘смердеть’, тат. сас ‘тухнуть’ и т. д.?
7. В КЭСК дается следующее объяснение слова лап: лап-, лапт-:
коз лап ‘лапа ели’, синлап ‘веко’ < перв. ‘свободно висящее, плоское’;
лапöд ‘клапан’ / удм. лапшо ‘вислоухий’: лапшо пель пуны ‘висло-
ухая собака’ < общеп. *lȣp- // фин. läppä ‘нечто свободно висящее,
клапан’, саам. lǽppe ‘нагрудник’ = доперм. *lȣppȣ. В этимологиче-
ском словаре финского языка фин. läppä считается дескриптивным
словом. = Доперм. *lȣ̈ppȣ̈- [КЭСК, 157]. Кроме того, основа лап-
со значением ‘низина, плоский, низкий, сплюснутый’ представлена в
марийском, удмуртском, венгерском и чувашском языках, что дела-
ет ее этимологизацию весьма сложной, прежде всего, в отношении
направления заимствования. Г. Берецки, рассмотрев некоторые аль-
тернативные мнения, приходит к выводу, что марийское лап, лап-
ка ‘низкий’, в конечном счете, является словом удмуртского про-
исхождения, однако проникшим в марийский через чувашский [Бе-
рецки, 1987, 113]. Имеет ли какое-то отношение к этому коми слово
лап-/лапк- ‘низкий’? В коми диалектах обнаруживается большое ко-
личество слов с этой основой и наблюдается широкий разброс значе-
ний [ССКЗД, 190–194]. Почти всем им имеются чувашские соответ-
ствия [ЧРС, 189–192], ср.:
130 Г. В. Федюнёва

а) ‘низкий’: вым., лет. лапкöс ‘низкий, низкорослый, невысокий’:


лапкöс пу ‘невысокое дерево’, лапкöс морт ‘невысокий человек’; нв.
‘низменный’: лапкöсін ‘низина’ (-öс, -ин – суфф.), ср. чув. лап ‘низи-
на, низкий, невысокий’: лап пÿрт ‘невысокая изба’;
б) ‘плоский, пологий’: нв. лапкöстны ‘делать плоским’, уд. лапöд
‘пласт’, ср. чув. лап çыран ‘пологий берег’, лапта ‘плоский, ровный’,
лаптакла ‘делать плоским’;
в) ‘развесистый’: лапта, лапъя, лапаа, лабдаа ‘развесистый’: уд.
лабдаа коз ‘развесистая ель’, ср. чув. лапăс йывăс ‘развесистое дере-
во’;
г) ‘сырой, влажный, волглый’: вс., вым., л., сс., скр. лапыд ‘влаж-
ный, сыроватый’ (-ыд – суфф.), нв. лапсины ‘отсыреть’, ср. чув. ос-
новы со значением ‘слякоть, мокрый снег’, напр., лапăс ‘о падении
снега крупными хлопьями’;
д) ‘ладонь’/‘ступня’: л. кок лапöста ‘стопа’, уд. ки лапöсь ‘рука,
ладонь’, иж. кок лапесь ‘ступня’14 , ср. чув. лаппи: ал лаппи ‘ладонь’,
ура лаппи ‘ступня’, кĕнчелеççи лаппи ‘донце прялки’;
е) ‘хлопать, похлопывать’: скр. лап-лап (керны) ‘ласково похло-
пать’; лапкöдны ‘похлопывать, трепать, плющить шлепками (напр.,
тесто)’, ср. чув. лап ‘хлоп, шлеп, шмяк’: лап çап ‘хлопнуть’;
ж) ‘неуклюжий’: уд. лабгыны, лапкыны, вс. лапсьöдны, нв. лапъ-
едны ‘идти тихонько, не спеша, мягко ступая лапами’, ср. чув. лапăс
ут ‘ходить неуклюжей походкой’.
Случайно ли это? Приведенные примеры лишний раз показыва-
ют, насколько сложными могли быть лексические взаимоотношения
в тех условиях, которые сложились в Волго-Камье с приходом ту-
да булгар и формированием новых этнических связей и контактов
разного типа и направления.
Пока не выявлен весь корпус контактной лексики региона, а та,
что выявлена, остается неразработанной как с точки зрения коли-
чества, так и качества этимологий. С учетом этого, по крайней ме-
ре, для лингвистов более правильным и методологически более пер-
спективным является не столько выяснение исторической прародины
пермян и времени распада их общего праязыка, столько более деталь-
ная стратиграфия языковых контактов в Волго-Камье и интерпрета-
ция конкретного языкового материала контактирующих языков на

14
Коми слово лапа ‘ступня, лапа, ветвь хвойного дерева’ < рус. лапа.
К вопросу о булгарско-пермских взаимоотношениях 131
основе выявления «неуловимых» пока фонетических закономерно-
стей и направлений заимствований.

Сокращения
Языки: доперм. – допермский (реконструкция); др.-тю. – древне-тюрк-
ские; к. – коми; кз. – коми-зырянский; кп. – коми-пермяцкий; кя. – коми-
язьвинское наречие; общеп. – общепермский (реконструкция); тю. – тюрк-
ские; ф.-у. – финно-угорские.
Диалекты коми-зырянского языка: вв. – верхневычегодский; вс. – верхне-
сысольский; вым. – вымский; иж. – ижемский; лл. – лузско-летский; нв. –
нижневычегодский; печ. – печорский; скр. – присыктывкарский; сс. – сред-
несысольский; уд. – удорский.

Литература
Аникин А. Е. Этимологический словарь русских диалектов Сибири: заим-
ствования из уральских, алтайских и палеоазиатских языков. Новоси-
бирск, 1997.
Ашмарин Н. И. Материалы для исследования чувашского языка. Казань,
1898.
Берецки Г. Пермско-марийские лексические связи // Сущность, развитие
и функции языка. М., 1987. С. 112–115.
ВД – Жилина Т. И. Вымский диалект коми языка. Сыктывкар, 1998.
ВСД – Жилина Т. И. Верхнесысольский диалект коми языка. М., 1975.
Даль – Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. I–IV.
М., 1981–1982.
Егоров В. Г. Этимологический словарь чувашского языка. Чебоксары, 1964.
Золотницкий Н. И. Корневой чувашско-русский словарь, сравненный с язы-
ками и наречиями разных народов тюркского, финского и других пле-
мен. Казань, 1875.
Исанбаев Н. И. Марийско-тюрские языковые контакты (татарские и баш-
кирские заимствования). Йошкар-Ола, 1989.
Кельмаков В. К. К проблеме булгаризмов в удмуртском языке [I] // Диалек-
ты и история тюркских языков во взаимодействии с другими языками.
Чебоксары, 2004. С. 15–19.
Кельмаков В. К. К проблеме булгаризмов в удмуртском языке II // Чуваш-
ский язык: вчера, сегодня, завтра. Чебоксары, 2010. С. 56–70.
КПРС – Баталова Р. М., Кривощекова-Гантман А. С. Коми-пермяцко-
русский словарь. М., 1985.
КЭСК – Лыткин В. И., Гуляев Е. С. Краткий этимологический словарь ко-
ми языка. Переиздание с дополнением. Сыктывкар, 1999.
132 Г. В. Федюнёва

Лыткин В. И. О древнетюркских элементах в лексике пермских языков //


Вопросы финно-угорского языкознания. Вып. 4. Ижевск, 1967. С. 131–
142.
Лыткин В. И. Историческая грамматика коми языка. Ч. I. Введение. Фоне-
тика. Сыктывкар, 1957.
Мызников С. А. Лексика финно-угорского происхождения в русских гово-
рах Северо-Запада. Этимологический и лингвогеографический анализ.
СПб., 2004.
Напольских В. В. Нетривиальные тюркизмы в удмуртском I. śam //
Linguistica Uralica. XXXV, № 2. Tallinn, 1999. С. 118–121.
Напольских В. В. Булгарская эпоха в истории финно-угорских народов По-
волжья и Предуралья // История татар с древнейших времён в семи
томах. Т. 2. Волжская Булгария и Великая Степь. Казань, 2006. С. 100–
115.
Насибуллин Р. Ш. Булгаризмы и их отношение к вопросу о времени распада
общепермской языковой общности // Вордскем кыл. № 2. Ижевск, 1992.
НВД – Сорвачева В. А. Нижневычегодский диалект коми языка. М., 1978.
Ракин А. Н. Тюркский компонент в системе отраслевой лексики пермских
языков // Динамика структур финно-угорских языков. Сыктывкар,
2011. С. 223–231.
РЧС – Русско-чувашский словарь / под ред. Н. К. Дмитриева. М., 1951.
Савельева Э. А., Королев К. С. Торгово-экономические связи Перми Выче-
годской с Волжской Булгарией // Известия Коми научного центра УрО
РАН. Вып. 3(7). Сыктывкар, 2012. С. 89–97.
СД – Колегова Н. А., Бараксанов Г. Г. Присыктывкарский диалект и коми
литературный язык. М., 1971.
СРГКПО – Словарь говоров Соликамского района Пермской области /
Сост. О. П. Беляева. Пермь, 1973.
ССКЗД – Жилина Т. И., Сахарова М. А., Сорвачева В. А. Сравнительный
словарь коми-зырянских диалектов / Под ред. В. А. Сорвачевой. Сык-
тывкар, 1961.
Tapаканов И. В. Заимствованная лексика в удмуртском языке: Удмуртско-
тюркские языковые контакты. Ижевск, 1982.
Tapаканов И. В. Удмуртско-тюркские языковые взаимосвязи (Теория и
словарь). Ижевск, 1993.
Фасмер – Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. В 4-х тт.
М., 1986–1987.
Федотов М. Р. Исторические связи чувашского языка с волжскими и перм-
скими финно-угорскими языками. Ч. II. Чебоксары, 1968.
Федотов М. Р. Этимологический словарь чувашского языка. В 2-х тт. Т. 1:
А–Р; Т. 2: С–Я. Чебоксары, 1996.
К вопросу о булгарско-пермских взаимоотношениях 133
Федюнева Г. В. Коми диалектная лексика в контексте булгарско-пермских
языковых связей // Финно-угорский мир. Саранск, 2013. № 1. С. 8– 12.
ЧРС – Чувашско-русский словарь / под. ред. М. Я. Сироткина. М., 1961.
Budenz J. Cseremisz tanulmányok // Nyelvtudományi közlemények. III.
Budapest, 1864. S. 397–470.
Munkácsi B. Votják nelvtanulmányok // Nyelvtudományi közlemények. XVIII.
Budapest, 1884. S. 35–155, 428–447.
Munkácsi B. Csuvas nyelvészeti jegyzetek // Nyelvtudományi közlemények.
XXI. Budapest, 1887–1890. S. 1–44.
Rаun A. The Chuvash borrowings in Zyrien // Journal of the American Oriental
Society. 1957. Vol. 77, № 1. P. 40–45.
Rédei К., Róna-Tas A. Early bulgarian loanwords in the Permian languages //
Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. T. XXXVII, f. 1–3.
Budapest, 1983. P. 3–41.
Wichmann Y. Die tschuwassischen Lehnwörter in den permischen Sprachen.
Helsingfors, 1903.
Вопросы уралистики 2014. Научный альманах. — СПб., 2014. — С. 134–147.

Т. А. Албахтина | Тарту
Этимологии названий яичных
блюд в марийском языке
Основу традиционной марийской кухни издавна составляла про-
дукция земледелия и животноводства.
Определенное место в питании марийцев занимали яйца. Яйца
потреблялись в основном в период яйценоскости. Из них готовили
праздничные и обрядовые блюда; использовали яйца для сдабрива-
ния теста, бульонов и молочных супов, для изготовления биточков
из мяса и дичи, слоеных блинов, пирогов, ватрушек, сырников.

Понятие «яйцо»
Само понятие «яйцо» в марийском языке выражено словами муно
(Л), мыны (Г), чымыне. Слово муно [Сочинения, 63; MМ, 125; МРС,
1956, 334; МРС, 1991, 195; СМЯ, 4, 95] с фонетическими вариантами
муна [Миллер, 1791, 92], мы̆ нэ (Г) [ММ, 129], muno [OTW, 73], мыны
(Г) [МРС, 1956, 341; СГНМЯ, 96], мʎ·но (СЗ) [ССЗНМЯ, 133], muno
(P B M UJ CÜ), munǝ̑ (UP), mŭno (CK Č), mŭnŭ (JO V), mǝ̑nǝ̑ (K)
[Bereczki, 1992, 39], muno (P B M UJ CÜ), mù·nǝ̑ (UP), mø·no (CK
Č JT), mø·nø (JO V), mᴝ·nø (JP), mǝ̑·nǝ̑ (K) [TDW, 1491], muno·,
mù·nᴑ (Ob1 ), munᴑ (Ob2 ), muno (Oka Okr), mù·nᴑ (Ok), mù·nǝ̑ (Ms
Mm2 ), mù·nǝ̑, mù·ne͐ (Mm1 ), mù·nə̮̑ (Mm3 ), mù·no̮ (Mmu), mᴝ·no̮
(Mwo), mᴝno·, mᴝ·nᴑ (Mup), mᴑ·nᴑ (NW), mǝ̑·nǝ̑ (W) [TW, 394],
мыно (говор д. Большая Шия (Куго Шия) и д. Каргали (Коракъял)
Мамадышского района Республики Татарстан) [СМГТУ, 346] этимо-
логически восходит к лексическому слою уральского праязыка, ср.:
*muna > фин. muna, эст. muna, саам. mânne, эрз. мона, хант. moṇ,
манс. mā̊n, mon, венг. устар. mony, эн. mona ‘яйцо’ [ОФУЯ, 1974,
401; Галкин, 1986, 24; UEW, 3, 285; TW, 394].
По мнению Г. Берецки, марийское муно ‘яйцо’ является лексемой
финно-угорского происхождения [Bereczki, 1992, 39; ОФУЯ, 1976, 93].
Слово чымыне ‘яйцо’ в словаре марийского языка дается с поме-
той «диалектное» [СМЯ, 8, 490], ср. также: кукм. чымнʼе˙, чымы˙не
[СМГТУ, 687].
В белебеевском говоре марийского языка понятие ‘яйцо’ переда-
ется словом кöкä·й < тат. кукәй [РТС, 724; Исанбаев, 1986, 174].
Этимологии названий яичных блюд в марийском языке 135
Яйцо состоит из следующих частей: мунышÿм ‘яичная скорлупа’,
муношо ‘яичный белок’, муноптем ‘яичный желток’.
Куриные яйца употребляются в пищу сваренными вкрутую,
всмятку или же в виде яичницы.
Шолтымо муно, вошт кӱйшӧ муно ‘сваренные вкрутую яйца’ [Се-
пеев, 1981, 121] были повседневным и праздничным блюдом марий-
цев. Они являлись символом плодородия и широко использовались
в аграрной обрядности. В праздник пашни Агавайрем яйца исполь-
зовались для игр и награждения участников состязаний по бегу и
конным скачкам, которые проводились после моления. У марийцев
существовал обычай во время ритуального обряда урлык лукмаш
(вывоз семян) перед началом сева яровых, разбрасывать несколько
круто сваренных яиц в поле вместе с зерном. Вареные яйца клали в
гроб покойнику. Крещеные марийцы по христианскому обычаю кра-
сили яйца на Пасху [Марийцы, 112].

Яичные блюда
Яйцо всмятку в марийском языке выражается словосочетания-
ми пелекӱшӧ муно [МРС, 1956, 417], пелегӱшӧ муно (Л) [СМЯ, 4,
95], смятка мыны, смäтка мыны (Г) [МРС, 1956, 534; СГНМЯ, 147].
Слово муно, употребляясь с уточняющими словами, может образо-
вать новое понятие. Например, в горном наречии марийского языка
калаклук, калакаш, калаклык, калакла мыны ‘яйцо всмятку’. Опре-
делительные компоненты этих словосочетаний как самостоятельные
слова не функционируют, а употребляются только в составе этих
выражений [СМЯ, 2, 227; СГНМЯ, 47].
Понятие ‘яичница’ в литературном языке выражается словосоче-
танием жаритлыме муно, буквально ‘жареные яйца’: жаритлыме ‘жа-
реные’ (страдательное причастие от глагола жаритлаш ‘жарить’) +
муно ‘яйцо’ (этимологию см. выше).
В белебеевском говоре марийского языка понятие ‘яичница’ вы-
ражается словом тäвä· < тат. тәбә [Исанбаев, 1986, 190].
В горном наречии марийского языка для обозначения яичницы
из вареных яиц в масле употребляется словосочетание мыны жаркой
[СГНМЯ, 96].
Составное название: мыны ‘яйцо’ (этимологию см. выше) + жар-
кой ‘жаркое’ (< рус. жаркое ‘кушанье, обычно мясное, приготовлен-
ное жареньем’ [СРЯ, 1985, 473]) = ‘жаркое из яиц’.
136 Т. А. Албахтина

Яичницу с молоком в марийском языке называют пулашкамуно


‘омлет; национальное блюдо из яиц и молока’ [МРС, 1956, 467; МРС,
1991, 269; СМЯ, 5, 321; Юадаров, 2003, 28], мынывлошка (Г) [МРС,
1956, 341; СГНМЯ, 96; МРС, 1991, 200], мыны плошка (Г) [Юадаров,
2003, 32], пулашкамуно [МНБ, 48], мʎнʎ· пʎлашка (СЗ) [ССЗНМЯ,
133], плошкамуно [Сепеев, 2002, 92], ploška-mùnə̂ (kümə̂ž-m.) (UP),
pulaška-muno (UJ) [TDW, 1888] ‘яичница’, мыны плошка (Г) [Юа-
даров, 2003, 32] ‘яичница с молоком’.
Сложное название: пулашка ‘плошка, блюдо’ (< рус. плошка ‘низ-
кая широкая посуда в форме большой чашки, тазика’ [СРЯ, 1989,
523; Куклин, 1991, 41–42; TW, 554]) + муно ‘яйцо’ (этимологию см.
выше).
А. Н. Куклин в статье «Семантический сдвиг в условиях двуязы-
чия (на примере мордовских и марийских языков)» пишет: «Слово
пулашка, сохранившее основное значение языка-источника – сосуд
с невысокими краями, преимущественно глиняный, напоминающий
по форме небольшое блюдо, – перешло в разряд малоупотребитель-
ных. Причиной утери активности его употребления следует считать
сокращение изготовления глиняной посуды, напоминающей блюдо, и
увеличение производства эмалированной, алюминиевой, фарфоровой
посуды. Поэтому вместо него в диалектах марийского языка возоб-
ладают такие слова, как кÿмыж ‘блюдо’, тарелка, торилка, торел-
ка, тöрелкä, торика, тäрелкä ‘тарелка’, цäшкä ‘блюдце, блюдечко’.
Однако лексема пулашка, являющаяся компонентом композиты пу-
лашкамуно ‘яичница с молоком’ находится в активном употребле-
нии. С лексико-семантической точки зрения название блюда являет-
ся производно-номинативным, т. е. возникшим на почве марийского
языка в результате переноса названия посуды на кушанье, приготов-
ленное в этой посуде» [Куклин, 1991, 41–42].
Традиционно блюдо пулашкамуно готовят из яиц и свежего мо-
лока. Иногда в яично-молочную смесь добавляют мелко нарезанный
картофель и лук [Юадаров, 2003, 28].
В “Mari nyelvjárási szótár” Э. Беке описаны также варианты при-
готовления этого блюда марийцами, проживавшими на территории
современной Кировской области: 1) яйца разбивают в тарелку (плош-
ка), натирают туда вареный картофель, добавляют молоко и ставят в
печь, получается ploška-mùnə̂ (д. Петрушин Уржумского уезда Вят-
ской губернии), 2) взбитые яйца добавляют в молоко, перемешива-
ют, ставят в печь, получается pulaška-mùno (д. Средний Ядыкбеляк
Этимологии названий яичных блюд в марийском языке 137
Уржумского уезда Вятской губернии), 3) møno-pølaška (д. Турша-
Мучаш Яранского уезда Вятской губернии) готовят следующим об-
разом: разбивают яйца в плошку, перемешивают, добавляют молоко,
добавляют примерно 2 ложки меда, ставят в печь [TDW, 1888].
Горные марийцы обрядовое блюдо мыны плошка обычно готовят
к родительским дням [Юадаров, 2003, 32].
У уральских мари в значении ‘яичница с молоком’ употребляется
словосочетание лашка муно. Это блюдо представляет собой взбитые
сырые яйца, смешанные с молоком (иногда со сметаной и маслом),
куда добавляют крошеный картофель и зеленый лук. Все это запе-
кается в глиняной чаше в печи [Восточные марийцы, 226].
Составное название: лашка ‘лапша’ + муно ‘яйцо’.
Ляшка ‘лапша’ [Сочинения, 63], ляшкà ‘суп с клецками из ржа-
ного теста’ [Смирнов, 1889, 102], laška [OТW, 62], лашка ‘лапша’ (Л)
[МРС, 1956, 284; МРС, 1991, 166], ‘клецка’ [СМЯ, 3, 319], ‘суп’ [Исан-
баев, 1986, 178], ‘лапша по-марийски или клецки’ [Юадаров, 2003, 20],
лäшкä (Г) [ММ, 105], лäшка ‘лапша’ (Г) [МРС, 1956, 284; СГНМЯ, 79;
МРС, 1991, 166], лä·шкä ‘лапша, клецки’ (СЗ) [ССЗНМЯ, 113], laška·
(B M U C Č), la·ška (JT), lä·škä (JO V K) ‘клецки’ [TDW, 1191], laška,
laška· (Ob Ok Ms Mm1 ,2 Mwo Mup), la·ška (Okr), laška͕ · (Mm3 ), laškà·
(Mmu), lä·škä (NW W) ‘лапша (часто из овсяной муки)’ (Ob Okr Ok
Ms Mm Mup NW), ‘тонко раскатанное тесто’ (W), ‘суп из пельменей’
(Ob1 Ms Mm1 ,3 W) [TW, 333] < чув. лешке. То же, что ешке, яшка
(чув. л ∼ й: лепле (епле, епе) [ЭСЧЯ, 337].
И. С. Галкин относит марийское слово лашка ‘клецки’ в разряд
булгаризмов, сравнивая с чув. яшка ‘общее название первых блюд’
[Галкин, 1986, 48].
Фридрих Миллер пишет, что блюдом яшкà у чуваш называют сме-
шанный с салом или коровьим маслом хлеб, разрезанный на мелкие
и продолговатые куски. Такой хлеб варят в воде и едят с кислым
молоком [Миллер, 1791, 23].
В д. Верхняя Иж-Бобья (Пови) Малопургинского района Удмур-
тии густое блюдо из молока, яиц и пшеничной муки называют майа˙ш
< тат. [СМГТУ, 317]. Это жидкое блюдо размешивают и варят, и оно
становится гуще, чем сметана.
Молочный суп с яйцом в марийском языке называют муно-
тувыртыш ‘яичница’ [ММ, 125], muno-tuwǝ̑rtǝ̑š ‘блюдо из яиц и
молока’ [OТW, 146], муно тувыртыш ‘суп сезонный’ [МНБ, 15], ‘яич-
ница на молоке’ [Сепеев, 1981, 121], мыны тывыртыш (Г) ‘яичница-
138 Т. А. Албахтина

запеканка’ [СГНМЯ, 96], мунытувыртыш ‘молочный суп с яйцом’


[СМЯ, 4, 97], муныдувыртыш ‘яичница-селянка’ [Сепеев, 2001, 85],
mù·nǝ̑-tùβǝ̑rtǝ̑š ‘кушанье из молока и яиц’ (Mm1 ), munᴑ-tᴝβᴝrtᴝš
(Ob2 ), muno tuβǝ̑rtǝ̑š (Okr), mu·nǝ̑ tu·βǝrtǝ̑š (Mm2 ) ‘яичница’ [TW,
395].
Сложное название: муны ‘яйцо’ + тувыртыш ‘затопленное в печке
молоко; творог’.
Тубуртыш ‘сухие, маленькие сырчики’ [Смирнов, 1889, 102],
tuγǝ̑ rtǝ̑š / tuβurtuš ‘творог’, tuβǝ̑rtǝ̑š ‘то же’ (д. Байтурово) [OТW,
146], тувыртыш (Л) [МРС, 1956, 594; МРС, 1991, 343], тывыртыш
(Г) 1) ‘затопленное в печке молозиво’; 2) ‘творог’ [МРС, 1956, 613;
МРС, 1991, 354], тʎвʎ·ртʎш ‘творог’ (СЗ) [ССЗНМЯ, 229], tùβᴝrtu·š,
tù·βᴝrtᴝš (Ob1 ), tùβᴝrtǝ̑š, tùβᴝrtǝ̑ š, tᴝβᴝrtǝ̑š (Ob2 ), tuβǝ̥̑rtǝ̥̑·š (Oka),
tuβǝ̑rtǝ̑·š (Okr), tù·βᴝrtᴝš (Ok), tù·βǝ̑rtǝ̑š (Ms Mm1 ,2 ), tᴝβᴝrtᴉ̑š
(Mwo), tᴝβᴝ·rtᴝš (Mup), tᴑβᴑ·rtᴑš (NW), tǝ̑βǝ̑·rtǝ̑š (W) ‘творог’ (Ob2
NW W1 ), ‘кислое кипяченое молоко’ (Ok Ms Mm1 Mup), ‘сыр’ (W2 ),
‘сыр из молозива’ (Oka NW W1 ), ‘сыр из молока’ (Ob1 ), ‘невыпечен-
ный сыр’ (Okr), ‘яичница, приготовленная из молока и яиц’ (Mwo),
‘кислое молоко’ (Okr) [TW, 821], ту˙выртыш (елаб., кукм.) 1) ‘тво-
рог’; 2) ‘омлет (или сыр, творожная запеканка) из молозива’ [СМГ-
ТУ, 587] < чув. тăпăртăç ‘творог’ [Федотов, 1990, 245], <? чув. tǝ̑bǝ̑rʒ́ǝ̑
[OТW, 146].
Понятие ‘яичница-запеканка, омлет’ в марийском языке выража-
ется несколькими синонимическими единицами:
1. muno-oβar t̜š́ ǝ̑́ k ‘блюдо из молока и яиц, выпекаемое в ско-
вороде’ [OТW, 79], муно-оварчык [ММ, 129], муноварчык ‘яичница’
[МРС, 1956, 334; МРС, 1991, 195], ‘омлет; яичница из взболтанных
с мукой и молоком яиц’ [СМЯ, 4, 95], mun[o]-oβar t̜š́ é (B) ‘яични-
ца’, mun[o]-oβar t̜š́ ǝ̑́ k (B), tš́ ǝ̑́ mǝ̑ne-oβar-t̜š́ ǝ̑́ k (M) ‘омлет’ [TDW,
1635–1636], muno-oβartǝ̑́ ·k ‘омлет из яиц и молока’ (Oka) [TW, 394].
Сложное название: муно ‘яйцо’ (этимологию см. выше) + оварчык
‘молочная закваска’.
Оварчы̆ к ‘яичница’ (В) [ММ, 139], oβar t̜š́ ǝ̑́ k ‘блюдо из молока и
яиц’ [OTW, 79], оварчык (В) [МРС, 1956, 369; МРС, 1991, 215], ‘яич-
ница’ (елаб.) [СМГТУ, 346], ‘молочная закваска’ [МРС, 1991, 215],
‘лепешка’ [СМЯ, 4, 255], oβa·r t̜š́ ǝ̑́ k (B BJp BJ M UP) ‘лепешка’ (UP),
‘яичница’ (B M) [TDW, 1636], oβar t̜š́ ǝ̑́ k (Ob2 ), oβartǝ̑́ ·k (Oka), oβa·r
t̜š́ ᴉk
́ (Ok), oβar t̜š́ i·k
́ (Mm1 ) ‘запеченный сыр’ (Ob1 ), ‘яичница’ (Ob2 ),
‘тонкие пресные лепешки из теста, выпекаемые в духовке как хлеб’
Этимологии названий яичных блюд в марийском языке 139
(Ms Mm1 ), ‘тонкие пресные лепешки из теста, запеченные на сковоро-
де’ (Ok) [TW, 438], ‘омлет из яиц и молока’ (елаб., сарап.) [СМГТУ,
346] < чув. хапарту (хăпарт + -у) ‘пшеничный хлеб’ [Федотов, 1990,
263]. Ср. также: хăпарту [ЧРС, 159] ‘пышка, булка; картофельная
запеканка (с яйцами)’.
По мнению Х. Паасонена, марийское oβar t̜š́ ǝ̑́ k ‘блюдо из молока
и яиц’ восходит к чув. *χůbarʒ́ǝ̑k [OTW, 79].
2. В литературном языке в значении ‘яичница-омлет’ употребля-
ется также слово салмамуно ‘яичница’ [ММ, 129; МРС, 1956, 518;
МРС, 1991, 299], ‘омлет’ [СМЯ, 6, 140], ‘яичница-омлет’ [Сепеев, 1981,
121], мыны селма ‘яичница’ (Г) [СГНМЯ, 144], śalma-mùnǝ̑ (UP),
salma-muno (UJ) ‘яичница’ [TDW, 2167], salma-mù·nǝ̑ (Ms) ‘омлет’
[TW, 617].
Сложное название: салма ‘сковорода’ + муно ‘яйцо’ (этимологию
см. выше) = ‘яичное блюдо, запеченное в сковороде’.
Salma [OТW, 108], salma· (P BJp US UJ CK Č), śalma· (B BJ M UP
USj), sa·lma (JT), śä·lmä (JO), sä·ĺmä (V), se·lmä (K) [TDW, 2167],
salma, salma· (Ob1 Okr Ms Mm1 ,2 ), śalma (Ob2 ), śa͕ lma· (Ok), salma͕ ·
(Mm3 ), salmà· (Mmu), sa·lma (Mwo Mup), sä·lmä̀ (NW), se·lmä̀ (W1 ),
se·lmä (W2 ) [TW, 617].
Этимология слова салма ‘сковорода’ непонятна. Если говорить о
том, что лексема салма ‘сковорода’, являющаяся компонентом компо-
зиты салмамуно ‘яичница-омлет’, заимствована из чув. çатма [РЧС,
404], то в других тюркских языках нет соответствий чув. çатма. (См.
также: < чув. śatma? < *śaltma [OTW, 79], < чув.? [TW, 617]). Воз-
можно, что чуваши заимствовали сковороду вместе с ее названием
от марийцев.
Для приготовления салмамуно в картофельное пюре кладут сы-
рое яйцо, добавляют молоко и перемешивают до получения однород-
ной массы. Взбитую массу выливают в сковороду и запекают в печи
или духовке. Подают в той же сковороде. Салмамуно – ритуальное
блюдо, которое обычно готовят при проведении обычая узыпка (этн.
‘угощение, гостинец, подарок новорожденному; гостинец, подарок на
зубок’) [СМЯ, 8, 49; Юадаров, 2003, 28].
3. В марийском языке широкое распространение получило слово
омлет, воспринятое от русскоязычных соседей, ср. рус. омлет ‘яич-
ница из взболтанных с мукой и молоком яиц’ [СМЯ, 4, 296].
4. В «Словаре марийского языка» с пометой «диалектное» дано
также слово селаҥге в значении ‘омлет’ [СМЯ, 6, 175].
140 Т. А. Албахтина

5. В диалектах в значении ‘омлет; яичница из взболтанных с му-


кой и молоком яиц’ употребляется слово чымыне [СМЯ, 8, 490].
Куриные яйца используются в качестве начинки для пирогов,
приправы к кушаньям, ими заливают поджаренную на сковороде ры-
бу:
1. Муно да шоганан подкогыльо ‘отварные пирожки с яйцом и
луком’ [МНБ, 40].
Составное название: муно ‘яйцо’, да ‘и’, шоганан ‘с луком’ (оты-
менное прилагательное от шоган ‘лук’ с суффиксом -ан), подкогыльо
‘отварные пирожки’.
Марийское шоган ‘лук’ (ср. также коми сугонь, удм. сугон, чув.
сухан, тат. суган [КЭСК, 265] заимствовано из тюркских языков:
< тат., чув. [OTW, 122], < тат. [TW, 694; Исанбаев, 1989, 141]. Коми
сугонь и удм. сугон восходят к общеперм. *sugɜn ‘лук’ < др.-чув.,
ср. совр. чув. сухан ‘лук’, тат. суган и т. д. Довольно распространен-
ным является мнение, что в тюркские языки данное слово проникло
из китайского через посредство монгольских языков [Дегтярев, 2002,
59]. И. С. Галкин относит марийское слово шоган в разряд булгариз-
мов [Галкин, 1986, 50].
Подкогы̆ льо [ММ, 15], пот-когы̆ льо [ММ, 161], пад-кагы̆ ль (Г)
[ММ, 152], pot-koγǝ̑ ĺo̭ ‘пельмени’ [OTW, 43], подкогыльо ‘варени-
ки, вареник’ [МРС, 1956, 436; МРС, 1991, 252; СМЯ, 5, 145], ‘отвар-
ные пирожки’ [Юадаров, 2003, 11], падкагыль ‘вареники, вареник’ (Г)
[МРС, 1956, 403; СГНМЯ, 111], патка·гылʼ ‘пельмени, вареники’ (СЗ)
[ССЗНМЯ, 155], pot-kòγǝ̑ĺǝ̑ (UP CÜ), pot-kòγǝ̑ĺo (CÜ), pot-koγoĺo
(CK Č), pot-kòγǝ̑ĺ (JT), pat-kàγǝ̑ĺ (JO) ‘маленькие отварные пи-
рожки с мясом’ [TDW, 1933], pot-koγǝ̑ĺo (Okr), pot-ko·γĺǝ̑ (Mm2 ),
pot-kὸ·γǝ̑ ĺᴑ (Mup), pat-kà·γǝ̑ĺ (W1 ) ‘оладьи’ (Okr Mm2 W1 ), ‘неболь-
шие пельмени из ржаного теста с начинкой из творога или говядины
с крупой’; ‘пироги из творога’ (Mm2 ) [TW, 538].
Под ‘котел’ является словом финно-угорского происхождения:
*pata ‘горшок, чугун’ > фин. pata, эст. pada, xант. put, манс. pūt,
венг. fazék [ОФУЯ, 1974, 422; TW, 538; UEW, 4, 358].
Коголiô [Сочинения, 63], кагаль [Смирнов, 1889, 102], кагы̆ ль (Г)
[ММ, 58], koγǝ̑ ĺo̭ [OTW, 42], когыльо [МРС, 1956, 203; МРС, 1991,
119; СМЯ, 2, 363; Юадаров, 2003, 10], кагыль (Г) [МРС, 1956, 169;
СГНМЯ, 45; МРС, 1991, 98; СМЯ, 2, 363; Юадаров, 2003, 10], ка·гылʼ
(СЗ) [ССЗНМЯ, 69], kòγə̂ĺo (P B M UJ C Č), kò·γᴝĺᴑ (MK), kò·γə̂ĺə̂
(UP), kò·γə̂ĺ (CČ JT), kà·γə̂ĺ (L JO V K) [TDW, 822] ‘пирог’, koγǝ̑ĺo,
Этимологии названий яичных блюд в марийском языке 141
koγᴝĺo· (Ob1 ), koγǝ̑ĺo· (Ob2 ), koγuĺo (Oka), koγĺo (Okr), kὸ·γᴝĺᴑ
(Ok), kὸ·γǝ̑ĺә͐ (Ms Mm1 ,2 ), kὸ·γǝ̑ĺә̬ (Mm3 ), kὸ·γᴝĺo̬ (Mwo), kὸ·γǝ̑Lʼ ĺᴑ
(Mup), kà·γǝ̑ĺ (NW W) ‘пирог (с начинкой из жирного мяса и крупы)’
[TW, 252], ко˙гылʼо устар. ‘пельмени; вареник(и)’ [СМГТУ, 183]. По-
хожее слово встречается и в других языках: др.-прусс. kukla ‘хлебец’,
литов. kukulys ‘галушка из муки’; кашуб. кукля ‘хлебец’ [СБСЯ,
144]; рус. кугель ‘запеканка из тертого картофеля’, литов. kugelis
‘то же’ [СБСЯ, 88]; рус. кугль ‘любимое жидовское блюдо: лапша
с гусиным или овечьим салом’ [Даль, 2, 211], куголь- ‘националь-
ное еврейское блюдо: род запеканки из лапши с сахаром’ [СРНГ,
15, 395]. И. Г. Герасимова без ссылок на источники приводит приме-
ры из следующих языков: др.-прусс. kukel ‘название мучного изде-
лия, оладьи, клецки, хлебца’; нем., вост.-прусс. kuckel ‘kleinesrundes
Kinderbrötchen’, литов. kukulis ‘клецка’, латыш. kukulis ‘Brotteib’;
kuka ‘хлеб’ (дет.); эст. kukkel ‘булочка’, ‘пышка’; кашуб. kukla,
kukelka [Герасимова, 2003, 59].
Мнения ученых о происхождении этого слова расходятся. Х. Па-
асонен считает, что марийское koγǝ̑ ĺo̭ восходит к чув. kuγǝ̑ĺ [OTW,
43]. И. Г. Герасимова утверждает, что мар. когыль заимствовано из
чув. коккăль [Герасимова, 2003, 59]. М. Р. Федотов считает, что чу-
ваши заимствовали само блюдо с названием от марийцев (ср. чув.
кукăль / кокăль ‘пирог’) [Федотов, 1990, 305]. Е. Ф. Васильева отно-
сит чув. слово кукăль в разряд финно-угорских заимствований [Ва-
сильева, 2004, 41].
2. Муно дене жаритлыме кол ‘рыба жареная с яйцом’ [МНБ, 29].
Составное название: муно ‘яйцо’ (этимологию см. выше), дене ‘с’,
жаритлыме ‘жареная’ (страдательное причастие от глагола жарит-
лаш ‘жарить’), кол ‘рыба’.
Лексема колЪ [Сочинения, 72], колъ [Миллер, 1791, 90], кол (Л Г
СЗ) [МРС, 122; СГНМЯ, 58; ССЗНМЯ, 85; ММ, 71], колЪ [Сочине-
ния, 72], kol (P B M U C Č J V K) [TDW, 845], kol (O M NW W)
[TW, 257] ‘рыба; рыбный’ уральского происхождения: *kala > фин.
kala, эст. kala, саам. guolle, эрз., мокш. кал, хaнт. kul, манс. χūl,
венг. hal, сaам. xāľe [ОФУЯ, 1974, 404; UEW, 2, 119; TW, 257].
3. Кавун дене ыштыме омлет ‘омлет из тыквы’ [МНБ, 32].
Составное название: кавун ‘тыква’ < тат. каун ‘тыква’ [Räsänen,
1923, 35; Исанбаев, 1989, 141], дене ‘с’, ыштыме ‘сделанный’ (страда-
тельное причастие от глагола ышташ ‘делать’), омлет ‘омлет’ (эти-
мологию см. выше).
142 Т. А. Албахтина

4. Муно дене жаритлыме пареҥге ‘картофель жареный с яйцом’


[МНБ, 31].
Составное название: муно ‘яйцо’, дене ‘с’, жаритлыме ‘жареный’
(страдательное причастие от глагола жаритлаш ‘жарить’), пареҥге
‘картофель’.
Пареҥге ‘картофель’ < тат., башк. диал. бäрäҥге [Исанбаев, 1989,
141].
А. Моисио и С. Сааринен считают марийское pareŋge / pareŋge͔ ·
(Ob1 ), pareŋge (K), pareŋgǝ (Ob2 ), pareŋge· (Oka), pare·ŋgә͐
(Ms), pare·ŋgә͐ (Mm1 ), pare·ŋγǝ̑ (Mm2 ), pare·ŋgә̬̂ (Mm3 ), pare·ŋge,
pari·ŋge (Mmu), pare·ŋgɛ (Mwo), pare·ŋgә (Mup), pärä·ŋgә (W1 )
чувашским заимствованием [TW, 492].
5. Муно дене жаритлыме поҥго ‘грибы жареные с яйцом’ [МНБ,
31].
Составное название: муно ‘яйцо’, дене ‘с’, жаритлыме ‘жареный’
(страдательное причастие от глагола жаритлаш ‘жарить’), поҥго
‘гриб’.
Поҥго (Л) [МРС, 1991, 256; ММ, 160], понгы (Г) [СГНМЯ, 122],
poŋgo (P B M UJ C Č JT), poŋgŭ (MK V), poŋǝ̑ (UP JO), poŋgǝ̑
(K) ‘гриб’ [Bereczki, 1992, 51], poŋgo (P B M UJ C Č), pò·ŋgø (MK),
pò·ŋgə̂ (UP JO K), po·ŋgo (JT), pò·ŋgø (V) [TDW, 1912], poŋgo· (Ob
Oka Okr), po·ngᴑ (Ok Mup), po·ŋgǝ̑ (Ms NW W1 ), po·ŋgǝ̑ (Mm1 ),
po·ŋγǝ̑ (Mm2 ), po·ŋgə̬̑ (Mm3 ), po·ŋgo̬ (Mmu Mwo), po·ŋgǝ̑, po·ŋgǝ̑
(W2 ) [TW, 531] ‘гриб’ < фин.-угор. *paŋka [UEW, 4, 355; Bereczki,
1992, 51; TW, 531].
По мнению И. С. Галкина, поҥго ‘гриб’ является словом ураль-
ского происхождения [Галкин, 1986, 24]. Финский ученый А. Йоки с
некоторой долей вероятности включает слово поҥго в число 15 лек-
сем, заимствованных из индоевропейского праязыка, и сравнивает
его с лат. фунгус ‘губка’ [Галкин, 1986, 38].
6. мʎнʎ·шапы (СЗ) ‘окрошка’ [ССЗНМЯ, 133].
Сложное название: мʎнʎ ‘яйцо’ + шапы ‘квас’ = ‘квас с яйцами’.
Шово [ММ, 264], шапы (Г) [СГНМЯ, 197], ша·пы (СЗ) [ССЗНМЯ,
271], шопо [МРС, 1991, 418] ‘квас’, [СМЯ, 9, 235] ‘квас; напиток, при-
готовленный из хлеба, воды и солода’, šopo (P C Č JT), šowo (B M
UJ), šowǝ̑ (UP), šapǝ̑ (K) ‘кислый’ [Bereczki, 1992, 66] < фин.-угор.
*čapa (čawɜ) [UEW, 1, 54 (под вопросом); Bereczki, 1992, 66; TW, 708
(под вопросом)].
Этимологии названий яичных блюд в марийском языке 143
7. Ӱян муно ‘яйца с маслом’ [МНБ, 51].
Составное название: ÿян ‘с маслом, масляный’ (отыменное прила-
гательное от ÿй ‘масло’ с суффиксом -ян) + муно ‘яйцо’ (этимологию
см. выше).
iю [Сочинения, 63], ÿ (Л) [ММ, 233], (Г СЗ) [ССЗНМЯ, 250; СГН-
МЯ, 177; СМЯ, 8, 169; СМГТУ, 643], ÿй (Л В) [ММ, 233; МРС, 1956,
641; СМЯ, 8, 169], üj [OTW, 167] ‘масло’, üj (P B BJp MM MK), jǖ
(UP USj US), ǖ (JT) ‘масло, нефть’ [Bereczki, 1992, 83], üj, üi̯ (Ob1
Oka Ok), üj (Ob2 ), ǜ (Okr Mm1 ,2 ,3 Mmu Mwo Mup NW W2 ), ǜ, ü
(Ms), ü, üj (Mm4 ), ü (W1 ) ‘масло’ (O Ms Mm1 ,2 ,4 Mmu Mwo Mup NW
W), ‘жир’ (Ob Ok Ms Mm1 ,2 Mwo Mup NW W), ‘нефть’ (Okr Ob2
Mm2 ,3 ) [TW, 890] < фин.-угор. *woje̮ ‘масло’ > фин. voi, эст. või, cа-
ам. vuoggjâ, эрз. ой, мокш. вой, удм. вöй, коми-зыр. вый, коми-перм.
ви, хант. woj, манс. wǟj, sojwoj, венг. vaj [ОФУЯ, 1974, 422; СМЯЛ,
70; Bereczki, 1992, 83; TW, 890].

Принципы номинации
В основе номинации яичных блюд лежат различные лексические
значения:
1. Наименования по продуктам, идущим на изготовление блюда:
мʎнʎ·шапы ‘окрошка’, кавун дене ыштыме омлет ‘омлет из тыквы’,
ÿян муно ‘яйца с маслом’.
2. Наименования по продуктам, идущим на изготовление блюда +
способ или особенности приготовления. Сюда можно отнести назва-
ния таких яичных блюд, как муно да шоганан подкогыльо ‘отварные
пирожки с яйцом и луком’, муно дене жаритлыме кол ‘рыба жаре-
ная с яйцом’, муно дене жаритлыме пареҥге ‘картофель жареный с
яйцом’, муно дене жаритлыме поҥго ‘грибы жареные с яйцом’.
3. Наименования по продуктам, идущим на изготовление блюда +
форма: мунытувыртыш ‘молочный суп с яйцом’, муноварчык ‘ом-
лет’.
4. Наименования по способам приготовления: шолтымо муно, во-
шт кӱйшӧ муно ‘сваренные вкрутую яйца’, пелекӱшӧ муно, смятка
мыны ‘яйцо всмятку’.
5. Наименования по посуде и месту изготовления: пулашкамуно
‘омлет; национальное блюдо из яиц и молока’, салмамуно ‘яичница’,
подкогыльо ‘вареник, вареники’.
144 Т. А. Албахтина

Выводы
Диалектные названия яичных блюд неоднородны. Собранный ма-
териал свидетельствует о том, что среди них представлены: 1) слова-
омонимы; 2) слова-синонимы.
К различиям первого типа относятся такие названия яичных
блюд, как тувыртыш, оварчык, майаш, чымыне. Слово тувыртыш
в литературном языке используется в значении ‘затопленное в печке
молозиво; творог’, а в диалектах – ‘яичница’. В литературном языке
оварчык употребляется в значении ‘закваска’, ‘лепешка из теста’. В
восточном наречии марийского языка лексема оварчык употребляет-
ся в значении ‘яичница’, а в елабужском говоре марийского языка – в
значении ‘омлет из яиц и молока’ [СМГТУ, 346]. Чымыне употребля-
ется в диалектах в значениях ‘яйцо’ и ‘омлет; яичница из взболтан-
ных с мукой и молоком яиц’. Слово майаш также имеет в диалектах
несколько значений: 1) жители д. Верхняя Иж-Бобья (Пови) Мало-
пургинского района Удмуртии употребляют слово майаш в значении
‘густое блюдо из молока, яиц и пшеничной муки’; 2) в елабужском
говоре это слово употребляется в значении ‘сдобные шарики, «ореш-
ки»’; 3) в д. Быргында (Пыргынде) Каракулинского района Удмур-
тии это слово используется в значении ‘оладьи’.
Вторую группу слов составляют названия яичных блюд, которые
в тех или иных говорах передаются через разные слова. Так, напри-
мер, в значении ‘яичница с молоком’ используются пулашкамуно,
лашка муно; в значении ‘яичница-запеканка, омлет’ – муноварчык,
салмамуно, омлет, селаҥге, чымыне.

Сокращения языков и диалектов


башк. – башкирский язык; булг. – булгарский язык; В – восточное наре-
чие марийского языка; вост.-прусс. – восточнопрусский язык; Г – горное
наречие марийского языка; др.-прусс. – древнепрусский язык; др.-чув. –
древнечувашский язык; елаб. – елабужский говор марийского языка; ка-
шуб. – кашубский язык; кукм. – кукморский говор марийского языка; Л –
луговое наречие марийского языка; литoв. – литовский язык; лaтыш. – ла-
тышский язык; нем. – немецкий язык; общеперм. – общепермский язык;
рус. – русский язык; сарап. – сарапульский говор марийского языка; СЗ –
северо-западное наречие марийского языка; тат. – татарский язык; чув. –
чувашский язык.
Этимологии названий яичных блюд в марийском языке 145

Сокращения диалектов по [TDW; Bereczki, 1992]


B – д. Вашинга Бирского уезда Уфимской губернии; BJ – д. Стараъяш
–«–; BJp – д. Красный Ключ –«–; CČ – д. Чихайдарово Царевококшай-
ского уезда Казанской губернии; CK – д. Кÿшнур –«–; CÜ – д. Ушÿттÿр
–«–; Č – д. Кугу-Моламас Чебоксарского уезда Казанской губернии; ČN –
д. Сминцы –«–; JK – д. Кубер-сола Яранского уезда Вятской губернии;
JO – д. Отюково –«–; JP – д. Покшта –«–; JŠ – д. Шуар-Мучаш –«–; JT –
д. Туршо-Мучаш –«–; KA – д. Архипкино Козьмодемьянского уезда Казан-
ской губернии; KJ – д. Еласы –«–; KK – д. Замятино –«–; KM – д. Микряко-
во –«–; KN – д. Высоково –«–; KŠ – д. Шиндиръялы –«–; KČ – д. Чулъенево
–«–; M – д. Тошто-ял Малмыжского уезда Вятской губернии; MK – д. Кар-
манкино –«–; MM – д. Мамаково –«–; P – д. Сарси Красноуфимского уезда
Пермской губернии; UJ – д. Средний Ядыкбеляк Уржумского уезда Вят-
ской губернии; UP – д. Петрушин –«–; US – д. Нижняя Сукса –«–; USj –
д. Сабуъял –«–; V – д. Арба Ветлужского уезда Костромской губернии.

Сокращения диалектов по [TW]


M – луговой (средний) диалект; NW – северо-западный диалект; O – во-
сточный диалект; W – западный (горный) диалект.
Ob1 – Бирск, Чураево (Ю. Вихманн); Ob2 – Бирск (М. Рясянен); Oka – Кал-
таса, Чашкино (Э. Итконен); Okr – Красноуфимск, Нижний Потам (А. Ге-
нетц); Ok – Большой Кильмез (Ю. Вихманн); Ms – Сернур (Ю. Вихманн);
Mm1 – Морки (Ю. Вихманн); Mm2 – Морки (В. Поркка); Mm3 – Морки
(Т. Э. Уотила); Mmu – Мари Ушем (Э. Итконен); Mwo – волжский диа-
лект, Красный Яр (Э. Итконен); Mup – Упша (Ю. Вихманн); NW – Яранск
(Ю. Вихманн); W1 – Козьмодемьянск, Еласы (Ю. Вихманн); W2 – Козьмо-
демьянск, Ятыково (Э. Итконен).
Ob1 + Ob2 = Ob; Ob + Oka + Okr + Ok = O; Mm1 + Mm2 + Mm3 = Mm;
Mm + Mmu + Mwo + Mup = M; W1 + W2 = W.

Источники
Восточные марийцы – Сепеев Г. А. Восточные марийцы. Историко-
этнографическое исследование материальной культуры (середина XIX –
начало XX вв.). Йошкар-Ола, 1975.
Даль – Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1–4.
М., 1989–1991.
КЭСК – Лыткин В. И., Гуляев Е. С. Краткий этимологический словарь ко-
ми языка. М., 1970.
146 Т. А. Албахтина

Марийцы – Марийцы. Историко-этнографические очерки: коллективная


монография / отв. ред. Н. С. Попов. Йошкар-Ола, 2005.
ММ – Васильев В. М. (Ӱпымарий) Марий мутэр: Тÿрлö вэрэ илышэ ма-
рийын мутшым таҥастарэн нэргэлымэ кнага. М., 1926.
МНБ – Николаев С. Н. Марийские национальные блюда. Йошкар-Ола, 1963.
МРС, 1956 – Асылбаев А. А. и др. Марийско-русский словарь. М., 1956.
МРС, 1991 – Васильев В. М., Саваткова А. А., Учаев З. В. Марла-рушла
мутер. Марийско-русский словарь. Йошкар-Ола, 1991.
ОФУЯ, 1974 – Основы финно-угорского языкознания (вопросы происхож-
дения и развития финно-угорских языков) / отв. ред. В. И. Лыткин,
К. Е. Майтинская, К. Редеи. М., 1974.
ОФУЯ, 1976 – Основы финно-угорского языкознания (марийский, пермские
и угорские языки) / отв. ред. В. И. Лыткин, К. Е. Майтинская, К. Редеи.
М., 1976.
РТС – Ахунзянов Э. М., Газизов Р. С., Ганиев Ф. А. и др. Русско-татарский
словарь / под ред. Ф. А. Ганиева. М., 1984.
РЧС – Скворцов М. И., Скворцова А. В. Русско-чувашский словарь. Чебок-
сары, 2002.
СБСЯ – Лаучюте Ю. А. Словарь балтизмов в славянских языках. Л., 1982.
СГНМЯ – Саваткова А. А. Словарь горного наречия марийского языка.
Йошкар-Ола, 1981.
СМГТУ – Вершинин В. И. Словарь марийских говоров Татарстана и Уд-
муртии. Йошкар-Ола, 2011.
СМЯ – Словарь марийского языка / гл. ред. И. С. Галкин. Т. 1–10. Йошкар-
Ола, 1990–2005.
СМЯЛ – Казанцев Д. Е., Патрушев Г. С. Современный марийский язык.
Лексикология. Йошкар-Ола, 1972.
Сочинения – Вениамин (Пуцек-Григорович). Сочинения, принадлежащiя
къ грамматикѣ черемискаго языка. СПб., 1775.
ССЗНМЯ – Иванов И. Г., Тужаров Г. М. Словарь северо-западного наречия
марийского языка. Йошкар-Ола, 1971.
СРНГ – Словарь русских народных говоров / ред. Ф. П. Филин, Ф. П. Со-
роколетов. Вып. 15. Л., 1979.
СРЯ, 1985 – Словарь русского языка / под ред. А. П. Евгеньевой. Т. 1. М.,
1985.
СРЯ, 1989 – Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 1989.
ЧРС – Скворцов М. И., Скворцова А. В. Чувашско-русский и русско-
чувашский словарь. Чебоксары, 2003.
ЭСЧЯ – Федотов М. Р. Этимологический словарь чувашского языка Т. 1.
Чебоксары, 1996.
OTW – Paasonen H. Ost-tscheremissisches Wörterbuch. Helsinki, 1948.
Этимологии названий яичных блюд в марийском языке 147
TDW – Beke Ö. Mari nyelvjárási szótár (Tscheremissisches Dialektwörterbuch).
Köt. I–IX. Savariae, 1997–2001.
TW – Moisio A., Saarinen S. Tscheremissisches Wörterbuch. Helsinki, 2008.
UEW – Rédei K. Uralisches Etymologisches Wörterbuch. Budapest, 1986.

Литература
Васильева Е. Ф. Названия пищи в чувашском языке // Формирование и
развитие литературных языков народов Поволжья. Материалы 5 Меж-
дународного симпозиумa. Ижевск, 2004. С. 33–43.
Галкин И. С. Марий исторический лексикологий. Йошкар-Ола, 1986.
Герасимова И. Г. Названия пищи в чувашском языке. Дис. … канд. филол.
наук. Чебоксары, 2003.
Дегтярев Г. А. Чувашская народная агроботаническая терминология. Че-
боксары, 2002.
Исанбаев Н. И. Лексические особенности белебеевского говора (с приложе-
нием материалов для регионального словаря) // Грамматика и лекси-
кология. Йошкар-Ола, 1986. С. 147–205.
Исанбаев Н. И. Марийско-тюркские языковые контакты. Татарские и баш-
кирские заимствования. Йошкар-Ола, 1989.
Куклин А. Н. Семантический сдвиг в условиях двуязычия (на примере мор-
довских и марийских языков) // Современные проблемы мордовских
языков. Саранск, 1991. С. 36–42.
Миллер Ф. Описание живущих в Казанской губернии языческих народов,
яко то черемис, чуваш и вотяков. СПб., 1791.
Сепеев Г. А. Традиционная пища луговых марийцев // Материальная и ду-
ховная культура марийцев. Археология и этнография Марийского края.
Вып. 5. Йошкар-Ола, 1981. C. 100–121.
Сепеев Г. А. Этнография марийского народа. Йошкар-Ола, 2001.
Сепеев Г. А. Современная этническая культура финно-угров Поволжья и
Приуралья. Йошкар-Ола, 2002.
Смирнов И. Н. Черемисы: историко-этнографический очерк. Казань, 1889.
Федотов М. Р. Чувашско-марийские языковые взаимосвязи. Саранск, 1990.
Юадаров К. Марийская крестьянская кухня. Йошкар-Ола, 2003.
Bereczki, Gábor. Grundzüge der tscheremissischen Sprachgeschichte. Bd. 2.
Szeged, 1992.
Räsänen, Martti. Die tatarischen lehnwörter im Tscheremissischen. Helsinki,
1923.
Вопросы уралистики 2014. Научный альманах. — СПб., 2014. — С. 148–299.

М. Я. Бармич | Санкт-Петербург
Лексическая характеристика
языка канинских ненцев
Канинские ненцы живут на полуострове Канин. Протяжённость
территории полуострова с севера на юг составляет 300 километров, а
с запада на восток от 50 до 100 километров. Полуостров Канин омы-
вается двумя морями. У ненецкого поэта А. И. Пичкова, уроженца
канинской тундры, находим такие слова о полуострове Канине:
Сидя хэвхад сидян’ ян’ сидя ямл пенёңгу:
Сэрако ямл тасина сэркад мал’ моресадңгу,
Баренц’ ямд туңэ лэйна, ита салмкори ңадьңгу.
«Оба моря видны с этих пасмурных круч:
Море Белое – рядом, в белых тающих льдинах;
Море Баренца солнцем блеснёт из-за туч…».
По словам М. Б. Едемского, «…форма полуострова на географи-
ческой карте несколько напоминает голову какой-то фантастической
птицы, клювом обращённую в сторону Кольского полуострова и Се-
верной Норвегии, макушкой – к устью Печоры» [Едемский, 1931,
196].
Бóльшая часть полуострова Канин и прилегающие к нему участ-
ки материка представляют собой плоскую низменную равнину и со-
ставляют так называемую Канинскую тундру. Коренное население
Канинской тундры – ненцы. Основной вид хозяйственной деятельно-
сти – оленеводство, частично охота, рыболовство и морской промы-
сел.
Жизнью, бытом, традиционной культурой, хозяйственной дея-
тельностью канинских ненцев занимались В. Иславин, Л. Гейден-
рейх, Н. М. Терещенко, Л. В. Хомич, В. И. Васильев, А. Д. Евсюгин,
Б. М. Житков, А. Головнёв и др.
В 1924 году с помощью Мезенской Конторы Архангельского Со-
юза Кооперативов был создан первый «самостоятельный самоедский
кооператив», ставивший задачу «объединить кочующих самоедов ка-
нинской тундры» [Тундры Архангельской губернии, 1924, 45; Евсю-
гин, 1979].
Позднее на территории Канинской тундры возникло несколько
колхозов с разным хозяйственным профилем, перенявших весь по-
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 149
ложительный опыт организации и ведения хозяйства от первого ко-
оператива.
В 1960 году в Канинской тундре, как и в других районах Край-
него Севера, прошло укрупнение колхозов. Вместо семи имевшихся
колхозов появилось два больших – «Северный полюс» и «Россия»,
объединивших основное ненецкое население этой тундры. Ведущей
отраслью укрупнённых колхозов являлось рыболовство при большом
удельном весе оленеводства.
На территории Ненецкого автономного округа кочевой образ жиз-
ни сохранили ненцы и коми оленеводы на западе (Канинский полу-
остров), на востоке (Большеземельская тундра) и частично в цен-
тральной части округа.
В настоящее время оленеводством занимаются два сельскохозяй-
ственных производственных кооператива (далее – СПК) – СПК «Вос-
ход» и СПК «Община Канин». Положение названных хозяйств раз-
личное. СПК «Восход» – типичный колхоз. Собственность на оле-
ней – коллективная. «Община Канин» сформировалась путём выхода
всех оленеводов из колхоза «Северный полюс». Со стадами оленей в
«Общине Канин» кочует одиннадцать оленеводческих бригад, в СПК
«Восход» – пять бригад. В настоящее время в обоих хозяйствах ко-
чует ∼ 450 человек, включая женщин и детей. Совершим небольшой
экскурс в историю численности канинских ненцев: «По переписи 1782
года в Канинской тундре значилось ненцев обоего пола 556 человек; в
Тиманской тундре – 520 человек обоего пола. По переписи 1815 года
в Канинской тундре значилось ненцев обоего пола 800 человек, в Ти-
манской тундре – 563 человека обоего пола» [Окладников, 2006, 8–11].
Общее поголовье оленей в обоих хозяйствах «Восход» и «Община
Канин» – 20.000 голов, в частной собственности насчитывается также
около 20.000 голов [Песков, 2002, 3].
Ненцы в обоих хозяйствах – носители канинского говора тундро-
вого наречия. В тундровом наречии ненецкого языка есть западные
и восточные говоры. К западным говорам относится говор ненцев
Канинской тундры.
Несмотря на громадную территорию расселения тундровых нен-
цев, даже представители таких отдалённых окраинных говоров, как
канинский и таймырский, понимают друг друга без особого затруд-
нения; большим своеобразием характеризуется канинский говор, но
он, как и ряд других говоров, ещё не получил подробного описания.
150 М. Я. Бармич

Задача данной работы – возможно наиболее полное выявление и


описание лексического материала, распределение его по тематиче-
ским группам, лингвистическая характеристика его, интерпретация
лексических единиц.
В работе представлена лексика основных видов хозяйственной
деятельности канинских ненцев (оленеводство, охота, рыболовство),
бытовая лексика, ономастика и структурные особенности лексики.
В итоге раскрывается богатство и своеобразие лексического состава
канинского говора ненецкого языка.
Изучением говоров ненецкого языка занимались М. А. Кастрен,
Г. Н. Прокофьев, Н. М. Терещенко. Кастрен во время путешествий
по Северу объехал почти все районы расселения ненцев, собрал зна-
чительный языковой материал, но не дал описания говоров и их от-
личительных особенностей [Кастрен, 1860]. У Г. Н. Прокофьева нет
специальных работ по диалектологии ненецкого языка, хотя он в той
или иной мере занимался исследованием и этого вопроса [Прокофьев,
1937, 8].
Материал по канинскому говору ненецкого языка был собран
Н. М. Терещенко в 1937 году и – позже – в 1949 году. Краткие сведе-
ния о фонетических, морфологических и лексических особенностях
опубликованы в монографии «Материалы и исследования по языку
ненцев» [Терещенко, 1956], а также некоторые статьи Н. М. Терещен-
ко дают интересный материал по характеристике ненецкой лексики в
целом, не касаясь подробно отдельных его говоров [Терещенко, 1953,
63–83; Терещенко 1959, 25–50; Терещенко 1965, 924–940].
Канинский говор, существенно отличающийся от других гово-
ров, не получил подробного описания в научной литературе. Учеб-
ные словари [Рожин, 1937; Вербов, 1937; Терещенко, 1946; Пырерка,
Терещенко, 1948; Хомич, 1954; Терещенко, 1955] не дают достаточ-
ной информации по исследуемой теме. В наиболее полном «Ненецко-
русском словаре» хозяйственно-бытовая лексика представлена объ-
ёмно, но словарь базируется на большеземельском говоре, и слова
канинского говора привлекаются только по мере надобности, поэто-
му рассматриваемая лексика не получила достаточного освещения.
Полная характеристика лексики канинского говора была пред-
ставлена в кандидатской диссертации автора настоящей работы.
В данной статье обобщены материалы экспедиций на полуостров
Канин и в Ненецкий округ в 60-80-е годы XX века. Следует заметить,
что наибольшие отличия в области фонетики, морфологии и лексики
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 151
даёт канинский говор (говор ненцев полуострова Канин), относимый
к крайнезападным говорам ненецкого языка.
Языковой материал, в том числе отдельные лексемы, фразеоло-
гические сочетания и связные тексты записывались от ненцев, ко-
ренных жителей Канинской тундры – членов указанных выше двух
оленеводческих коллективов. Основными информантами (подробные
данные о них приведены в приложении к текстам в конце настоящей
работы) были восемнадцать человек, мужчины и женщины в воз-
расте от 35 до 70 лет.
В процессе исследования лексики канинского говора привлека-
лись опубликованные словари и соответствующие работы по языку
и этнографии других народов Крайнего Севера1 .

1. Лексика основных видов хозяйственной деятельности


канинских ненцев
Вопросы фонетики, морфологии и синтаксиса ненецкого языка
получили сравнительно полное освещение в научной и учебной ли-
тературе, лексика же ненецкого языка еще не исследована полно. А
между тем всестороннее исследование ее представляет большой ин-
терес для истории народа.
Ненцы расселены на обширной территории крайнего Севера. В
разных районах в зависимости от природных условий преобладает
тот или иной вид хозяйственной деятельности, и все это находит от-
ражение в лексике языка. Оленеводство у канинских ненцев было
и остается основной отраслью хозяйства. Оно дает им все для жиз-
ни и ведения хозяйства в суровых климатических условиях, – одним
словом, оленеводство составляет основу их материального благосо-
стояния.
В своё время Н. Козьмин и Л. Гейденрейх отмечали, что «при
несовершенных примитивных приёмах охраны оленеводства олень
даёт самоеду (ненцу – М. Б.) чуть ли не всё необходимое в его жиз-
ни, требуя от него весьма ограниченных забот» [Гейденрейх, 1930,
61; Козьмин, 1913, 13].

1
В статье слова записаны так, как они произносятся в канинском говоре ненец-
кого языка: нет оппозиции палатализованых аффрикат /ц'/ ∼ /ч'/, в безударных
слогах может нейтрализоваться оппозиция по подъему /и/ ∼ /е/, /о/ ∼ /а/. Для
некоторых слов приведено нормативное произношение, которое также возможно,
наряду с говорным (Прим. ред.)
152 М. Я. Бармич

1.1. Оленеводческая лексика


Оленеводческая лексика канинского говора представлена разно-
образно и лексически богато охарактеризована. В ней нами выделено
несколько самостоятельных тематических групп, а именно:
1. Названия оленей по возрасту и по их полу;
2. Названия оленей по их масти;
3. Названия оленей по пригодности к той или иной работе, по их
поведению, характеру действия и внешним признакам;
4. Слова и сложные словосочетания, используемые при охране,
дрессировке, отеле оленей, при перекочевках и смене оленьих паст-
бищ.
Слова-названия любой из указанных тематических групп само-
бытны как в семантическом, так и в структурном отношении. Они
могут состоять из одного, двух и более слов.
Названия, выраженные одним словом, обычно представляют со-
бой основу имени существительного (ты ‘олень’, хабте ‘бык’, сую ‘те-
ленок’) или имени существительного с уменьшительным суффиксом
-ко, а иногда с уподобительным суффиксом -рка (тас + ко ‘недель-
ный теленок’, хабта + рка ‘бесплодная важенка’). Наличие в назва-
ниях оленей уменьшительных и уподобительных суффиксов придаёт
словам-названиям эмоционально-оценочный характер и свидетель-
ствует об отношении ненцев к оленю и о той роли, какую играло
оленеводство в жизни народа.
Названия оленей из двух слов даны сочетаниями типа: существи-
тельное + существительное, существительное + причастие. Во всех
случаях два слова, взятые вместе, выполняют назывную функцию,
целую языковую единицу.
В оленеводческой лексике канинского говора имеются слова, за-
имствованные из русского языка, что указывает на давнюю связь
ненцев Канинского полуострова с русским населением.

1.1.1. Названия оленей по возрасту и по их полу


В данном разделе рассматриваются названия оленей указанной
тематической группы. В ряде случаев в названиях сравнительно лег-
ко и ярко раскрывается их связь с живым разговорным языком и с
укладом жизни ненцев. Ты ‘олень’ (общее название для домашнего
оленя). Слово ты характерно для всех говоров ненецкого языка.
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 153
Названия оленей по возрасту: Арка ты букв. ‘большой олень’ –
взрослый олень (без указания на его пол). Тет пота ты ‘олень четы-
рёх лет’. Мат” пота ты ‘олень шести лет’. В составе двух последних
названий числительные тет ‘четыре’ / мат” ‘шесть’ + причастие пота
‘быть в годовалом возрасте’ от глагола поць ‘иметь год’ + ты ‘олень’.
Хора ‘самец’ (животных вообще). Ятя ‘самка’. Хора ты ‘олень-самец’
(общее название без указания на возраст). Ятя ты ‘олень-самка’ (об-
щее название самки без указания на возраст). Арка хора ты букв.
‘большой олень-самец’ – это общее название старого оленя-самца.
Арка ‘большой’. Сую – общее название телёнка оленя до года без
указания на его пол. Таско или Таско сую букв. ‘целенький’ (это
недельный или двухнедельный олений телёнок). Данное название со-
стоит из слова тас ‘целый’ + уменьшительный суффикс -ко. В жи-
вом разговорном языке описательно про такого недельного телёнка
ненцы канинской тундры говорят: Тас неделя’ иле ‘Целую неделю
живёт’. Нядко – олений телёнок, родившийся после массового отёла.
Слово нядко представляет собой усеченную форму существительно-
го ня ‘брат’ + уменьшительный суффикс -ко. В бытовой речи поздно
родившегося оленёнка ненцы назовут: Нятта хаюбэй ‘Отставший в
появлении от своих братьев’. Хора сую ‘телёнок-самец’. Ятя сую
‘телёнок-самка’. Нерденя сую букв. ‘впереди идущий оленёнок’. Так
назван оленёнок, появившийся до массового отёла. В названии: при-
частная форма нерденя ‘передний’ от нерде(сь) ‘ехать впереди’ +
сую ‘оленёнок’. Суико сую букв. ‘пыжик-телёнок’ (полуторамесяч-
ный оленёнок). Суико ‘пыжик’ (шкура маленького оленёнка) + сую
‘оленёнок’. В слове суико: сую + уменьшительный суффикс -ко.
Эрёй сую ‘осенний оленёнок’ (доживший до осени). В названии про-
изводное прилагательное эрёй ‘осенний’ от эрё ‘осень’ + суффикс -й
с временным оттенком. Сырэй сую ‘зимний телёнок’ (доживший до
зимы). Производное прилагательное сырэй ‘зимний’ от сыра ‘зима’ +
суффикс -й с временным значением. Этим же сочетанием сырэй сую
‘зимний телёнок’ иногда ненцы Канинской тундры называют годо-
валую важенку. Намна – общее наименование для молодого оленя-
самца в возрасте от года до двух лет. Намна сую – телёнок-самец в
возрасте до двух лет. Хабтбэй намна – полуторагодовалый кастриро-
ванный телёнок-самец. Причастная форма хабтбэй ‘кастрированный’
от глагола хабтазь ‘кастрировать’.
Ня”лко – общее название телёнка на втором году. Оно дано по его
поведению и связано с глаголом ня”лана(сь) ‘вертеться’, ‘быть непо-
154 М. Я. Бармич

седливым’. В этом возрасте телёнок дик, он ещё боится человека,


часто убегает в сторону от стада. В быту у ненцев можно слышать
выражение Амгэсь ня”лкорхан? ‘Почему ты дичишься, как телёнок
ня”лко?’. Хора ня”лко – телёнок-самец на втором году. В названии
хора ‘самец’. Ятя ня”лко – телёнок-самка на втором году. В названии
ятя ‘самка’. Хабте – кастрированный олень-самец, приученный ходь-
бе в упряжке, как в легковой, так и в грузовой нарте. Хора хабте –
бык-самец. Арка хабте букв. ‘большой бык’ – старый кастрированный
бык. Вэско хабте ‘старик-бык’ – старый бык (олень). Вэско ‘старик’.
Няр” пота хабте – трехгодовалый кастрированный бык. В названии:
няр” ‘три’ + причастная форма пота ‘годовалый’ от глагола поць
‘быть годовалым’, ‘иметь год’. Ядей – важенка (олень-самка), при-
носящая приплод. Нядко ядей – так называют важенку, которая те-
лится после массового отёла. Мындё ядей – стельная важенка. Про-
изводное прилагательное мындёй от мын ‘живот’. Нюсяда ядей – об-
щее название важенки (самки оленя), не имеющей приплода. Первое
слово в сочетании причастие нюсяда ‘бездетный’ от глагола нюся(сь)
‘быть бездетным’, ‘не иметь детей’. В основе глагола ню ‘ребёнок,
дитя’. Пухуле ядей или Пухуле – старуха-важенка (старая самка
оленя). В основе пухуле слово пуху ‘старуха’. Эта старая важенка
обычно находится около тихих оленей или чаще около чумов. Хаб-
тарка досл. ‘подобная быку’ – бесплодная важенка. Название состоит
из имени хабт ‘бык’ + уподобительного суффикса -рка. Ядей хабтар-
ка букв. ‘важенка быку подобная’. Эта важенка телится только один
раз. Хоре хабтарка букв. ‘бесплодная важенка самцу подобная’ – это
ни разу не отелившаяся важенка. Хоре – олень-производитель в воз-
расте от двух – двух с половиной лет и старше. Педук – полутора-
двухмесячный олений телёнок. В этот период он не меняет шерсть на
более мелкую и грубую. Этим же словом называется шкура «педук».
Няблюй – олений телёнок трёх–четырёх месяцев. Слово няблюй
восходит к слову нялуй ‘круглый’. У телёнка этого возраста меня-
ется шерсть, она становится гладкой, ровной, и ненцы ласкательно
называют телёнка нялуйко ‘кругленький’. Словом няблюй называ-
ется и шкура, снятая с такого телёнка.
Нявча – телёнок-самка, который телится на первом году (обычно
важенки начинают телиться со второго года). Ненцы считают, что у
рано телящейся важенки телёнок обычно слаб, хил и мал, а сама ва-
женка долго не живёт. Противоположного мнения придерживаются
долганы. А. А. Попов в работе «Оленеводство у долган» указыва-
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 155
ет, что телёнка от прошлогодней важенки «не отдают на сторону,
оставляют у себя, говорят, что он будет оленем, дающим хорошее
потомство …» [Попов, 1935, 203].
Нявды букв. ‘внебрачный’ – олений телёнок годовалой важенки
«нявча». Сидьсявко – двухгодовалый олень-самец. В названии имя
числительное сидя ‘два’ с уменьшительным суффиксом -ко. Сырэй,
сырьча букв. ‘зимний’ – двухгодовалая важенка.
Нярота – трёхгодовалый олень без указания на его пол. В назва-
нии нярота числительное няр” ‘три’ + суффикс -та, указывающий на
наличие в предмете какого-то качества или свойства. Вагды – яловая
важенка.
Менаруй – кастрированный олень-самец старше двух лет, необу-
ченный и не использующийся в упряжке. Менаруй – коми-зырянское
слово, но ненцы канинской тундры привыкли и употребляют его как
своё родное слово. На коми-зырянское происхождение данного сло-
ва указывал и П. Королёв [Королёв, 1934, 158]. Менаруй – это мо-
лодой красивый олень-вожак. Их держат для украшения стада. В
исследуемой лексике имеется много названий, являющихся общими
для всех говоров тундрового диалекта ненецкого языка. Это объяс-
няется тем, что оленеводство издавна являлось основной отраслью
хозяйства ненцев. Для неё характерна исключительная детализация
в названиях возраста оленей, по их масти и в словах-названиях, свя-
занных с обучением и уходом за оленями. Расшифровка разнооб-
разных названий показывает тесную связь их с производственно-
хозяйственной деятельностью и всем укладом жизни ненцев. При со-
поставлении оленеводческой лексики канинского говора с лексикой
языков других народов севера обнаруживаются такие же конкрет-
ные наименования оленей по возрасту, по их полу, по использованию
их в процессе труда и т. д.
Например, названия оленей по возрасту в эвенкийском языке:
сачари – двухгодовалая важенка (яловая), евкан – двухгодовалый
олень (бык), иктэнэ – трёхгодовалый олень (бык, верховой), суюк-
эн – бычок, нёрамни – олень-вожак в стаде и т. д. [Бойцова, 1953, 65].
У долган каждый олень по возрасту носит особое название. Только
что родившийся телёнок называется sanьL tugut; двухгодовалый са-
мец – abaLakaan; пятигодовалый самец – amarkana; двухгодовалая
самка – taragaj; поздно отелившаяся важенка – orootii и др. [Попов,
1935, 204].
156 М. Я. Бармич

Ненецкому, эвенкийскому и долганскому языкам, где исключи-


тельно богато развита оленеводческая терминология, можно про-
тивопоставить мансийский язык, в котором даже нет специального
термина для домашнего оленя. Он называется так же, как и дикий
олень – SaLi, newi SaLi – важенка [Чернецов, 1937, 350].
Приведённый материал по оленеводческой лексике других языков
показывает, что он не представляет исключения. Это даёт основание
сказать о том, что там, где оленеводство играет важную роль в хо-
зяйственной жизни народа, в языке широко и полно представлена
эта лексика, и наоборот, у народа манси оленеводство не имело ши-
рокого распространения, оно было заимствовано от ненцев, отсюда в
их языке нет своего названия оленя, а многие слова-названия вошли
из ненецкого языка.

1.1.2. Названия оленей по их масти


В материалах хозяйственной лексики канинского говора значи-
тельный интерес представляют названия оленей по их масти. Мно-
гие из этих названий могут встречаться и в других говорах ненецкого
языка, но канинский говор представляет свой пласт оленеводческой
лексики.
На наш взгляд, это живое свидетельство подтверждения тезиса об
исконности оленеводства у канинских ненцев. Слова-названия оленей
по масти распределяются на лексико-семантические группы, выявля-
ются и сопоставляются общие названия, определяется их структура
и даётся краткий лингвистический анализ приведённых наименова-
ний. Названия оленей по масти условно выделены на три основные
группы: тёмная масть, светлая масть, пёстрая масть. Преобладаю-
щей мастью среди оленей канинской тундры является тёмная масть
оленей и очень редко встречаются пёстрые олени.

1.1.2.1. Названия оленей тёмной масти


В ненецком языке одиночные слова и сочетания равнозначных
слов, употреблённые в качестве названия масти оленя, вполне по-
нятны и без слова ты ‘олень’.
Рассмотрим следующие наименования: парьденя букв. ‘чёрный’
(олень чёрной масти). Причастная форма парьденя от глагола парь-
де(сь) ‘быть черным’. Парьденя ялько букв. ‘чёрно-светлый’, ср.
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 157
парьденя ‘чёрный’ + ялько ‘светлый’, ‘денёк’ от яля ‘день’. Спина
у такого оленя тёмная, а бока светлые.
Сисарха парьденя букв. ‘как жук чёрный’, ‘жукоподобно чёрный’
(очень чёрный олень). В первом компоненте названия масти сисар-
ха от слова сис ‘жук’ с суффиксом подобия -рха + прилагательное
парьденя ‘чёрный’.
Тобарха парьденя букв. ‘чёрный, как копыто оленя’, ‘копыто-
подобно чёрный’ (это совершенно чёрный олень), у которого даже
шерсть под копытом чёрная, ср. тоба ‘копыто’ с уподобительным
суффиксом -рха + парьденя ‘чёрный’. Про такого оленя ненцы го-
ворят: Вэрсавэй парьденя ‘Чёрный с щёткой’. Вэра ‘щётка’ (шкура
под копытом).
Няръяна букв. ‘красный – олень, имеющий коричневую с крас-
новатым отливом шерсть’. Причастная форма няръяна образована
от глагола няръя(сь) ‘быть красным’. Довольно интересными с точ-
ки зрения происхождения, образования, толкования и их значения
представляются наименования оленей серой масти.
Серой ‘серый’ – олень серой масти. Русское слово оформлено по
нормам ненецкого языка. Следует заметить, что в языке канинских
ненцев нет исконного слова ‘серый’. Сябарко – тёмно-серый олень,
шея у которого белая, а шерсть туловища серая. Для обозначения
названия ‘серый олень’ канинские ненцы употребляют слова силер”
‘птенец чайки’ и халэв ‘чайка’: Силер”лаха букв. ‘как птенец серой
чайки’ (олень тёмно-серой масти), ср. силер” + уподобительный суф-
фикс -лаха. Халэвко букв. ‘чаечка’ (серый олень). Название имеет в
своем составе халэв ‘чайка’ + уменьшительный суффикс -ко.

1.1.2.2. Названия оленей светлой масти


Олени светлой масти встречались значительно реже, особенно бе-
лые олени. В названиях оленей светлой масти определяющим словом
обычно выступает имя существительное с суффиксом подобия -рха
или уменьшительный суффикс -ко. Сэрко ‘белый’, ‘беленький’ – об-
щее название оленя белой масти, понятное без слова ты ‘олень’. Оле-
ни белой масти у канинских ненцев в прошлом ценились: отправляясь
на какое-либо торжество ненец запрягал оленей белой масти; более
состоятельные ненцы в своих стадах держали оленей этой масти. Пи-
рьвя”мнада сэрко букв. ‘по его горбу белый’ – олень с белой шерстью
на спине. Пирьвя ‘горб’ (оленя) + суффикс продольного падежа -мна.
158 М. Я. Бармич

Вэръяна ты – ‘очень белый олень’. Причастие вэръяна ‘белеющий’ от


глагола вэръя(сь) ‘быть очень белым’, ‘молочно-белым’ (о человеке
и животном). Нярва букв. ‘медь’ – очень белый олень, только глаза
у него чёрные (Нярва ты, сэврида париденя). Сэвсавэй нярва езур”
букв. ‘прозрачно-медный с глазами’ – чисто белый олень, даже глаза,
как говорят на Канине, «бесцветные». В название масти оленя вхо-
дят: прилагательное сэвсавэй ‘с глазами’ от сэв ‘глаз’ с суффиксом
обладания -савэй + нярва ‘медь’ + прилагательное езур” ‘прозрач-
ный’.
Выделяется группа названий оленей светлой масти, в основе ко-
торых слово яля ‘день’, используемое в наименовании масти оленя в
значении ‘светлый’: Ялько букв. ‘денёчек’ – это олень светлой масти.
Сачь ялько – ‘очень светлый олень’. Для усиления отлива шерсти в
названии использовано наречие сачь ‘очень’. Хатарко – ‘белый олень’
(с очень большим количеством черных волос). Хорха букв. ‘подобный
березе, березоподобный’ – светло-серый олень. В названии хо ‘бере-
за’ + суффикс подобия -рха. Такого оленя ненцы сравнивают с диким
оленем (илебчь’), говорят: илебчарха букв. ‘подобен дикому оленю’.

1.1.2.3. Названия оленей пёстрой масти


Названия оленей пёстрой масти представлены как одиночными
словами, так и словосочетаниями. В основном это причастные фор-
мы в сочетании с именами, являющиеся названиями определенной
масти.
Падвы букв. ‘разрисованный, в пятнах’ – это пёстрый олень. На-
звание восходит к глаголу падта(сь) ‘разрисовать’. В качестве на-
звания использована причастная форма, но говорящими восприни-
мается как специальный термин для наименования пёстрой масти
оленя. Парьденя падвы – ‘чёрно-пёстрый олень’. В данном назва-
нии пёстрого оленя две причастные формы: парьденя ‘чернеющий’ и
падвы ‘исписанный, разрисованный’. Тай падвы букв. ‘лоб разрисо-
ванный’ – олень с белым пятном на лбу. Шерсть на туловище такого
оленя красноватая. Тай ‘лоб’. Хорварха падвы ты букв. ‘как корова
разрисованный олень’, ‘пёстрый олень, подобный корове’ – это олень
с редкими пятнами на шерсти (белыми или чёрными). В названии
слово хорва ‘корова’ с суффиксом подобия -рха + причастие падвы
‘разрисованный’ + ты ‘олень’. Пыя сэрко ты букв. ‘олень с белым
носом’, ср. пыя ‘нос’ + сэрко ’белый’ + ты ‘олень’.
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 159
В рассмотренном материале наименований оленей по масти мож-
но выделить несколько самостоятельных структурно-семантических
групп: слова-названия из одного слова (это имена существительные,
прилагательные и причастные формы), названия из двух и трех слов
и, наконец, словосочетания, выступающие в терминологическом зна-
чении и являющиеся устойчивыми единицами языка.

1.1.3.1. Названия оленей по их хозяйственной деятельности


В канинском говоре, кроме названий оленей по их масти, по их
полу и возрасту, имеется значительное число слов, характеризую-
щих оленей по пригодности их к той или иной работе. Олени, запря-
гаемые в легковую упряжку и в грузовые нарты аргиша (оленьего
обоза): Мэсана ты букв. ‘пригодный олень’ – олень, на котором мож-
но ездить. Причастие мэсана образовано от глагола мэць ‘держать,
носить’. Мэта” букв. ‘те, которых держат’ – упряжка оленей для ез-
довых нарт. Мэта – причастие от глагола мэць ‘держать’. В упряжку
обычно впрягается от трёх до семи оленей. Мэта ты – ездовой олень
(каждый из ездовых оленей в упряжке). Мюд’ ты – олень, запряжён-
ный в аргиш. Мюд ‘аргиш’ (обоз из нарт).
Незьмидя букв. ‘прямо идущий’ – передовой олень в упряжке.
Названием является сложное слово, составленное из двух слов: ненз’
‘прямо’ и причастной формы мидя ‘идущий’ от глагола минзь ‘идти’.
Незьмидя’ хэвхы – олень, запряжённый справа от передового оленя
в упряжке. В основе прилагательное хэвхы ‘боковой’ от существи-
тельного хэв ‘бок’ с суффиксом -хы, указывающим на положение в
пространстве, нахождение вблизи.
Пелей букв. ‘половинный’ – любой крайний правый олень от пере-
дового оленя в упряжке. Прилагательное пелей образовано от имени
пеля ‘половина’. Вары пелей – крайний справа олень в упряжке. В
основе прилагательного вары ‘крайний’ существительное вар ‘край’.
Пелей’ хэв – соседний олень около вары пелей. Хэв ‘бок, сторона’.
Ханбуй – один из оленей, который ведёт грузовую нарту. Назва-
нием является сложное слово: хан ‘нарта, сани’ + пуй ‘задний’.
Нярдэча’ – средний олень в грузовых нартах. Летом в грузовые
нарты запрягают по три оленя. Вот этот средний олень и называ-
ется нярдэча’ букв. ‘третий олень’. В названии числительное няр”
‘три’ + фонетически измененное ты ‘олень’. Еркы мэта – средний
олень в легковой нарте. Прилагательное еркы образовано от имени
160 М. Я. Бармич

ер” ‘середина’ + суффикс -кы, указывающий на нахождение вблизи


чего-либо.
Нютна букв. ‘ведущий’ – один из оленей, запрягаемых в грузовую
нарту, иначе говоря: возовой олень. Причастие нютна образовано от
глагола нюта(сь) ‘везти’ (что-либо за собой).
Эдлабча” – олени, запрягаемые при езде на далекое расстояние.
Названием является глагольное имя, образованное от глагола эд-
ла(сь) ‘поехать на легковой нарте’, ‘поехать налегке’. Мюня мэта”,
мюсеб” мэта” – олени, которых запрягают при перекочёвке на неда-
лёкое расстояние. В основе мюня существительное мю ‘перекочёвка’,
‘протяжённость пути’, а условная форма деепричастия мюсеб” ‘если
кочевать’ образована от глагола мюсе(сь) ‘кочевать’. Икня мэта ты –
передовой олень в упряжке, который не боится воды. Существитель-
ное икня ‘в воде’ в форме местного падежа. И” ‘вода’.
Олени по пригодности к выполняемой «работе»: общее название
сярда” – олени, которых держит на привязи дежурный пастух. В на-
звании причастная форма сярда от глагола сяра(сь) ‘привязать’. Яго’
хабте букв. ‘ловушки бык’ – смирный, спокойный, здоровый бык, за-
прягаемый передовым в упряжке, когда едут осматривать деревян-
ные ловушки, пасти (яго).
Олени, используемые для промысла: Ханьсэн’ мэта” – олени для
охоты без указания на предмет промысла. Существительное ханьсэй
‘промысел’. Танырчь мэта ты – олень, которого держат для охоты на
песца загоном. Основное опорное слово в названии глагол танырчь
‘охотиться на песцов загоном’ + мэта ты ‘ездовой олень’. Более кон-
кретное название: Носизя’ – олень на песца. В основе глагольного
имени орудия действия носизя’ существительное нохо ’песец’ – пред-
мет охоты.
Олени, пригодные для хозяйственных нужд: Хадавда букв. ‘то,
что должно быть забитым’ – олень для забоя. Причастие хадавда от
глагола хада(сь) ‘убить, забить’. Сапойка’ ты букв. ‘забойные олени’,
то есть «забойное стадо». Сапойка русское слово «забой», оформлен-
ное нормами ненецкого языка. Забойное стадо охранялось отдельно
от основного стада – ты”. Нотал” – олени, которых родители жениха
дарят матери невесты (это обычно хорошие ездовые олени).
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 161

1.1.3.2. Названия оленей по поведению, характеру действия и


внешним признакам
Поведение оленя также подмечено и отражено в лексике канин-
ского говора ненецкого языка. Это ещё раз свидетельствует об огром-
ной роли оленя в жизни, хозяйстве ненцев и его исконности.
Авка – олень, вскормленный, вырашенный людьми, ср. авла(сь)
‘накормить, покормить, вскормить’. Значение этих оленей (авок) для
оленьего стада велико: прирученные к человеку, они спокойно ведут
за собой стадо к чуму (мя”). Нёрас” – олени, которые держатся по-
стоянно вместе, ср. глагол нёрся(сь) ‘держаться особняком’. Ситу –
олень-проказник. Название от глагола ситре(сь) ‘проказить, проказ-
ничать’. Такой олень иногда разрывает связанные нарты с вещами,
поднимает нижние края покрышек чума. Хореко – молодой оленё-
нок, бычок, который приходит кормиться к чуму. Существительное
хореко образовано от хоре ‘самец’ + суффикс -ко.
Пяськада, пясик та”вулпада – олень, который лижет и грызёт
пуговицы оленьей упряжи. В названии причастие пяськада от глаго-
ла пяськазь ‘есть, грызть пуговицы’ + пясик ‘пуговица’ + причастие
та”вулпада от глагола та”вулпа(сь) ‘разжёвывать (что-либо)’.
Олени-лакомки: Евыда, ёда – олень, который любит мясной бу-
льон. Причастная форма евыда восходит к глаголу евызь ’есть бу-
льон, уху, похлёбку’ + существительное евэй ’уха, похлёбка, бульон’,
а причастие ёда от глагола ёзь ‘есть суп, заправленный мукой (я)
(обычно ржаной)’. Мя”йгад букв. ‘олень-мочевик’ – всеядный олень,
постоянно находящийся около чума. Названием оленя является сло-
во мя” с суффиксом со значением склонности к действию -гад. Нохо’
амзи орта – олень, который ест мясо песца. Нохо ‘песец’ + амза ‘мя-
со’ + причастие орта ‘поедающий’ от глагола орчь ‘есть’. Нянюгад
букв. ‘хлеболюб’. Нянюгад образовано от нянь ‘хлеб’ + суффикс -гад,
указывающий склонность к действию. Пальчигад – всеядный олень.
Прилагательное пальчигад образовано от слова палка ‘кал’ с суффик-
сом склонности к действию -гад. Со”мна орта – олень, который ли-
жет и грызёт постромки, лямки упряжи. Форма продольного падежа
со”мна от са ‘постромка’ + причастие орта ‘поедающий’ от глагола
орчь ‘есть, питаться’. Халугад – олень, который ест рыбу. Халя ‘ры-
ба’ + суффикс склонности к действию -гад. Холеко – олень, который
162 М. Я. Бармич

ест хлеб. Этот олень легко реагирует на кличку «холей-холей-холей»


и идет на зов.
Олени по характеру действия: Марюй – упрямый олень, плохо
поддающийся дрессировке. Салу ты букв. ‘ленивый олень’, ‘упираю-
щийся олень’, ‘не научившийся ходить на привязи, в упряжке’. Са-
лурта ты букв. ‘возвращающийся олень’, ср. причастие салурта, об-
разованное от глагола салурчь ‘возвращаться’ (вообще) + суффикс
-та. Это словосочетание является названием важенки (самки оленя),
ищущей убитого или потерянного телёнка, или оленёнка, отыскива-
ющего свою «мать». Обычно теряют своих телят важенки во время
просчётов или отбора оленей для массового забоя, или при переко-
чёвках на далёкое расстояние. Важенка и телёнок находят друг дру-
га по хорканью «о” – о” – о”». Ненцы говорят: Салурчь мят’ тута”
‘Скорбя вернутся к чуму’. Халырта букв. ‘петляющий’ – так называ-
ется олень, недостаточно обученный к ходьбе в упряжке. Причастие
халырта от глагола халырць ‘петлять при ходьбе’ (о необученном
олене). Хэхэдана – упрямый, не поддающийся поимке олень, ср. при-
частие хэхэдана от глагола хэхэда(сь) ‘быть упрямым, не поддаю-
щимся’. Яник ты букв. ‘тихий олень’.
Внешние признаки оленя также подмечены ненцами и в языке
получили свои названия. Например: Вай нямд букв. ‘кривой рог’ –
однорогий (олень). Вай ‘кривой’ + нямд ‘рог’. Вэръяна ты – общее
название красивого оленя с большими разветвлёнными рогами, ров-
ной гладкой чёрной шерстью на туловище. В названии причастие
вэръяна от глагола вэръя(сь) ‘быть чистым’ (белым или чёрным) +
ты ‘олень’. Лабэй букв. ‘ветвистый’ (о рогах) – олень с широко рас-
ставленными рогами. Малкуй – безрогий, комолый (олень). Мертява
вомдана букв. ‘быстро портящийся’ – олень, который быстро стано-
вится истощённым или быстро хиреет. В названии: наречие мертява
‘быстро’ + причастие вомдана ‘хиреющий’ от глагола вомдана(сь) ‘на-
чать портиться, истощаться’. Няльнана ты букв. ‘линяющий олень’
(олень весной линяет). Причастие няльнана от глагола няльна(сь)
‘линять’. Селбэй букв. ‘облезший’ – олень, с рогов которого облезла
кожа. Причастие селбэй от глагола села(сь) ‘облезть, отпасть’ (о ко-
же с рогов). Яйсялбэй – ездовой олень, шея, ноги которого истёрты
лямкой упряжи. Причастие яйсялбэй образовано от глагола яйсямзь
‘стереть лямкой упряжи шею’, в свою очередь в основе глагола яй
‘мясистая часть грудинки (птиц и животных)’.
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 163

1.1.3.3. Названия диких оленей по их полу, возрасту и масти


Дикие олени на европейском Севере перевелись давно, и в част-
ности на Канине, нет на них специальной охоты, как и в других рай-
онах тундры. Письменные источники говорят об оленеводстве как
исконной отрасли хозяйства ненцев [Головнёв, 1989, 100–108], сами
же канинские ненцы почти не упоминают об охоте на диких оленей.
В их языке сохранилось слово илебча’, что значит ‘средство жизни’.
Кстати, небезынтересно отметить, что и в фольклоре упоминаются
чаще домашние олени. Дикие олени у канинских ненцев давно не яв-
лялись средством существования. Этим, по-видимому, можно объяс-
нить отсутствие в лексике канинских ненцев специальных названий
для дикого оленя, кроме илебча’. Глагольное имя орудия действия
илебча’ образовано от глагола иле(сь) ‘жить’. Иную картину ведения
оленеводческого хозяйства дает чукотский народ, в языке которого
все названия диких оленей перенесены на названия домашних оле-
ней, потому что там, как показывают исследования, «охота на дикого
оленя была когда-то основным, ведущим занятием, которое так глу-
боко пронизало все представления чукчей …» [Вдовин, 1948, 36; он
же 1950, 78]. И в XVII веке при комплексном характере хозяйства
охота на дикого оленя продолжала занимать большое место.
В лексике канинского говора названия возраста, пола и масти ди-
ких оленей образуются путём сочетания названий домашних оленей
со словом илебча’. Например: Илебча’ ядей – самка дикого оленя.
Илебча’ сую – телёнок дикого оленя. Илебча’ ня”лко – телёнок ди-
кого оленя на втором году. Илебча’ намна – дикий олень-самец двух
лет. Парьденя илебча’ – дикий олень чёрной масти. Сэрко илебча’ –
дикий олень белой масти.
На полуострове Канин очень редко встречается лось. И в лексике
канинского говора находим только три названия: Хабарта ‘лось’. Ятя
хабарта ‘лось-самка’. Хабарта’ сую ‘телёнок лося’.

1.1.4. Слова и словосочетания, связанные с охраной, дрессировкой и


отелом оленей
Для тундрового оленеводства важна правильная охрана оленьих
стад, квалифицированная дрессировка оленей для ходьбы в упряжке
и своевременное проведение отёла оленей. Эти три момента нашли
164 М. Я. Бармич

широкое отражение в лексике говора канинских ненцев. Наиболее


распространёнными являются следующие слова и сочетания слов.

1.1.4.1. Охрана оленей


Оленьи стада круглый год охраняются пастухами. Нижеприве-
дённые слова и словосочетания относятся к охране оленей. Ева –
охрана оленьего стада ночью. Глагольное имя процесса действия ева
от глагола е(сь) ’пасти оленей’ (ночью). Еня ‘ночной охранник оле-
ньего стада’ – дежурный пастух. Причастие еня восходит к глаголу
е(сь) ‘пасти оленей’. Вариант названия: Тэ”на мэна букв. ‘находя-
щийся в оленях’, то есть пастух в данный момент находится в стаде.
Ераба(сь) ‘охранять, оберегать, караулить’. Е(сь) ‘пасти оленей но-
чью’. Ты ерабава букв. ‘охрана, пастьба оленей’ (вообще). В названии
ты ‘олень’ + глагольное имя процесса действия ера-бава образовано
от глагола ераба(сь) ‘караулить’. Ты пэрчь – заниматься оленевод-
ством. Ты пэртя – пастух оленьего стада. Название составлено из
слов ты ‘олень’ и причастия пэртя ‘занимающийся, делающий’. Пас-
тух наблюдает за стадом, направляя его на участки пастбища, где
лучше выпас. Ты тана(сь) – пригнать оленей (к чуму). Хадырчь букв.
‘кормиться ногтем’. В основе глагола хадырчь существительное хада
’ноготь, коготь’. В данном названии подчёркнут способ добычи ягеля
оленем с помощью хада ‘ноготь’ в значении ‘копыто’.

1.1.4.2. Названия оленей, связанные с отёлом


Отёл наиболее ответственный период в оленеводстве, который
проходит на Канине в конце апреля и мае месяце. От организации и
проведения отёла во многом зависят результаты всего хозяйственно-
го года.
В лексике, относящейся к отёлу оленей, выделяется ряд слов, ха-
рактеризующих этот процесс. В основном это производные слова.
Например: Ниць ‘отелиться’. Нисерчь ‘телиться’. Нисела(сь) ‘начать
телиться’. Ниселава – место, где обычно проходит отёл оленей. Гла-
гольное имя процесса действи от глагола нисерчь ‘телиться’. Ни”мя –
рождение, появление на свет (животного). Глагольное имя времени
действия в прошлом ни”мя образовано от глагола ничь ‘отелиться’.
Ты” нисер”ма букв. ‘оленей отёл’. В названии слова ты ‘олень’ + гла-
гольное имя места действия в прошлом нисер”ма ‘отёл’ образовано от
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 165
глагола нисерчь ‘телиться’. Ядей тярчь букв. ‘важенок разделить’.
Ядей ‘важенка’ + глагол тярчь ‘разделить, отделить’.
Примечание: С конца зимы, но не позднее марта месяца всех
стельных важенок отделяют от общего стада и выпасают их отдель-
но. Перед отёлом и во время отёла важенкам обеспечивается спокой-
ный выпас и хорошее кормление. В этот период пастухи не прибегают
к помощи собак, используют их только в случае крайней необходи-
мости. Стадо с важенками передвигается медленно, делая частые
остановки для отдыха. Пастухи выбирают пастбища, наиболее бога-
тые ягелем. От соблюдения всех этих условий зависело проведение
отёла оленей.

1.1.4.3. Названия оленей, связанные с дрессировкой оленей


Обучение оленей ходьбе в упряжке важно в оленеводстве. Оленей
начинают обучать ходьбе в упряжке после кастрации, в возрасте от
двух с половиной до трёх с половиной лет. Обучение или дрессировка
происходит зимой и весной. Это сложный, трудный и кропотливый
труд. Не каждому пастуху удаётся хорошо выдрессировать оленей.
Дрессировкой обычно занимаются старшие и более опытные оленево-
ды. Обучение оленей состоит из двух этапов: начальный этап, когда
приучают оленя вставать в круг и ощущать на шее тяжесть. Для это-
го надевают ему на шею деревянный хомут, к которому подвешивают
рогатку (логал”) – это обрубок рога оленя или дерева. Рогатка учит
оленя спокойной ходьбе и подготавливает оленя к лямке, к упряжи.
Второй этап – ходьба оленя в упряжке: запрягают необученного
оленя в легковую нарту между двумя уже обученными спокойными
быками. Первое время олень бьётся, рвётся, путается в постромках,
падает, но, постепенно привыкая к упряжке, успокаивается и стано-
вится тихим. Так проходит процесс обучения оленя езде в упряжке.
Выделяется группа слов и словосочетаний, характеризующих
процесс дрессировки оленей: Хэхэдёй ты – непослушный олень.
Хэхэдана – упрямый, не поддающийся поимке ездовой олень. При-
частная форма хэхэдана от глагола хэхэда(сь) ‘быть упрямым’.
Янимда(сь) букв. ‘сделать тихим, спокойным’, то есть выдрессиро-
вать (оленя). Янимзь – стать тихим, спокойным, смирным. Янимда-
зёда (янимдамбада) букв. ‘успокаивающий’ – это дрессировщик оле-
ня. Причастие янимдазёда от глагола янимда(сь) ‘сделать спокой-
ным’. Янимдабэй ты букв. ‘успокоенный олень’, то есть обученный
166 М. Я. Бармич

езде олень, которого можно спокойно запрягать в упряжку. Прича-


стие янимдабэй от глагола янимда(сь) ‘выдрессировать’.
Глаголы, характеризующие обучение оленей езде: Вадарчь ‘во-
дить за собой (за нартами)’. Лябтарчь – падать на живот, упасть
на живот, заупрямившись. Лакадарчь – рваться (из упряжи). Пэбта-
га(сь) – путаться (в упряжи).
Незьмидям’ янимдаба(сь) – обучать езде передового оленя в
упряжке. Передовые олени в упряжке требуют особой выучки (дрес-
сировки) и ценятся ненцами.

1.1.5. Лексика, связанная с забоем, разделом туши и обработкой


шкуры
Забой оленей бывает массовый, частичный, индивидуальный. Ос-
новной забой оленей проводится в декабре–январе, в это время гото-
вятся к сдаче и продаже мясопродуктов по решению членов общины.
Это так называемый массовый забой оленей. Частичный и индивиду-
альный забой одного или двух оленей проводится для потребностей
своей семьи.

1.1.5.1. Названия, связанные с массовым забоем оленей


Сапойка (ты хадабава) – забой оленей (общее название). Канин-
ские ненцы используют несколько перефразированное русское слово
«забой».
Отбор оленей для забоя – трудный и ответственный момент в
хозяйстве оленеводов-пастухов, потому что эта работа проводится
в летнее жаркое время, когда олени не стоят на одном месте, их
тревожит гнус (комары, мошкара, оводы). Ненцы говорят: Ты” паде”
‘Олени бьются от гнуса’.
При выбраковке оленей для забоя устраивается загон из чумов и
нарт, с одной стороны, и какого-нибудь водоёма, это может быть озе-
ро, с другой стороны. Этот загон ненцы называют хараль (кораль). В
него загоняют всё стадо и отбирают нужное количество голов. Ото-
бранные олени загоняются в камеру. Камера – небольшой круг из
сетки высотой два–два с половиной метра, и тут олени находятся до
тех пор, пока не поймают нужное для забоя количество оленей.
У отобранных оленей ставят сбоку клеймо (пидте”мя) или отре-
зают незатвердевший рог (мора), это указывает на то, что данный
олень предназначен для массового забоя (хадавда).
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 167
Слова и словосочетания, относящиеся к забою оленей: Хавдава
(хаводава) – забой, убой. Глагольное имя процесса действия образова-
но от глагола хавда(сь) ‘забивать’. Сапойкам’ яркба(сь) букв. ‘ловить
арканом забойку’, то есть отделить выбранных оленей от основного
стада. Глагол яркба(сь) в данном сочетании конкретизируется име-
нем в винительном падеже сапойкам’. Мяпой мядм’ ягре(сь) – отде-
лить из бригады один или два чума, которые будут составлять «мя-
пойную бригаду». Эта бригада должна привести отобранных оленей
на забойное место. Для участия в определении упитанности и жи-
вого веса оленей и для перегона забойного стада выделяются опыт-
ные пастухи. Сапойка’ ян’ ёда(сь) – кочевать к месту забоя со стадом
отобранных оленей. В названии сапойка букв. ‘забойка’ (русское сло-
во) + я ‘место, земля’ + глагол ёда(сь) ‘кочевать, перекочёвывать’.
Тым’ сапойкан’ мирдачь букв. ‘продать оленя в забой’, то есть сдать
заготовительным организациям отобранных оленей. Глагол мирдачь
‘продать’ имеет широкое значение. В данном названии к глаголу
мирдачь присоединяется целое сочетание тым’ сапойкан’ букв. ‘оленя
в забой, к забою’.
Оленеводы ещё с весны определяют путь передвижения забойно-
го стада и оставляют лучшие пастбища для них. Оленей к забойному
месту ведут короткими переходами с длинными остановками для от-
дыха и кормления стада.

1.1.5.2. Названия, связанные с забоем оленей и обработкой туши


оленя
В лексике, характеризующей забой оленей, почти не встречают-
ся заимствования из русского и других языков. Это ещё раз под-
тверждает исконный характер этого вида хозяйственной деятельно-
сти ненцев. Сапойка – слово, появившееся только в советский период
жизни ненцев. Поэтому язык воспринял русское слово забой в ненец-
кой огласовке сапойка.
Сапойкам’ яркбава букв. ‘ловля арканом забойки’, то есть ловля
оленей для убоя. Глагольное имя процесса действия яркбава от гла-
гола яркба(сь) ‘ловить арканом’. Сапойкан’ ёдва букв. ‘перекочёвка
к забою’ – переезд к месту основного забоя оленей. Глагольное имя
ёдва от глагола ёда(сь) ‘кочевать’ (обычно на далёкое расстояние с
частью оленей). Ты харальтабва – загонять оленей в круг для выбра-
ковки. Глагольное имя процесса действия харальтабва образовано от
168 М. Я. Бармич

глагола харальта(сь) ‘пригнать в кораль’ (оленей). Ты пидтебва букв.


‘клеймение оленей’. В названии ты ‘олень’ + глагольное имя пидтеб-
ва ‘клеймение’ от глагола пидтеба(сь) ‘клеймить’ (ставить клеймо,
метку). Тым’ хырабава – снятие шкуры с убитого оленя. Глагольное
имя хырабава ‘cнятие шкуры’ от глагола хыраба(сь) ‘снимать шкуру
(оленя)’. Хыразё”ма (яхана”ма) – место, на котором снимают шкуру
(оленя). Глагольное имя места действия в прошлом хыразё”ма ‘место
снятия (шкуры)’ от глагола хыразё(сь) ‘снимать шкуру’ (с оленя).
Тым’ матурпава букв. ‘разделка оленя’ (забитого). Глагольное имя
матурпава от глагола матурпа(сь) ‘разрезать’.
В рассмотренных примерах стержнем названий выступают гла-
гольные имена, образованные от соответствующих глаголов.
В приведённых ниже названиях используются глаголы действия,
управляющие именем в форме винительного падежа. Таким словом
во всех названиях является слово ты ‘олень’: Тым’ хада(сь) – забить
оленя. Глагол хада(сь) употребляется в своем прямом значении ‘за-
бить’, ‘убить’. Но олень дорог ненцам, и они стараются не говорить
прямо, что хотят убить его, а в живой разговорной речи широко
используют эвфемизмы. Например: тым’ хэвдала(сь) букв. ‘оленя по-
валить, положить на бок’. Тым’ тавда(сь) букв. ‘прибрать, подобрать
оленя’. Ненцы обычно говорят: Тэва” вомада нерня тавдая эрханё”
‘Чтобы мясо оленя не испортилось, нужно его подобрать’ (то есть
забить). Тым’ хавда(сь) букв. ‘свалить, повалить оленя’. Это выра-
жение тоже употребляется в переносном значении. Тым’ ма”ла(сь)
букв. ‘собрать оленя’.
Необходимо отметить, что в этих глагольных словосочетаниях си-
нонимами являются не прямые значения слов, передаваемые глаго-
лами хэвдала(сь), тавда(сь), хавда(сь), ма”ла(сь), а их переносные зна-
чения.
В следующих словосочетаниях показан процесс забоя оленя. Он
точно характеризован глаголами действия, показывающими удары,
наносимые оленю.
Тым’ тебката(сь) – оглушить оленя. Обычно оленя оглушают обу-
хом топора между рогов. Тым’ вэйла(сь) букв. ‘окровавить оленя’, то
есть нанести удар в область сердца ножом. Вэйла(сь) – глагол, обра-
зованный от именной основы вэя ‘кровь’ при помощи словообразова-
тельного суффикса -ла. Тым’ павэйта(сь) букв. ‘ударить в затылок’.
Этот удар наносится ножом в затылок оленя. В глаголе павэйта(сь)
имя существительное павэй ‘затылок, загривок’.
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 169
Каждое словосочетание раскрывает характерную особенность
лексики канинского говора – конкретную детализацию действий.
Хоркам’ ера(сь) букв. ‘горло распороть’, то есть разрезать шкуру
оленя под шеей. Нож, которым снимают шкуру оленя, должен быть
обязательно узким и острым. Сём’ вэркадта(сь) букв. ‘пищевод вы-
дернуть’. Сём’ сярхалчь букв. ‘пищевод завязать узлом’, чтобы не
вытекло содержимое брюшины (тив).
При забое оленя часто можно слышать разговор: Тэп амгэсь нир-
да” пон’ хырабю? Тэр сачь хазегу, саярты”, эда хутертыд”, амзада
пармагу” ‘Почему долго не снимаешь шкуру с оленя? Мясо оленя
остынет, живот вздуется, ноги станут негнущимися, мясо почерне-
ет’.
Синонимами словосочетания тым’ хыра(сь) ‘снять шкуру (с оле-
ня)’ являются следующие выражения: Тым’ хобазь букв. ‘очистить
оленя от шкуры’. В глаголе хобазь имя хоба ‘шкура’. Тым’ хабарчь
букв. ‘сдёрнуть верхний покров с оленя’, то есть снять шкуру. Глагол
хабарчь в широком смысле означает ‘снять верхний покров с чего-
либо’, но в данном случае значение глагола конкретизируется именем
существительным в форме винительного падежа тым’ ‘оленя’.
Снимают шкуру обычно два человека, чаще женщины: один непо-
средственно снимает шкуру, другой поддерживает тушу оленя. Сня-
тие шкуры с убитого оленя – нетрудный процесс. Этот нетрудный
процесс женщины делают умело и быстро. Хобам’ ера(сь) букв. ‘раз-
резать шкуру’ (обычно на животе). Хоба ‘шкура’. Синонимом этого
словосочетания является выражение: Нянком’ ера(сь) букв. ‘живот
разрезать’, употребляется в том же значении, что и хобам’ ерась.
Нянко ’живот’.
Хобам’ няльчьпа(сь) букв. ‘шкуру разрывать, раздирать’, что зна-
чит снимать шкуру оленя руками, сжав руку в кулак. Когда шкура
убитого оленя снята с одного бока, с другого она снимается легко.
Одна из женщин (или мужчин) держит тушу оленя за голову, а дру-
гая (или другой) берет шкуру оленя за шейную часть и силой тянет
её по направлению к задней части туши. При этом применимы соче-
тания слов: Хобам’ хабеде(сь) букв. ‘шкуру сдёрнуть’ – снять с туши
оленя шкуру. Или: Хобам’ тэналчь ‘шкуру стянуть’ (с туши оленя).
Или: Хобам’ хабярте(сь) букв. ‘шкуру содрать’ (с туши оленя). Хо-
бам’ лехэбта(сь) – шкуру расстелить. Шкура, снятая с оленя, летом
кладется на траву, зимой на снег или на нарты, чтобы она остыла и
170 М. Я. Бармич

немного подсохла. Глаголы хабеде(сь), тэналчь, хабярте(сь), лехэб-


та(сь) указывают на мгновенность, быстроту действия.
При таком способе снятия шкуры на мездре остаётся меньше ку-
сочков мяса и плёнок, жиринок. Ноги оленя при снятии шкуры от-
деляются по голени и снимаются со шкурой.
Рассмотрим примеры: Э ера(сь) букв. ‘ноги разрезать’, то есть
сделать разрезы на шкуре ног оленя. Икм’ ера(сь) букв. ‘шею разре-
зать’, что значит сделать разрез в шейной части шкуры оленя. Этим
разрезом отделяется лобная часть от всей шкуры.
В зависимости от того, в каком положении находится туша уби-
того оленя, при снятии шкуры, в речи используются такие словосо-
четания: Тым’ оделабта(сь) букв. ‘оленя запрокинуть’ – приподнять
голову оленя. Это делается с той целью, чтобы удобнее было проре-
зать шкуру на животе (оленя). Тым’ лясарта(сь) букв. ‘оленя опро-
кинуть на спину’. Тым’ хэвдала(сь) букв. ‘оленя повалить на бок’,
то есть тушу оленя. Это выражение используют в том случае, если
тушу убитого оленя ещё не начали обрабатывать или после снятия
шкуры туша перед дальнейшей обработкой тоже повалена на бок. В
основе глагола хэвдала(сь) имя существительное хэв ‘бок, сторона’ +
словообразовательный суффикс -да. Тым’ сюрхале(сь) букв. ‘оленя
перевернуть’, то есть повернуть тушу оленя на бок.
У убитого оленя вынимают внутренности: Тым’ едюзь – вы-
нуть кишки, а затем приступают к обработке туши оленя: Тым’
матурчь букв. ‘оленя разрезать’, то есть разделать тушу оленя на
части. Хугом’ нэкалчь – вытянуть, вытащить дыхательное горло.
Или: Хугом’ вэркадта(сь) – выдернуть (рывком) дыхательное горло
(хуго). Тым’ нянкузь букв. ‘обрюшинить оленя’ , то есть достать
брюшину оленя. В глаголе нянкузь имя нянко ‘брюшина’. Брюшина
оленя вытаскивается осторожно путем распарывания области живо-
та ножом около рёбер. Нянком’ палнырчь букв. ‘отжать брюшину’, то
есть освободить брюшину от содержимого желудка. Нянком’ вэяна
тялда(сь) букв. ‘брюшину кровью ополоснуть’, что значит промыть
брюшину кровью оленя. Вэя ‘кровь’. Сюдым’ ягре(сь) – отделить
область лопатки. Лопатка (сюды) отделяется путём разреза ножом
плёнки, которая соединяет лопаточную часть с основной частью ту-
ши. Ты’ эвам’ сабче(сь) – отделить голову оленя (обычно отделяется
по первому шейному позвонку (ёг’ эсо’) с дыхательным горлом). Эва
‘голова’. Тым’ тудузь – снять жировой слой (жировую прослойку)
со спины туши оленя. Жир снимается также и с боков туши. В гла-
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 171
голе тудузь имя существительное ту” ‘жир, сало’. Тым’ тэнкузь –
снять сухожилье со спины туши оленя. Снятое сухожилие сушится и
применяется в качестве ниток при нитье меховых изделий. В глаголе
тэнкузь имя тэнко ‘нитки из сухожилий’.

1.1.5.3. Названия частей скелета оленя


Основные названия частей скелета оленя совпадают с названиями
скелета человека. Ниже будет показано, как многие названия частей
головы, внутренних органов человека перенесены на названия раз-
ных органов оленя, птиц и рыб, которые у ненцев были объектом
охоты. Рассмотрим названия: Эва (ңэва) ‘голова’, ик ‘шея’, ик’ эсо’
букв. ‘шеи сустав’ (шейный позвонок), ёг (ёңг) – первый шейный по-
звонок (примыкает к черепу). По поверьям ненцев, девушкам обычно
запрещалось есть мясо, снятое с шейного позвонка. Если кто-либо из
девушек забывал, то можно было услышать от пожилых женщин
такое предупреждение: Нён ёг’ амзам’ тохобю”, нют мальча’ хор-
ка адлюй эгу. Или: Нён ёг тохобю”, нюд ёганагу”. ‘Не ешь мясо
шейного позвонка, малица твоего ребёнка будет рваться’. Или: ‘Не
глодай шейный позвонок, дети твои будут непоседами’.
Лэды ‘позвоночник’. Лэды – имя существительное, имеющее в ос-
нове слово лы ‘кость’. Лэды’ эсо’ букв. ‘сустав (эсо’) позвоночника’.
Cиню ‘таз’. Синю’ лы букв. ‘кость таза’ (тазовая кость). Хэвчь (хэ-
ваць’) ‘ребро’. В основе слова хэвчь имя хэв ‘бок’. Варты хэвчь –
крайнее маленькое ребро. Варты ‘крайний’. Сюды ‘область лопатки’.
Сюды’ лата букв. ‘доска области лопатки’ (лопатка). Сюды’ хэва –
кость предплечья. Сюды’ нерко – хрящ лопатки. Лэбра (лэмбара)
‘грудь’ – грудная клетка оленя. Ненцы коптят грудную часть (гру-
динку), при этом говорят: Лэбрам’ ти’ ни’ ыдад, хуркарея сямдрымд
‘Повесь грудную клетку на поперечные шесты над очагом, пусть коп-
тится’. Лэбра’ эсо’ – позвонок грудной клетки. Лэбра’ эва (лэмбара’
нэва) букв. ‘голова грудной клетки’ – это основная кость грудной
клетки. Сябяр” – мясо грудной и брюшной части туши оленя. Ни-
дак – хрящ ребра. Парад – плечевая кость. Нелк (нелак) – голень.
Лувко (лулко) – коленная чашечка. Мозаг (мозаңг) ‘холка’ (ягоди-
ца). Мозаг’ хэва – бедренная кость. Незо (нензо) – сухожилие с ноги
оленя.
Названия частей туши оленя, не сопоставляемые с частями чело-
веческого тела: Пирьвя (пирбя) ‘горб’ – загривок является основани-
172 М. Я. Бармич

ем шейных позвонков, образующих острый угол четырьмя ребрами


с каждой стороны. Пирьвя – имя существительное, в основе кото-
рого слово пир ‘высота’. Ненцы говорят: Тэт пирьвяда мэй”а, сачь
ныхытакы ‘У твоего оленя горб крепкий, наверное, очень сильный’.
Ладак” – широкие короткие рёбра (по четыре с каждой стороны) с
обеих сторон основания шейных позвонков. Сани’ (сане”) ‘хвост’ –
хвостовые позвонки. Тэнко (тэмбой) – сухожилие со спины (с по-
звоночника) оленя. Из сухожилий изготавливают нитки для шитья
меховых изделий. Мэхча – мясо, снятое со спинного сухожилия оле-
ня. Хугля (хуңгля) – передняя конечность (нога). Пуны – задняя
конечность (нога). Пуны сложное слово: пу’ ‘задний’ + э ‘нога’.

1.1.5.4. Названия частей головы оленя


Нямю букв. ‘внутренность рта’ (язык). Нямю сложное слово: ня’
‘рот’ + мю’ ‘внутренность’. Нямю’ мар” – подъязычная железа. Ня-
ну – челюсть. Низя’ – твёрдое нёбо.
Нармэй – носовая раковина. Нармэй’ нерко – хрящ носовой ра-
ковины. Ха – ухо. Ха’ нерко – хрящ уха. Сэв – глаз. Сэв’ си букв.
‘глаза отверстие’ (глазная впадина). Немэй – головной мозг. Тивя –
зуб. Пыя – нос. Пибтя’ – губа.

1.1.5.5. Названия внутренних органов оленя


Аг ‘мочевой пузырь’. Люсю ‘селезёнка’. Селезёнку едят только
женщины. Девушкам обычно говорят: Нён люсюм’ ор”, нюд ягуда”
‘Не ешь селезёнку, у тебя детей не будет’. Малдёда букв. ‘прикры-
тый’ – это название толстой кишки. Причастная форма малдёда от
глагола малдё(сь) ‘быть прикрытым’. Мыд ‘печень’. Мыд’ амза букв.
‘мясо печени’. Амза ‘мясо’. Наваг ‘жировая плёнка в брюшине упи-
танного оленя’. Тава ‘кишечный жир’. Кишечный жир (тава) и жи-
ровая плёнка (наваг) после чистки сушатся и коптятся над очагом в
чуме, их едят в сушёном виде или жарят, из них топят жир. Нянко
‘живот, брюшина’. Парны ‘заднепроходное отверстие’. Сей ‘сердце’.
Сё ‘пищевод’.
Сёзя’ тер” букв. ‘содержимое нутра’ – внутренности. Сёзя ‘нут-
ро’ + тер ‘содержимое, наполнитель’. Селв ‘запёкшаяся кровь’. Су-
ик ‘почка’. Тава’ ерь” букв. ‘жир двенадцатипёрстной кишки’. Тебзя
‘кадык’. Тивак ‘лёгкое’. Турорча’ букв. ‘средство хоркания’ – это го-
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 173
лосовые связки (оленя). Ханад ‘слепая кишка’. Хуго ‘дыхательное
горло’.

1.1.5.6. Шкуры и названия их частей


Хоба – общее название шкуры, снятой с туловища забитого оле-
ня. Шкуры оленя идут на пошив одежды, обуви, на шитьё покры-
шек чума, используются как постельные принадлежности. Хоба’ ик
букв. ‘шкуры шея’ – часть шкуры с шейной части. Ик ‘шея’. Суи-
ко ‘пыжик’ – шкура маленького оленьего телёнка. Данное название
восходит к слову сую ‘оленёнок’ + уменьшительный суффикс -ко.
Из пыжика обычно шьют шапки, капюшоны к малицам, детскую
одежду. Тай букв. ‘лоб’ – шкура с морды оленя. Обычно из этой
шкуры шьётся подошва обуви для мужчин и детей. По ненецким
обычаям женщине не разрешалось делать подошву обуви из шкуры
с морды оленя, поскольку женщина считалась «существом поганым,
нечистым» и не должна топтать, осквернять оленя. Тай’ ло”нько –
выпуклая часть шкуры с морды оленя. Ло”нько ‘выпуклость’. Пе-
на – шкура с ноги оленя (камыс). Шерсть камыса мелкая и более
жёсткая. Из камыса шьют обувь, женскую одежду, детали меховых
сумочек. Пена’ повко – широкая часть камыса. Пена’ пулы букв. ‘ка-
мыса колено’. Пулы ‘колено’. Пена’ сиг – самая узкая часть камыса.
Вэра ‘щётка’ – шкура под копытом ноги оленя. Это самая крепкая,
жёсткая шерсть под копытом. Так называемая «щётка» использует-
ся при пошиве подошвы обуви. Хавода – часть шкуры оленя около
ушей. В названии слово ха ‘ухо’. Пемьдя – часть шкуры под шеей
оленя. Эта часть шкуры имеет длинный светлый волос, использует-
ся в качестве подстилки детской люльки. Иногда эту часть шкуры
пришивают к детским меховым ползункам. Мынко – часть шкуры к
животу оленя. Слово мынко образовано от мын” ‘живот’ + уменьши-
тельный суффикс -ко. Эта часть шкуры имеет очень мягкую шерсть
и тонкую мездру. Она используется для шитья меховых чулок, дет-
ской меховой одежды, а иногда – подкладки шапки. Сулв – часть
шкуры с затылка и шеи оленя. Незьвя – шкура с пахов оленя. Тэ-
вдир” – часть шкуры около хвоста оленя. В названии слово тэва
‘хвост’. Ямак – шкура со щёк оленя. Синонимом этого слова являет-
ся лабяха” – шкура со щёк оленя. Слово лабяха составлено из двух
слов: лабя ‘широкий’ и ха ‘ухо’. Мырка – часть шкуры с морды оленя
около носа. Синонимом к слову мырка является сочетание тай’ тынак
174 М. Я. Бармич

букв. ‘лба морщинка’, употребленное в значении ‘мырка’. Тынак – су-


ществительное, образованное от глагола тынарчь ‘сморщиться’. Тоба’
ний – часть камыса над копытом. Тоба ‘копыто’ + ний ‘верхний, на-
ходящийся сверху’.

1.1.5.7. Орудия обработки оленьей шкуры


Исий – общее название скребка для выделки шкур. Скребок пред-
ставляет собой S-образный изогнутый железный нож, вставленный
поперёк в деревянную рукоятку. Надорча’ – широкая доска для вы-
делки шкур (общее название). Глагольное имя орудия действия на-
дорча’ от глагола надорчь ‘выделывать шкуру’. Доска делается из
берёзы, последняя раскалывается на две части, и из неё выстругива-
ется доска длиной примерно полтора метра, шириной двадцать сан-
тиметров. Один конец такой доски – полторы четверти. Такая дос-
ка годится для выделки всех видов шкур. Ядилка – тупой скребок
(кожемялка). Им смягчается грубая верхняя мездра шкуры. Ядил-
ка – имя существительное от глагола ядилць ‘смягчить, помять, мять
(мездру шкуры)’. Пидирча’ – коса, которой разминают камысы и вы-
делывают шкурки «пыжик». Глагольное имя пидирча’ от глагола
пиделць ‘размять’.
Скребки получили своё название от обрабатываемой, выделывае-
мой шкуры: Вэра’ исий – скребок для обработки щётки (шкуры под
копытом) камыса. Это скребок имеет очень узкий железный нож,
поскольку щётка маленького размера. Хоба’ исий – скребок для об-
работки шкуры оленя. Он предназначен для выделки шкуры, имеет
широкий железный нож. Пена’ исий – скребок для обработки камы-
сов (шкуры с ног оленя). Он имеет более узкий железный нож по
сравнению со скребком хоба’ исий (скребок для шкуры).
Орудия обработки оленьих шкур: исий, ихилабць’(н), пидерць’(н),
парколабць’(н), эдора хар, сэдорабць’(н).

1.1.5.8. Именные и глагольные словосочетания, относящиеся к


лексике обработки оленьих шкур
Шкура, снятая с убитого оленя, обрабатывается и сушится. Для
этого со шкуры срезаются ножом кусочки мяса, жировые плёнки.
Мездра обработанной шкуры должна быть гладкой, мягкой, чистой.
В зависимости от производимой над шкурой работы или от рас-
твора, наносимого на мездру, можно выделить следующие названия
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 175
шкур: Айбэй хоба букв. ‘сырая шкура’, то есть шкура, только что
снятая с убитого оленя. Тэнабэй хоба букв. ‘примётанная шкура’,
то есть сырая шкура, прошитая по краям для сушки. Причастная
форма тэнабэй от глагола тэна(сь) ‘приметать, пристегнуть’.
Если готовится к сушке одна оленья шкура, она перегибается по-
перёк или вдоль по хребту шерстью внутрь. Края шкуры прошива-
ются большими стежками. Подготовленная к просушке шкура под-
вешивается (в зимнее время) на любой шест в чуме.
Шкуру сушат и другим способом, а именно: подвешивают её меж-
ду покрышками и шестами чума мездрой внутрь чума. Края шкуры
при этом выпрямляются ветками ивняка или палочками, которые
вставляются за шесты.
Рассмотрим словосочетания, являющиеся названиями шкур, в ко-
торых первым компонентом выступает причастие, указывающее на
готовность мездры шкуры для дальнейшей обработки, а вторым ком-
понентом в сочетаниях является слово хоба ‘шкура’: Ыдаравы хо-
ба букв. ‘подвешенная шкура’ (для просушки в чуме за шесты).
Причастная форма ыдаравы от глагола ыдара(сь) ‘повесить, выве-
сить’. Тырабтавы хоба букв. ‘высушенная шкура’, причастие тыра-
бтавы от глагола тырабта(сь) ‘высушить’. Ябтаравы хоба – смочен-
ная водой шкура, причастие ябтаравы от глагола ябтара(сь) ‘смо-
чить, намочить’. Синонимом названия является следующее сочета-
ние: Са”ньтевы хоба – намоченная, вымоченная шкура, причастие
са”ньтевы образовано от глагола са”ньте(сь) ‘намочить, вымочить,
промочить’. Нонтавы хоба – шкура, смазанная раствором варёной
оленьей печени, причастие нонтавы от глагола нонта(сь) ‘смазать
раствором печени’. Синонимом данному сочетанию слов является:
Мыдтавы хоба – шкура, смазанная с варёной печенью, причастие
мыдтавы образовано от глагола мыдта(сь) ‘смазать печенью’. В гла-
голе мыдта(сь) существительное мыд ‘печень’. Тивтавы хоба – шку-
ра, смазанная содержимым брюшины, причастие тивтавы от глагола
тивта(сь) ‘смазать содержимым брюшины оленя’. В причастии суще-
ствительное тив ‘содержимое брюшины оленя’. Пягалтана хоба букв.
‘пересушенная шкура’, ‘жёсткая шкура’, причастие пягалтана обра-
зовано от глагола пягалта(сь) ‘быть пересушенным, жёстким’. На”мы
хоба букв. ‘выделанная шкура’, причастие на”мы от глагола наць
‘выделать (шкуру)’.
Несколько иначе сушатся камысы и шкуры со лба оленя: Тер-
вадтебэй” тай” – примётанные друг к другу шкуры с морды оленя
176 М. Я. Бармич

(тай). Причастие тервадтебэй от глагола тервадта(сь) ‘пристегнуть’


(крупным швом). Глагол же в свою очередь образован от существи-
тельного терва – мера измерения, равная четверти. Сэдалпэй” пе-
на” – пришитые вместе камысы, причастие сэдалпэй от глагола сэ-
далчь ‘пришить’. Сначала сшиваются нитками два камыса с перед-
них ног оленя (сидя хугля), затем – камысы с задних ног со стороны
мездры. В последнюю очередь два передних камыса прикладывают-
ся шерстью к двум сшитым вместе задним камысам, и все камысы
сшиваются большими стежками через края.
Глагольные словосочетания, относящиеся к обработке шкур: Хо-
бам’ нонтась (или мыдтась) – смазать шкуру раствором печени. Хо-
бам’ тивтась – смазать мездру шкуры содержимым брюшины оленя.
Хобам’ тырабтась – высушить шкуру (имеется в виду мездру шку-
ры). Хобам’ ябтарась – вымочить, смочить шкуру, то есть сделать
её влажной. Хобам’ яд ябтарась букв. ‘шкуру от земли намочить’.
Для этого шкуру кладут под спальную часть чума или под постель
на землю и держат там до тех пор, пока мездра шкуры не станет
влажной и готовой к выделке. Хобам’ са”ньтесь – шкуру вымочить,
намочить. Хобам’ пиделчь букв. ‘шкуру размять’, то есть размять
мездру невыделанной шкуры тупым скребком. Хобам’ незузь – снять
грубую мездру невыделанной шкуры. В основе глагола незузь имя
существительное незо ‘мездра’. Чтобы снять мездру с невыделанной
шкуры, её кладут на широкий конец доски мездрой вверх. Один ко-
нец доски упирается в колышек (салик), вбитый в землю (я), а дру-
гой – женщина придерживает животом, прижимая крепко шкуру к
краю, чтобы она не спадала вниз. Женщина водит скребком быстро,
с умеренным напряжением сверху вниз по обрабатываемой шкуре.
Хобам’ нярхалась – шкуру выделать поперёк. Сняв жёсткую мезд-
ру, начинают выделывать шкуру вторично, но стараются при этом
растягивать её в разных направлениях. Хобам’ саизь – растянуть вы-
деланную шкуру вдоль и поперёк с примененим мела. Это последний
этап обработки шкуры. Мездра уже выделанной шкуры намазыва-
ется или припудривается мелом и растягивается скребком сначала
вдоль шкуры, потом поперёк. Это делается для того, чтобы смягчить
обработанную мездру шкуры и придать ей белизну и эластичность.
Хобам’ вакузь – обрезать засохшие края шкуры. В глаголе вакузь
существительное вак ‘край’ (шкуры). Хобам’ самдрась – продымить,
прокоптить мездру выделанной шкуры над костром в чуме. Для это-
го шкура вывешивается в чуме за шесты. Висит она до тех пор, пока
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 177
мездра не пожелтеет. Вещи, сшитые из продымлённой шкуры, очень
ноские, мездра их всегда мягкая, эластичная, влагонепроницаемая.
Суиком’ ихилчь – размять мездру пыжика (шкурки маленького оле-
ньего телёнка). Эта шкурка обычно обрабатывается косой, которая
у ненцев носит название пидирча’.
Следует отметить, что процесс обработки шкуры и всех её частей
ведётся ручным способом и требует много сил и ловкости. Женщина
работает стоя в полусогнутом положении.
Шкура с морды оленя (тай) и камысы (пена), в отличие от шку-
ры (хоба), обрабатываются сидя. Часть камыса зажимается между
широким концом доски (надорча’) и коленом (пулы).
В именных и глагольных словосочетаниях представляют интерес
формообразующие элементы: в первом случае в сочетании акцент
падает на причастную форму, а во втором, в глагольном сочета-
нии, акцентируется слово хоба ‘шкура’. В именных словосочетаниях
причастия прошедшего времени имеют ту же основу, что и глаголы
в глагольных словосочетаниях, поскольку причастия образованы от
тех же глаголов.

1.2. Лексика средств передвижения


Оленеводство (ты пэрма) у ненцев санное, поэтому у канинских
ненцев, как и у всех тундровых ненцев, основным способом, сред-
ством передвижения независимо от времени года была и остаётся до
настоящего времени езда на оленях, запряжённых веером в нарты
(хан”). Этот древний исконный способ передвижения породил исклю-
чительную своеобразную лексику. Она является в основном общей
для ненцев разных районов их расселения, но у канинских ненцев
можно отметить большую характерную детализацию и в ряде случа-
ев наличие своих названий нарт наряду с общераспространёнными.
Канинские ненцы широко используют тип нарт со скошенными
копыльями (хан’ э” букв. ‘ноги нарты’). Это обычно высокие, широ-
кие и удлиненные нарты с копыльями, которые вставляются в поло-
зья наклонно.
Зимой и летом ненцы ездят на нартах. Тип нарт у ненцев суще-
ствовал, по имеющимся материалам, уже в начале XVII века, сведе-
ний более раннего периода не имеется [Алексеев, 1941, 256; Хомич,
1996, 110].
178 М. Я. Бармич

В языке у канинских ненцев находим разнообразие видов нарт,


которые различаются не только внешне, но и по своему назначению;
в каждом отдельном случае нарта имеет своё название. Нарты для
езды налегке и для перевозки грузов.
Названия нарт: Хан ‘нарта’ (общее название ненецкой нарты, са-
ней). Эдлёсь мэта хан – общее название для ездовой нарты, незави-
симо от того, мужчина или женщина ездит на ней. В название нарты
входят: глагол эдалё(сь) ‘ехать на легковой нарте’ + причастие мэта
‘держащий’ + существительное хан.
Названия нарт у ненцев различаются ещё и в зависимости от то-
го, для кого они предназначены: для мужчины или для женщины,
и в какое время года на них ездят. Нарты в свою очередь подразде-
ляются на женские и мужские, зимние и летние2 . Это отражается,
как правило, и в названиях: Неньча’ хан – мужская нарта (ездовая).
Неньча’ ‘мужчина’. Названная нарта имеет другое наименование: Эд-
лёся’ хан – легковая нарта (мужская). Глагольное имя орудия дей-
ствия эдлёся’ образовано от эдлё(сь) ‘ехать налегке’. Более конкрет-
ное название: Неньча’ эдлёрчь’ хан букв. ‘легковая нарта мужчины’.
Глагольное имя орудия действия эдлёрчь’ ‘езда’. Не’ хан – нарта
женщины (ездовая). Не ‘женщина’. Эта же женская нарта названа:
Не’ эдлёся’ букв. ‘легковая нарта женщины’. Женская нарта отли-
чается от мужской тем, что имеет более высокие копылья и имеет
боковую стенку у сидения в правой половине нарты и «полог». Жен-
ская нарта обычно шире мужской нарты. Это обусловлено тем, что
женщина часто возит детей в нарте.
Наконец, женская нарта отличается от мужской нарты своим кра-
сочным убранством. Женские нарты различаются: Таны не’ хан –
общее название летней женской ездовой нарты. У этой нарты име-
ется так называемый полог, пристроенный в задней части нарты из
согнутых деревянных обручей. Это своего рода укрытие, где обычно
сидят при езде дети. Полог сверху накрывается покрывалом, которое
называется хан’ си’ букв. ‘крышка нарты’. Возможно, пологи заим-
ствованы у коми, раньше у ненцев таких приспособлений на женских
нартах не было. Полоксавэй не’ хан – женская нарта с пологом. На-
звание нарты не’хан в данном сочетании конкретизируется словом
полоксавэй ‘с пологом’. Слово полог заимствовано из русского язы-
2
На Канине некоторые круглый год ездят на одних нартах, а некоторые меняют
нарты по сезонам. Также можно менять только износившиеся полозья (Прим. ред.
Спасибо Т. Бобриковой за комментарий).
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 179
ка. Сырэй не’ хан – зимняя женская ездовая нарта. Сырэй ‘зимний’
от сыра ‘зима’.
Названия покрывал и украшений зимних женских нарт. Зимние
женские нарты украшаются специальными покрывалами: Пи” – об-
щее название покрывала из шкур или сукна, ткани для женских нарт.
Тар’ пи” букв. ‘покрывало из шерсти’, то есть покрывало, сшитое из
оленьих шкур. Тар” ‘шерсть’. Ной пи” букв. ‘покрывало из сукна
(суконное покрывало)’. Оно шьётся из сукна (ной) разных цветов
и, кроме того, украшается кистями (мэсер”). Хан’ си’ букв. ‘нарты
крышка’ – это верхнее покрывало женских нарт. Оно обычно шьётся
из красного ситца или другой лёгкой ткани, как правило, в полос-
ку. Ненкам нравится такая расцветка покрывала. Хан’ сид”ма букв.
‘прикрытие нарты’ – это накидка для нарты. Глагольное имя про-
цесса действия сид”ма ‘крышка, покрышка, обёртка’ образовано от
глагола сида(сь) ‘покрыть, накрыть’. Это покрывало служит защи-
той нарты от снега и ветра. Им покрывают нарты во время долгих
стоянок. Это обычно плотная красивая ткань типа бязи, тика, чаще в
полоску. В настоящее время используют декоративную ткань. Хурко
букв. ‘завязка’ – это нарядный длинный ремень, пояс, сплетённый из
разноцветных шерстяных ниток, для перевязывания женских ездо-
вых нарт. Хурко от глагола хура(сь) ‘увязать’. Хурко применяется и
как украшение к женским нартам. Иногда этот ремень называют Эд-
лёся’ хурко – ремень легковой нарты. Эдлёся’ ‘легковая нарта’. Пя-
чой”ня – украшение с кистями, сплетёнными из ремешков крашеной
замши и намотанное на продольные перекладины нарты. Пячой”ня’
иня – ремешки или завязки на украшении с кистями пячой’ня. Пя-
чой”ня’ мэсер” – кисти пячой”ня.
Ной ёй”ня – широкое украшение из разноцветного тонкого сукна,
пришиваемое к «поясу» оленя. Орнамент нашивается в виде аппли-
каций из сукна обычно ярко-красного цвета или синего по жёлтому
полю (фону).
В зависимости от количества копыльев в нартах различаются у
канинских ненцев такие названия ездовых нарт: Вадко – мужская
ездовая нарта (с низкой задней спинкой и четырьмя копыльями –
по два копыла с каждой стороны). Матад эта хан букв. ‘нарта с ше-
стью ногами’ – ездовая нарта с тремя копыльями на каждой стороне
нарты. Сидтет эта хан букв. ‘нарта с восемью ногами’, то есть ездо-
вая нарта, имеющая четыре копыла на каждой стороне. Ю” эта хан
букв. ‘нарта с десятью ногами’ – нарта, имеющая по пять копыльев
180 М. Я. Бармич

с каждой стороны. Сидя ягня эта хан букв. ‘нарта с двенадцатью


ногами’, то есть нарта, имеющая с каждой стороны шесть копыльев.
Эта нарта обычно имеет по две продольные и по две поперечные
перекладины, соединяющие концы полозьев (хан’ пыя” букв. ‘носы
нарты’). У канинских ненцев встречалось название Хэх’ хан букв.
‘нарта идолов, божков’ – священная нарта с двенадцатью копыла-
ми и концы полозьев хан” пыя” ‘носы полоза’ (по воспоминаниям
старых людей) загибались с двух сторон, поэтому священные нарты
могли двигаться вперёд и обратно, не поворачиваясь.
У ненцев различается два вида грузовых нарт. Первый тип нарт
по конструкции близок к ездовым, но более массивен и прочен. Такое
же деление грузовых нарт дано в работе Л. В. Хомич [Хомич, 1961,
46; Бармич, 1979, 41–44].
Нарты, названные по грузу, который возится на них: Вандако –
нарта для перевозки и хранения одежды и продуктов (это общее на-
звание). Вата букв. ‘лишний’ – у канинских ненцев в данной нарте
хранятся и перевозятся одежда, обувь и другие мягкие вещи, кото-
рые в данный момент не носятся, ненужные, «лишние» вещи. Иногда
на эту нарту кладут продукты, кроме мяса и рыбы. Сама же нарта
без груза называется вата’ хан букв. ‘нарта для лишнего (груза)’.
Юна – нарта для перевозки предметов постели, одежды и других
меховых вещей, которые носят в чуме.
Второй вид грузовых нарт существенно отличается от первого
своей большей массивностью, прочностью и отсутствием дощатого
настила. Рассмотрим два типа нарт: Уту” – общее название высокой
грузовой нарты без дощатого настила с наклонно поставленными ко-
пыльями. Слово уту’ происходит от имени у ‘шест’. У нарты уту’
обычно четыре–шесть копыльев. Этим же словом называют нарту,
гружённую шестами от чума.
В зависимости от груза и назначения нарта Уту’ получает та-
кие названия: Сябу – нарта уту’, нагруженная досками, служащими
полом в чуме, и мешками с женской обувью – это так называемая
«поганая нарта». Ларь’ хан – нарта уту’, на которой возят ящик с
продуктами. Ларь – русское заимствование. Пой уту” букв. ‘нарта
промежутка’ – нарта, которая служит укреплением двух покрышек
чума. Она обычно приставляется с уличной стороны чума против
входа (в чум). Тровня – грузовая нарта без дощатого настила с низ-
кими копыльями (хан’ э”). Копыльев бывает шесть–восемь. Названи-
ем нарты является несколько видоизмененное русское слово дровни.
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 181
Она похожа на русские сани-дровни тем, что эти нарты очень низки.
Это прочная грузовая нарта, на ней возят самые тяжёлые предметы:
бочки с мясом, рыбой, строительные материалы, ящики с солью (для
подкормки оленей) и другой тяжёлый груз.
Нарта тровня получила различные названия в зависимости от тех
предметов, которые на ней возят: Амза’ почка’ хан – грузовая нарта
для перевозки бочек с мясом. Амза ‘мясо’, почка ‘бочка’ (русское сло-
во). Ненецкие слова не начинаются с буквы б. Халя’ почка’ хан – гру-
зовая нарта для перевозки бочек с рыбой. Халя ‘рыба’. Сэр’ хан – гру-
зовая нарта для перевозки ящиков с солью для оленей. Сэр” ‘соль’.
Мирчь’ амгэри” хан – грузовая нарта для перевозки строительных
материалов. В данном названии: глагольное имя мирчь’ от глагола
мирчь ‘строить, изготовлять’ + амгэри ‘вещь’ + хан ‘нарта’. Пя’ вос
тровня – грузовая нарта для перевозки дров. Пя ‘дерево’, вос ‘воз’
(русское – воз). Сёрся’ – нарта, где хранятся ненужные в данный
момент вещи и различные продуктовые припасы. Эти нарты времен-
но оставляют на путях сезонной кочёвки и при возвращении снова
берут с собой. Это обычно несколько нарт (две–три), поставленных
вместе. Сёрся” хан” – нарты, оставленные на путях кочевий; сёр-
ся” глагольное имя орудия действия от глагола сёсь ‘быть временно
оставленным на обычных путях кочевий’ + хан ‘нарта’.
Во время перекочёвок ненцы используют: Мюд – общее название
аргиша (олений обоз из нарт, расположенных в строго определён-
ном порядке). В аргише обычно шесть–десять нарт. Не’ мюд – ар-
гиш женщины. Не ‘женщина’ + мюд ‘аргиш’. Неньча’ мюд – аргиш
мужчины. Неньча’ ‘мужчина’. Количество нарт в аргише мужчины
всегда больше, чем в женском. Мужчина обычно возит нарты более
тяжёлым грузом. В аргише на последнее место обычно ставится нар-
та с шестами. Каждая нарта, помимо своего конкретного названия
в составе аргиша, получает другое, общее название: Вадна букв. ‘ве-
домый’. Очень часто ненцы Канинской тундры употребляют русское
переозвученное слово вос (воз). В разговоре можно слышать: Си”в
восар эвынё” ‘У тебя, оказывается, семь возов’.
Когда же нужно поймать оленей для езды, нарты составляются
полукругом. Этот полукруг из нарт, куда загоняют ездовых оленей,
назван у канинских ненцев харсак – загон. Харсак’ ня”в букв. ‘устье,
отверстие загона’ – открытая часть загона, куда пускают оленей.
Ня”в ‘устье’. Харсак’ иня букв. ‘ремень загона’ – веревка, при помощи
которой загораживают открытую часть загона. Иня ‘веревка’.
182 М. Я. Бармич

1.2.1. Названия частей нарты


Хаз” – полоз (нарты); хаз” от глагола хайна(сь) ‘скользить, дви-
гаться по гладкой поверхности’. Хаз’ ябцо букв. ‘полоза хвост’ – зад-
ний конец полоза нарты. Ябцо ‘хвост’ (рыбы). Харму – изгиб полоза
нарты. Нин – длинная продольная перекладина у нарты между си-
деньем и загнутым концом полоза. Она проходит по обеим сторонам
нарты. Нин’ вано – изгиб длинной продольной перекладины у зад-
ней спинки сиденья нарты. Вано ‘корень’. Нин’ си – отверстие четы-
рёхугольной формы в длинной продольной перекладине нарты, куда
вставляются копылья. Нярт” – перекладина, соединяющая копылья
нарты. Она проходит под сиденьем поперёк нарт. Нярт’ от глагола
нярхалё(сь) ‘быть поперёк, находиться поперёк, быть поперечным’.
Нетча’ – поперечная перекладина, соединяющая передние концы по-
лоза нарты. Обычно делается одна перекладина, иногда для большей
прочности и красоты делают две перекладины. Слово нетча’ произ-
ведено от глагола нюта(сь) ‘тянуть, тащить’. От этого глагола пер-
воначально было образовано слово нютча’ – место, за которое тащат
что-либо. В произношении постепенно ню переоформилось в не, и в
настоящее время в канинском говоре ненецкого языка имеем слово
нетча’. Тёдер” – общее название спинки ездовых и некоторых грузо-
вых нарт. Нерний тёдер” – спинка передней части сиденья нарты.
Эта спинка очень низкая. Она делается для того, чтобы не падали с
нарт предметы, находящиеся в них, а также для удобства сидящего
на нарте. Нерний ‘передний’ от имени существительного нер ‘перед’.
Пуний тёдер” – задняя спинка нарты. Пуний ‘задний’ от наречия
пуня’ ‘назад, обратно’. Хан’ э букв. ‘нога нарты’ – это короткий де-
ревянный брусок (копыл), вставленный наклонно между полозом и
настилом нарты под сиденьем. Как указывалось выше, количество
копыльев в нарте достигает двенадцати. Нерний хан’ э” – копылья,
расположенные в передней части нарты под сиденьем, Они несколь-
ко короче задних копыльев. Э ‘нога’. Пуний хан’ э” – копылья в
задней части нарты. Они длиннее передних копыл. Хан’ лата букв.
‘нарты доска’ – доски для сиденья на нартах. Они укрепляются на
поперечных перекладинах нарты. Лата ‘доска’. Хан’ пыя букв. ‘нарты
нос’ – это носок полоза в передней части нарты. Пыя ‘пыя’.
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 183
Все части нарты ненцы скрепляют без единого гвоздя, соединяя
их между собой с помощью шипов, лишь в отдельных случаях при-
меняют теб – деревянный гвоздь, а иногда ременные прошивки.

1.2.2. Ремни и покрывала грузовых нарт


Вата’ хурко – ремень для нарты, в которой хранятся ненужные в
данный момент меховые вещи. Этот ремень делался раньше из оле-
ньих сухожилий. В настоящее время иногда используют веревки, ка-
прон. Юна’ хурко – ремень для нарты, в которой хранятся вещи,
необходимые в данный момент. Для этой нарты ремень делается из
шкуры морского зайца или используют верёвки. Вата’ си’ – покрыш-
ка для нарты, где хранят вещи, ненужные в данный момент. Та-
кое покрывало шьётся из оленьих шкур. Си’ ‘покрышка, покрывало’.
Таны вата’ си’ – покрывало для летней нарты, где хранятся вещи,
ненужные в данный период. Покрывало это шьётся из бересты. Таны
‘летний’. Юна’ си’ – покрывало для нарты, где хранятся нужные в
данный период вещи. Покрывало шьётся из оленьих шкур, мездра
которых просмаливается.
Оленья упряжь изготовляется ненцами из кожи, которая в на-
стоящее время приобретается в заготовительных конторах в обмен
на оленьи шкуры. Из кожи делают ремни, лямки упряжи, различ-
ные завязки.
Раньше материал для упряжи обменивался ненцами у русского
населения частным образом на пушнину и продукцию от оленевод-
ства, охоты и рыболовства.
Са – общее название постромки. Словом са, употреблённым во
множественном числе, – са” – ненцы Канинской тундры называют
всю оленью упряжь, включая сюда упряжь для ездовых и возовых
нарт.
Для большей конкретизации употребляется сочетание хан’ са”
букв. ‘постромки нарты’ – упряжь для ездовых нарт. Иногда ненцы
эту же упряжь для ездовых нарт называют словом подер”. Слово по-
дер” в говоре имеет три значения: 1) вся упряжь для ездовых нарт,
2) упряжь одного оленя ездовой нарты, 3) лямка возовой постромки.
Постромки для ездовой и грузовой нарты и различные завязки,
ремешки упряжи изготовлялись и изготовляются из шкуры морско-
го зайца (арти) самими ненцами. Длина ездовой постромки около
трёх–четырёх с половиной метров. Каждый олень в ездовой упряж-
184 М. Я. Бармич

ке имеет свою постромку: Незьмидя’ са – постромка передового оле-


ня упряжки. Незьмидя букв. ‘прямо идущий’ – передовой олень в
упряжке. Пелей’ са – постромка правого крайнего оленя в упряжке.
Пелей букв. ‘половинный’, ‘половина’. Нярдэча’ – постромка для од-
ного из трёх средних оленей в упряжке. Длина постромки нярдэча’
около полутора метров. Нярдэча’ – глагольное имя орудия действия.
Первоначально это слово звучало няр” ты’ са букв. ‘трёх оленей по-
стромка’. Влияние глухого гортанного смычного (”) на последующие
звуки дало в произношении то, что мы находим в настоящее время
в говоре канинских ненцев – нярдэча’. Числительное няр” ‘три’ +
ты ‘олень’ + са ‘постромка’. Когда в упряжке пять оленей, для трёх
средних оленей имеются специальные постромки. Возможно, отсю-
да и пошло название нярдэча’, которое воспринимается говорящими
как единое целое слово. Постромка нярдэча’ имеет другое название,
именно: Еркы ты’ са букв. ‘среднего оленя постромка’. В этом назва-
нии еркы ‘средний’ от ер” ‘середина’ + ты ‘олень’ + са ‘постромка’.
Вадна’ са букв. ‘ведомого постромка’ – постромка тяглового (возо-
вого) оленя. Причастие вадна от глагола вада(сь) ‘везти за собой’.
Пуйня букв. ‘тянущий сзади’ – тяж, при помощи которого олень ве-
зёт гружёную нарту, привязанную к задку едущей впереди нарты.
Главная постромка оленьей ездовой упряжи (са) прикрепляется к
нартам при помощи специальных приспособлений, которые в языке
канинских ненцев носят название пяча’. Пяча’ – деревянный или ме-
таллический блок, прикреплённый к передним концам нарты (хан’
пыя”), через отверстие которого проходит упряжная постромка. В
названии пяча’ слово пя ‘дерево’. Постромка нярдэча’ присоединяет-
ся к главной постромке упряжи также посредством пяча’.
Ёй”ня ‘пояс оленя’ – широкая кожаная полоса, перекинутая че-
рез спину и живот оленя, которая присоединяется к лямке. Ёй”ня’ лы
букв. ‘кость пояса оленя’ – плоская костяная пуговица пояса оленя.
Лы ‘кость’. Ёй”ня’ иня – завязка пояса оленя. Иня ‘ремень’. Тарка-
бтёда – общее название косой лямки с подгрудным ремешком. При-
частие таркабтёда от глагола таркабтё(сь) ‘быть с развилкой’, ‘иметь
развилку’. Незьмидя’ таркабтёда – косая лямка с подгрудным ремеш-
ком в упряжи у передового оленя. Вары’ таркабтёда – косая лямка
с подгрудным ремешком крайнего оленя в упряжи. Нярдэча’ тар-
ка – ремешок постромки среднего оленя нярдэча’. Пелей”ня – узкий
ремешок, соединяющий рядом стоящих оленей.
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 185
Пясик ‘пуговица’ – общее название деревянной или костяной за-
стёжки на упряжи или пуговица упряжи. Своё название пясик по-
лучило от слова пя ‘дерево’ + си ‘отверстие, дыра’. Сочетание пя’
си букв. ‘отверстие дерева’. Пуговицы обычно делаются из дерева
или рогов оленя, когда с них спадает волосяной покров. Встречают-
ся у ненцев пуговицы упряжи, сделанные из черемухи, которые нен-
цы описательно называют: мэёта пя букв. ‘крепкое дерево’. Пясик’
си – отверстие пуговицы (петля). Са’ пясик – костяная или деревян-
ная пуговица постромки. Пелей”ня’ пясик – пуговица узкого ремня
в упряжи, при помощи которого соединяются два оленя в ездовой
нарте. Ёй”ня пясик – пуговица пояса ремня. Тасий сися’ пясик –
пуговица нижней завязки косой лямки в упряжи оленя. Сися’ ‘за-
вязка’. Нярдэча’ тарка’ пясик – пуговица ремешка третьего оленя в
упряжи. Всего в упряжи ездового оленя четырнадцать деревянных
или костяных пуговиц. Тарка ‘отросток’. Мяра – петля. Таркабтёда’
мяра – петля косой лямки с подгрудным ремешком в упряжи оле-
ня. Сись’ мяра – петля завязки косой лямки в упряжи оленя. Ёй”ня’
мяра – петля пояса оленя в упряжи, который проходит по середине
туловища оленя. Инько ‘ремешок’ – уменьшительная форма иня ‘ре-
мень’. Сися’ – завязка косой лямки с развилкой в упряжи оленя.
Сися’ от си ‘отверстие, дыра’. Тасий сися’ – нижняя завязка косой
лямки в упряжи оленя. Тасий ‘нижний’.

1.2.3. Оленья узда


Сян – оленья узда изготовляется из сыромятных ремешков с ко-
стяными соединениями. Словом сян называют отдельные плоские ко-
стяные пластинки на оленьей узде. У передового оленя две налобные
костяные пластинки, которые названы: Харёй сян – кривая костяная
налобная пластинка. Ирт’ эда сян – прямая налобная костяная пла-
стинка. Эти две костяные пластинки получили своё название по фор-
ме, которую они действительно имеют: харёй ‘кривой’ + ирт’ ‘пря-
мо’ + эда ‘находящийся’ (сочетание слов ирт’ эда ‘прямой’). Другого
названия для этого слова в канинском говоре нет. Сян’ иня – ремень
узды (или деревянная, костяная пуговица), скрепляющий плоские
костяные пластинки оленьей узды. Ремешки уздечек завязываются
на затылке оленя (за рогами).
У крайних оленей, кроме двух налобных пластинок в узде, обыч-
но бывает ещё две нащёчные костяные пластинки: Пайды’ сян букв.
186 М. Я. Бармич

‘костяная пластинка щеки (оленя)’ – плоская широкая нащёчная пла-


стинка в оленьей узде (пайды ‘щека’). Сятаний пайды’ сян – костяная
пластинка левой щеки (оленя) – это левая плоская широкая костяная
нащёчная пластинка в оленьей узде. Маханий пайды’ сян – правая
плоская широкая костяная нащёчная пластинка в оленьей узде.
Слово сятаний является лично-притяжательной формой имени
ся” ‘лицо’ + суффикс -та (3-его лица ед. ч.) + суффикс -ний, указы-
вающий направление. Интересна интерпретация слов сятаний букв.
‘к лицу’ – левый и маханий букв. ‘к спине’ – правый, указывающих
направление поворота передового оленя «налево» – к лицу, «напра-
во» – к спине.
Сёйтат’ ‘олений ошейник’ – узкий ремешок, скрепляющий две
плоские широкие костяные нащёчные пластинки оленьей узды, кото-
рые закрепляются под шеей оленя. Слово сёйтат от имени сё ‘горло’.
Пыйта”ма ‘намордник’. Глагольное имя от глагола пыйта(сь) ‘надеть
намордник’, в основе глагола пыя ‘нос’.
Оленья узда. Украшения на узде оленя делаются из замши яло-
вой важенки (вагды) или из шкуры самца-оленя (хора). Для этого
замшевая шкура оленя разрезается на тоненькие ремешки опреде-
лённой длины, которые плетутся вручную, после чего красятся су-
риком. Ямдё – общее название украшения узды из крашеной замши.
Украшение приделывается к зимней узде оленя. Павы’ ямдё – укра-
шение из крашеной замши на затылочной части оленьей узды (павы
‘затылок’). Пэй”мя’ ямдё – украшение на лобной части оленьей узды
(пэя ‘лоб’). Ямдё’ мара – петля для застежки украшения на оленьей
узде.
Приспособления необходимые для управления оленьей упряжкой:
Мэтня – вожжа. Сярся’ – место, куда привязывается конец вожжи.
Сярся’ букв. ‘средство привязывания’, ‘орудие привязки’ от глагола
сяра(сь) ‘привязать’. Сюрня букв. ‘вращающийся’ – вертлюг (при-
способление, служащее для того, чтобы вожжа не закручивалась).
Причастие сюрня от глагола сюра(сь) ‘вращаться’. Халцо”лы букв.
‘костяной червяк’ – дужка на широком ремне передового оленя, че-
рез которую протягивается вожжа (мэтня). Дужка приделывается
слева на широком ремне передового оленя, она придерживает вож-
жу. Халцо”лы названо по сходству с формой червяка (халцо).
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 187

1.2.4. Глагольные словосочетания, относящиеся к лексике средств


передвижения
Ханм’ хурась – перевязать нарту (общее название). Глагол ху-
ра(сь) в данном сочетании употреблён в широком значении. Не’ ханм’
хурась – перевязать женскую нарту, что значит «украсить женскую
нарту», покрыв её красивыми покрывалами, и перевязать красивым
ремнем (хурко). В этом сочетании глагол хура(сь) использован в
значении ‘украсить’. Ханм’ пэбтась – обернуть нарту покрывалами.
Ханм’ сидась – накрыть нарту сверху покрывалами (глагол сида(сь)
от си’ ‘крышка’).
Ханм’ пячой”нядась – украсить продольные перекладины нарты
украшением с кистями, сплетёнными из ремешков крашеной замши.
Глагол пячой”няда(сь) образован от пячой”ня ‘украшение с кистя-
ми’ + суффикс -да. Ханм’ эдась – вставить копылья в полозья и в
продольные перекладины нарты. В основе глагол эда(сь) букв. ‘вста-
вить ноги’ (э ‘нога’). Ханудась – изготовлять нарту. В основе глаго-
ла хан ‘нарта’. Ханм’ хаздась – установить полозья нарты. В глаголе
хаз” ‘полоз’. Ханм’ нярдатась – вставить поперечные перекладины
нарты под сиденьем. В глаголе имя нярт’ ‘поперечная перекладина
под сиденьем нарты’.
Ханм’ нетчадась – вставить поперечную перекладину нарты, со-
единяющую передние концы полозьев. Ханм’ тёдертась – к нарте
приделать спинку (тёдер” ‘спинка нарты’). Ханм’ тебдась – закре-
пить части нарты деревянными гвоздями (теб ‘деревянный гвоздь’).
Ханм’ латдась – прибить, приделать доски под сиденье нарты (лата
‘доска’). Ханм’ ниндась – приделать длинные продольные перекла-
дины нарты. В глаголе слово нин ‘продольная перекладина нарты’.
Хан’ э” лидяркась (сабтась) падалчь – поставить, прибить наклонно
копылья нарты.
Материалы для изготовления нарты: хадий ‘ель’, хо ‘берёза’, харв
‘лиственница’. Обычно выбирают молодое дерево. Ненцы говорят:
Хан” пя тэнагабта тара ‘Дерево для нарт должно быть крепким’.
Изготовлением нарт занимаются мужчины весной в свободное
время после отёла оленей или осенью. Это время ненцы называют
юндава – место обычного весеннего стойбища. Глагольное имя про-
цесса действия от глагола юнда(сь) ‘проводить весну’ (юнуй ‘весна
(после ледохода)’). Эрёйдава – место обычного осеннего стойбища.
188 М. Я. Бармич

Глагольное имя процесса действия от глагола эрёйда(сь) ‘проводить


осень’ (эрёй ‘осень’).

1.2.5. Названия ненецких хореев


Для управления оленьей упряжкой ненцы используют: Тюр ‘хо-
рей’ – длинный шест, при помощи которого погоняют оленью упряж-
ку. Это общее название для хорея. Неньча’ тюр букв. ‘хорей муж-
чины’ – мужской хорей (неньча’ ‘мужчина’). Не’ тюр букв. ‘хорей
женщны’ – женский хорей (он обычно тоньше и легче мужского хо-
рея).
Для хорея используют сосну. Длина хорея няр” тивя ‘три са-
жени’ (няр” ‘три’ + тивя ‘сажень’). Тюр’ мал букв. ‘хорея конец’ –
наконечник хорея (мал ‘конец’). Тюр’ наря букв. ‘хорея копьё’ – ко-
пьеобразный железный наконечник. Копьё хорея служит холодным
оружием, также используется для определения глубины снега, льда
при переправе через реки, а также для торможения нарт при крутых
спусках. Хорей иногда окрашивается краской во избежание засыха-
ния. Отась – покрасить, окрасить (о ‘краска’).
Тызя’ ‘аркан’ – длинная верёвка, ремень из ровдуги для ловли
оленей (общее название). Глагольное имя орудия действия от глаго-
ла тызь ‘ловить арканом оленей’. Сырэй тызя’ – зимний аркан (сырэй
‘зимний’ от сыра ‘зима’). Таны тызя’ – летний аркан (таны ‘летний’
от та’ ‘лето’). Для летнего аркана иногда используют верёвки, а для
зимнего аркана берётся специально обработанная шкура яловой ва-
женки осеннего забоя (нялирпэй хоба).
Арканом, сделанным из шкуры, летом не пользуются потому, что
он мокнет и высыхает, становится твёрдым, им трудно ловить оле-
ней.
Для изготовления аркана достаточно одной шкуры. Влажная ро-
вдужная шкура (няра хоба) режется вкруговую тоненькими ремеш-
ками. Этот длинный ремень разрезается на четыре равные части,
которые соединяются вместе и затем из них вручную плетут верёвку
в четыре ряда. На один конец готового аркана привязывается сармик
‘костяной блок’. Длина аркана примерно двадцать пять метров.
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 189

1.3. Строительные инструменты


При изготовлении нарт, шестов, оленьей упряжи, арканов и хо-
реев ненцами используются ножи (хар”), топоры (тубка”), свёрла
(парэңо”), рубанки (напарья”) и другие инструменты.
Мирча” ‘инструмент’ (ручное орудие) – общее название плотниц-
ких инструментов. Глагольное имя орудия действия мирча’ от глаго-
ла мирчь ‘строить, плотничать’. Хар ‘нож’ (общее название). У нен-
цев имеются ножи, предназначенные для определённой работы: Пя’
хар букв. ‘нож для дерева’ – нож с узким острым лезвием для тон-
ких работ по дереву, кости, например, для выделывания отверстий
в «пуговицах» упряжи, отверстий в копыльях нарт и т. д. Лы’ хар
букв. ‘костяной нож’ – нож с костяным черенком или нож, которым
раскалывают мозговые кости ног оленя (лы ‘кость’). Сэдорабча’ хар
букв. ‘нож для шитья’ – это женский нож, применяемый для выкра-
ивания меховых изделий, различных узоров, орнаментов. Сэдорабча’
глагольное имя орудия действия от сэдора(сь) ‘шить’. Нянь’ хар букв.
‘нож для хлеба’ – нож с тонким широким лезвием, которым режут
хлеб. Тамдлада хар или талгана хар букв. ‘закрывающийся нож’ –
перочинный нож. Тыбка ‘топор’ (общее название). Пя’ тыбка букв.
‘дерева топор’ – топор для дров’. Неро’ тыбка букв. ‘ивняка топор’ –
топор для рубки ивняка, березовых кустарников (неро ‘ива’). Лэ-
ду – топор для колки дров, для рубки мяса, для разрубания костей
(колун). Исходное название данного топора: Лы’ тыбка букв. ‘топор
для кости’ (лы ‘кость’). Амза’ тыбка букв. ‘мяса топор’ – топор для
рубки мяса (амза ‘мясо’). Ано’ тыбка букв. ‘лодки топор’ – тесло
(топор для выдалбливания лодки). Сябарча’, сябарчь тыбка – топор
с острым, тонким лезвием (предназначенный для выделки деревян-
ных изделий, предметов). Глагольное имя орудия действия сябарча’
от глагола сябарчь ‘обтесать’. Пэтабча’ – топор для колки брёвен,
дров. Глагольное имя орудия действия пэтабча’ от глагола пэта(сь)
‘колоть, заниматься колкой дров’. Пиньмидя букв. ‘наружу идущий’,
насквозь идущий’ – это шило. Название образовалось в результате
слияния слов пиня’ ‘наружу’ (на внешнюю сторону) + причастия
мидя ‘идущий’ от глагола мизь ‘идти’. Напарья – коловорот. Пара –
лучковое сверло. Трус – рубанок. Силарча’ – точило. Глагольное имя
от силарчь ‘точить’. Сия – точильный камень, брусок, оселок (для
точки ножей, топоров). Сива – лопата; Сивако – лопаточка.
190 М. Я. Бармич

Наличие в лексике канинского говора детально разработанных


многочисленных названий нарт и их частей, названий упряжи и стро-
ительных инструментов свидетельствует о том, что нарты были ис-
конным средством передвижения ненцев, причём очень тонко и ис-
кусно приспособленными к суровым природным условиям кочевого
быта.
Позднее соседние народности манси, коми, ханты заимствовали
этот тип ненецкого транспорта (нарты), как убедительно показывает
в своей работе В. Н. Чернецов [1937, 350].

1.4. Лексика охотничьего промысла


Охота у ненцев Канинской тундры была важной отраслью хозяй-
ства. Ею на Канине занимались специально выделенные для этой
цели люди (ханена”).
Объектами охоты для канинских ненцев являлись песцы (нохо”),
лисицы (тёня”), зайцы (нявако”), волки (сармик”), морские живот-
ные: тюлени (няк”), морские зайцы (арти”), белуха (вэбарка”), а так-
же птицы (тиртя”). Пушной промысел играл в хозяйстве ненцев су-
щественное материальное значение. Охота на пушного зверя обычно
начиналась с выпадения первого снега. В народе говорят: Нохо” у”
ади”мад, то есть, когда станет заметен на снегу след песца. Этот пе-
риод времени года у ненцев назван: Носидалва ирий ‘месяц охоты на
песцов’, глагольное имя места обычного действия носидалва ‘обыч-
ное место охоты на песцов’ + ирий ‘месяц’.

1.4.1. Объекты охоты (животные и птицы)


Я’ иленя” букв. ‘животные земли‘, ‘живущие в земле’. Я ‘земля’ +
причастие иленя ‘живущий’ от глагола иле(сь) ‘жить’. Сармик – волк.
Но ненцы никогда не произносят слово сармик, а выражаются опи-
сательно, иносказательно: пиня мэна букв. ‘находящийся на улице’,
где имя в местном падеже пиня от пи ‘улица’ + причастие мэна от
глагола мэ(сь) ‘находиться, быть’. Чаще всего это название заменяет-
ся словосочетанием пиня мэнко, содержащим ласкательный оттенок.
Иногда используют сочетание сани’ яб букв. ‘длиннохвостый’. В на-
звании сани’ ‘хвост’ + яб ‘длинный’.
Объекты пушного промысла (ханьсэй): Тёня – лисица (красная).
Нохо – песец (белый). Нявко – заяц. В основе слова ня’ ‘рот’ + умень-
шительный суффикс -ко. Таряв – белка. Она чаще встречается в
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 191
лесной зоне, но изредка заходит в тундровую зону. Пия, пийко –
горностай, горностайчик. Сани’ тобъёварха букв. ‘хвост как кожа’ –
ондатра. Этому зверьку дано ненцами описательное название. Ино-
гда употребляется русское слово ондатра, произнесенное по нормам
ненецкого языка. В словосочетание вошли: сани’ ‘хвост’ + прилага-
тельное тобъёварха ‘кожеподобный’ от тобъёва ‘кожа’ + суффикс
подобия -рха.
Тиртя букв. ‘летающий’, являющееся причастием от глагола
тирчь ‘летать’. Нет специального слова для обозначения слова «пти-
ца». В тундре много разной боровой и водоплавающей птицы, являю-
щейся хорошим подспорьем в хозяйстве ненцев: А”ну – утка. Ябто –
ябто. По объяснению стариков, слово ябто образовано из сочетания
яб ‘длинный’ + то ‘крыло’. Ябто букв. ‘длиннокрылый’. Ходе – ку-
ропатка, одна из немногих птиц, живущих в тундре круглый год.
Ненцы Канинской тундры в настоящее время употребляют слово ха-
бэвко, основанное на звукоподражании: кабэв – кабэв – кабэв. Объ-
ясняется это, видимо, тем, что слово ходе приобрело нежелательный
смысл, в силу чего возникла потребность в его замене на хабэвко.
Следует заметить, что в ненецком языке нет единого названия для
куропатки, ср.: б.-з. хонде”э, м.-з. хабэвко, ям. хоркы. Хора ходе –
куропатка-самец (хора ‘самец’). Нябы – дикая утка. Нярвэй – серый
гусь с розовато-белым клювом. В основе нярва ‘медь’. Хой’ нарматы –
гагара-гребенушка (хой’ тундровый). Яв’ нарматы – гага (яв’ ‘мор-
ской’). Хой’ сегвы – черный гусь. Хэв’ сэр” – утка с белыми боками
(хэв бок’ + сэр” ‘белый’).

1.4.2. Орудия и способы охоты на пушного зверя


Орудиями охоты служили лук и различные ловушки: пасти, ку-
лёмы, капканы, силки, петли. Ын ‘лук’ (оружие). До появления ог-
нестрельного оружия единственным средством активной охоты был
лук, он использовался при охоте на дикого оленя, птицу [Хомич, 1966,
68). Муг ’стрела’. Она имела трёхстороннее, иногда четырёхсторон-
нее оперение и разные формы наконечников из рога, дерева и железа
[Хомич, 1966, 72].
В настоящее время лук и стрела как орудия охоты не использу-
ются ненцами. Ненецкие дети, особенно мальчики, сами делают луки
и стрелы и играют ими.
192 М. Я. Бармич

Туни букв. ‘огненный пояс’ – охотничье ружье. В названии ту


‘огонь’ + ни ‘пояс’. Названия частей ружья: Туни’ ня”в букв. ‘устье
ружья’ – дуло ружья (ня”в ‘устье, отверстие, вход’). Туни’ ябцо букв.
‘хвост ружья’ – приклад. Ябцо ‘хвост’ (рыбы). Туни’ се’ букв. ‘одеж-
да ружья’ – это футляр, чехол ружья. Чехол шили из оленьей шкуры
с мелкой шерстью, иногда из кожи или даже из любой плотной ткани
(тохо”).
Распространённым средством охоты является Яго – общее назва-
ние любого капкана, ловушки, западни. Еся яго – железный капкан.
Его ставят как на пушного зверя, так и на птицу. Пя яго – деревян-
ная ловушка – это сооружение в виде ящика с крышкой, имеющей
ширину метр и длину примерно два метра. Верхняя часть (сагум-
да”ма ‘гнёт’) делается из толстого дерева, нижняя часть (тасийда)
очень похожа на деревянное корыто. На дно нижней части кладется
поперечная дощечка, на которую ставится хада букв. ‘якорек, паль-
чик’ – подставка крышки, а к ней прикрепляется приманка (тэб-
дяр”). Зверь, тронув приманку, оказывается прижатым крышкой ло-
вушки, оттуда он не может выбраться.
Названия частей деревянной ловушки: Яго’ сани’ букв. ‘хвост кап-
кана’ – задняя часть ловушки. Яго’ ня”в букв. ‘устье ловушки’ –
открытая часть ловушки, куда заходит зверь. Или в этом же значе-
нии употребляется Яго’ нё букв. ‘дверь ловушки’. Яго’ э” букв. ‘ноги
ловушки’ – это подставки, на которых укрепляется ловушка.
В промысловой деятельности ненцы используют силки (ес’). Сил-
ками ловят куропаток в зимнее время. Ес’ – это нитка, скручённая
обычно из конского волоса эбте’ сани’ тар” (эбте ‘конь’ + сани’
‘хвост’ + тар” ‘шерсть’), а в настоящее время применяют тонкую
леску для силков. Силок представляет собой две перпендикулярно
скреплённые нитки, Одна из них короче, другая длиннее, один ко-
нец ее прикрепляется к середине короткой нитки. Короткая часть
называется ес’ махалы букв. ‘хребет силка’, а длинная часть ес’ мяра
букв. ‘петля силка’ – это так называемый сам силок, из которого при
установке делается круг, куда естественно должна попасть куропат-
ка.
Растянутый в круг силок ставится между двумя ивняковыми ве-
точками или какими-то палочками, называемыми ес’ нёны букв.
‘дверные палочки’, ‘дверь силка’, ‘дверной косяк’, сверху прикреп-
ляется за «дверные палочки», снизу сторожком (пякоча) – палочка,
поставленная одним концом в снег, верхним – придерживающая круг
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 193
силка. Силок от снега находится на расстоянии трёх пальцев. Парал-
лельно «дверным палочкам» с двух сторон ставятся живые ветки
ивняка, верхушками которых питается куропатка.
Куропатка особенно хорошо идет на силок во время метели и се-
верного ветра: Тазяр – метель, поземка. Эрм’ няны мерча букв. ‘ветер
со стороны Севера‘ (северный ветер) или Течьда мерча букв. ‘холод-
ный ветер’ (мерча ‘ветер).
Методы, способы охоты на пушного зверя у ненцев были разно-
образны: Танырма букв. ‘охота загоном’ (на песца путём загона их
в круг). Глагольное имя процесса действия танырма от глагола та-
нырчь ‘пригонять, загонять’. В последние годы танырма как вид зим-
ней охоты на песца не практикуется у канинских ненцев.
Промысел загоном являлся коллективным способом охоты на пес-
ца, в котором могли принимать участие 30–40 человек, едущих на
легковых нартах. Охотой занимались зимой с декабря по март ме-
сяц.
Для охоты выбирался ясный солнечный день. Запрягали оленей
в нарты и ехали под ветер в поисках песцов и лисиц. Обычно песцы,
лисицы держатся в поймах рек и ручьёв, в незначительных зарослях
полярных кустарников ивы и березы, недалеко от рек или озёр.
Делая суживающиеся круги по спирали, охотники на упряжных
оленях окружали пространство тундры в 20–30 километров (эдлава)
и загоняли в круг зверей.
Впереди обычно ехали опытные охотники. Окружив зверей, они
останавливали нарты, сходили на землю и начинали кричать: хэ –
ехэ – ха. Держа на привязи собак, они охраняли с хореями в руках
проходы между нартами. Охотники с ружьями стреляли в зверей.
Добычу складывали и везли для обработки.
Охота на пушного зверя путём загона в круг подробно описана в
работах Л. Гейденрейха [1930, № 5, 66] и Л. В. Хомич [1966, 68].
Кроме указанного способа охоты, на Канине практиковался и дру-
гой, а именно: в удобных местах ненцы загоняли зверя на узкий ко-
нец мыса, омываемого морем, и убивали его. Отсюда название салян’
латрабва букв. ‘прижатие к мысу’, где саля ‘мыс’ + глагольное имя
латрабва от глагола латраба(сь) ‘прижимать’. В отдельных случаях
этот же способ охоты назывался яв’ хэван’ латрабва букв. ‘прижатие
к берегу моря’, в котором ям’ ‘море’ + послелог хэван’ ‘к’ + глаголь-
ное имя латрабва ‘прижатие’.
194 М. Я. Бармич

Оба вида охоты применялись в том случае, когда было мало охот-
ничьих нарт в коллективе. Кроме коллективного способа охоты на
песца, как танырма и другие, у ненцев применялся и индивидуальный
способ охоты. Этот способ охоты имел свои особенности, а именно:
устройство всякого рода ловушек, капканов, настораживание силков
и т. д. Тунина ханьва букв. ‘охота ружьем’. Этот вид охоты на пуш-
ного зверя существует и в настоящее время. Своеобразие данного
способа охоты заключается в том, что охотник преследует зверя по
его следу, настигает и приближается на близкое расстояние.
Ягона ханьва букв. ‘охота ловушкой’. Существительное в местном
падеже ягона ‘в ловушке’ + глагольное имя от хане(сь) ‘охотиться’.
Этим видом охоты обычно занимаются с ноября по апрель месяц.
Ловушки ставятся на высоком ровном месте (лача’) на расстоянии
примерно двухсот шагов друг от друга. Ега ‘шаг’ – одна из единиц
измерения у ненцев. Иногда вместо выражения ягона ханьва ‘охота
ловушкой’ употребляется слово носизь ‘охотиться на песцов’ (вообще
без указания на орудие охоты). В глаголе носизь имя нохо ‘песец’.
Названия активных способов охоты на песца и лисицу с ружьём.
Охота с ружьём требует большой выносливости и знания поведения
зверя. Ханьсэйм’ пюрць букв. ‘искать добычу’. Охотник с ружьём на
лыжах выходит с утра, отыскивая свежий звериный след. На лисицу
с ружьём охотятся обычно в ветреную погоду, когда из-за ветра не
слышно шороха лыж приближающегося к зверю охотника. Ханьс-
эйм’ у”мнада хось букв. ‘найти добычу по его следу’. В сочетании
ханьсэй ‘добыча’ + у” ‘след’ в лично-притяжательной форме + гла-
гол хось ‘найти’. Ханьсэй’ у”мна вацодась – красться к добыче по
следу. Глагол вацода(сь) ‘подкрадываться, красться’. Ханьсэй’ пум-
на халцанась – гнаться за добычей, где послелог пумна ‘за’ + гла-
гол халцана(сь) ‘извиваться, гоняясь’. Во все сочетания входит слово
ханьсэй ‘промысел, добыча’.
Промысел на пушного зверя проводился в зимнее время. Основ-
ным средством передвижения являлись лыжи: Лабя” – лыжи, под-
битые камысами (шкурой с ног оленя). Лыжи предназначались для
ходьбы по глубокому снегу. Шерсть дает возможность охотнику
скользить по снегу и, главное, не проваливаться и, поднимаясь на
возвышенности, не давать лыжам скользить вниз.
Другой вид лыж: Пяйко букв. ‘деревцо’ – лыжа, без мехового
покрытия. Пяйко” ‘лыжи’ назначены для ходьбы по насту (нара). В
названии пя ‘дерево’ + уменьшительный суффикс -ко.
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 195
Названия частей лыжи: Пяйко’ пыя букв. ‘нос лыжи’. Пяйко’ ябцо
букв. ‘хвост лыжи’. Пяйко’ ер” – средняя часть лыжи, куда ставится
нога. Пяйко’ иня – ремень лыжи или крепление лыжи.

1.4.3. Словосочетания, связанные с охотой на пушного зверя


Танырта букв. ‘загоняющий’ – это охотник на песца, загонщик
песцов в круг. Причастие танырта от глагола танырчь – охотиться
на песца путём загона их в круг. Танырма’ вато – время охоты на
песцов (путём загона их в круг). Вато ‘срок’, ‘пора’, ‘время’. Целое
предложение Танырма’ вато ваера имеет вполне конкретное содер-
жание, значение: ‘закончился срок охоты на песцов’ (путём загона
их в круг). Танырма’ яля – день охоты на песца загоном (яля ‘день’).
Танырчь мэта вэнько – собака для охоты на песца загоном (вэнь-
ко ‘собака’). Танырта пирьгада – бригада, занимающаяся охотой на
песцов (путём загона их в круг). Слово бригада перенесено в ненец-
кий язык из русского с оглушением первого согласного в слове. В
ненецком языке слова не начинаются с б и к тому же невозможно
стечение согласных в начале ненецкого слова. Танырта мяпой – люди,
передвигающиеся с небольшим аргишом и занимающиеся загонным
промыслом на песца, где «Мяпой – езда на оленях с аргишом и чу-
мом на далёкое расстояние, требующая остановки в пути для отдыха
оленей» [Куприянова, 1965, 751]. Мяпой мя” ‘мяпойный чум’.

1.4.4. Способы охоты на куропатку


На куропатку охотятся двумя способами: в течение всей зимы до
весны при помощи силков и петель и примерно с июня месяца путём
заманивания в капкан.
Зимний промысел куропатки связан с установкой силков: Есдава –
ловля куропатки силками. Глагольное имя есдава от есда(сь) ‘пой-
мать силком’, в данном глаголе имя ес’ ‘силок’. Синонимами данного
названия выступают сочетания: Есга”на ханьва букв. ‘охота силка-
ми’. В сочетании имя ес’ ‘силок’ в форме местно-творительного па-
дежа мн. ч. + глагольное имя ханьва ‘охота’ от хане(сь) ‘охотиться’.
Хабэвком’ есга”на хадабава – добыча куропаток силками, где хабэв-
ко ‘куропатка’ + глагольное имя хадабава от хадаба(сь) ‘добывать,
убивать’.
Ловля куропаток силками приносит семье хороший доход, поэто-
му этим видом охоты занимаются даже дети. Амдалкова – это ве-
196 М. Я. Бармич

сенний способ охоты на куропаток при помощи чучела куропатки.


Глагольное имя амдалкова от амдалко(сь) ‘охотиться на куропаток
в период тока, заманивая их в силок или капкан при помощи чуче-
ла’ (амдал”). В этот период куропатки-самцы сосредоточиваются на
определённое время около самок (сивько). Вместо самца-куропатки
(хора ходе), который оберегает свою самку, ставится амдал” ‘чуче-
ло’ самца-куропатки. Около чучела незаметно кладётся маленький
железный капкан (еся яго).
Как только самец-куропатка увидит около его самки «другого
самца» (чучело), он стремительно подлетает к нему и начинает бо-
роться, выгонять его. Во время этой борьбы он попадает в капкан.
В настоящее время охотой на куропаток в период тока занима-
ются в основном женщины и дети. Раньше, когда не было ружья,
мужчины тоже охотились на куропаток, заманивая их чучелом. Ле-
том на куропаток не охотятся: они выводят птенцов. Ненцы бережно
относятся к животному миру и окружающей их природе.
Орудием охоты на куропаток с чучелом, кроме капкана, является
ещё силок, который прикрепляется к карликовым берёзкам около
чучела. На силок в период тока ловят редко.
Глаголы, связанные с действиями самца-куропатки, охраняюще-
го, оберегающего самку: Вэнолта(сь) – испугать, спугнуть, отпугнуть.
Игдеба(сь) – жалеть, бережно относиться, запрещать что-либо де-
лать. Лэтба(сь) – защищать, охранять. Марпа(сь) – отбивать, отни-
мать, захватывать. Сюреле(сь) – обходить вокруг, окружать. Торум-
даба(сь) – привыкать, узнавать, изучать. Хавдорчь – драться, бороть-
ся. Хорам’ тана(сь) – пригнать, угнать самца. Хунта(сь) – похитить,
увести.

1.4.5. Способы охоты на гусей


Коллективная и индивидуальная охота на гусей, которая обычно
начинается с конца мая – времени прилета в тундру гусей. Охотятся
на гусей с ружьём, капканами, сетями и силками.
Тунина ханьва букв. ‘охота с ружьём’. Ранней весной гусей уби-
вают из ружья на лету. Ябту есга”на хадабава – охота на гусей сил-
ками. Силки ставятся не только на гнездах гусей, но и в местах
наибольшего их скопления. Ябту еся ягона пидяда ни’ ня”мбава
букв. ‘ловля гусей железными капканами на гнездах’. В данное вы-
ражение, являющееся названием способа охоты входят: ябто ‘гусь’ (в
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 197
форме вин. падежа мн. ч.) + сочетание еся ягона ‘в железном кап-
кане’ + пидяда ни’ ‘в его гнезде’ + глагольное имя процесса действия
ня”мбава от глагола ня”мба(сь) ‘ловить, хватать’.
Когда ставят на гнездо капкан или силок, нельзя трогать руками
яйца, иначе гусь, почувствовав чуждый запах, оставляет своё гнез-
до. Гуси откладывают по 6-7 яиц за лето. Процесс откладывания яиц
называется глагольным именем маг”ма от глагола магта(сь) ‘откла-
дывать яйца’, ‘высиживать яйца’. В настоящее время установлены
сроки охоты на гусей.
У ненцев Канинского полуострова коллективный способ охоты на
гусей сравнительно недавно был широко распространён, и, хотя те-
перь он исчез, в лексике сохранились его названия: Ябтума ‘охота
(на линных гусей)’. Глагольное имя ябтума от глагола ябтузь ‘охо-
титься на линных гусей’. Эта коллективная охота загоном на линных
гусей проводилась в июле, когда старые гуси сбрасывают перья, от-
ращивают новые и не летают или летают ещё плохо.
На места скопления линных гусей выезжали на нартах друг за
другом всей бригадой, включая подростков. Линных гусей находи-
ли по тому месту, где обычно кружится ‘ястреб’ ханавэй. В народе
говорили: Ябто” ханавэй’ хэвхана маг”на” ‘Гуси откладывают яй-
ца около ястреба’. Или: Ханавэюва ябтбэй ябту хоби” ‘По ястребу
находят линных гусей’. Гусей загоняли в круг из нарт и убивали их.
Ябту погана нэкалпава – ловля гусей неводом. Глагольное имя
нэкалпава от глагола нэкалпа(сь) ‘вытаскивать, тащить’. Охота на
гусей этим способом проводилась на лодках, если гуси находились на
больших озерах. Для этого брали две лодки, обычный рыболовный
невод, загоняли гусей в невод и убивали.
Ябту танабава букв. ‘загон гусей’. Танабава от глагола танаба(сь)
‘пригонять, загонять’. Этот вид охоты происходил следующим обра-
зом: в тихий день охотники, высмотрев на море линную птицу, выби-
рали отлогое место на берегу, где и оставляли несколько человек из
участников охоты. Остальные на лодках выезжали в море, заехав за
стаю гусей, начинали сгонять птиц в один большой табун. Вожак ве-
дёт всё стадо к отлогому берегу, чтобы убежать в тундру. Когда стая
выходит на берег, охотники выходят из лодок и начинается охота на
гусей. Гуси добывались только для собственного потребления.
Названия частей скелета гуся: Эва – голова. Мярны или хавяр” –
грудинка гуся. Худя’ – грудная кость. Торча’ – лучевая и локтевая
кости крыла. Хорко – ключица. Ханко букв. ‘саночки’ – подвздошная
198 М. Я. Бармич

кость. Название ханко дано по внешней форме кости, очень похожей


на саночки. В качестве названия данной кости ненцы используют
сочетание морты’ лата букв. ‘доска хвоста’, где морты’ ‘хвост (пти-
цы)’ + лата ‘доска’. Пук – бедро. Нелк – голень. То – крыло (в чу-
ме держат вместо метёлки). Яй – мясо грудной клетки. Сидя тарка
лы – двустворчатая кость, пясть, в названии сидя ‘два’ + тарка ‘от-
росток’ + лы ‘кость’.
Названия внутренних органов гуся: Сё – пищевод. Хуго – дыха-
тельное горло. Сей – сердце. Тивак – лёгкое. Мыд – печень. Падя –
желчный пузырь. Пирчи – мускулистый желудок. Едё – кишка. Су-
ик – почка (она у гуся похожа на запёкшуюся кровь). Мыхча – яич-
ник (представляет собой зернистое тело неправильной формы). Ино-
гда вместо мыхча используется слово халирчё или сочетание слов
сар”ню’ халирчё – семенник.
Названия перьев гуся: Харько – верхние крупные перья. Няско –
пух, пушок. Тад” – корни вновь появляющихся перьев.

1.4.6. Глагольные словосочетания, относящиеся к лексике


охотничьего промысла
В лексике охотничьего промысла на пушного зверя и птицу встре-
чаются сочетания имён в родительном и винительном падежах и
глаголов с широким и узким значением. Например: Ягом’ мэйрась
букв. ‘ловушку закрепить, укрепить’. Ягом’ манаць букв. ‘ловушку
осмотреть’. Ягон’ иримзь букв. ‘в ловушку попасть’. Ягон’ лабчась
букв. ‘прижать (зверя) в ловушку или оказаться зажатым в ловуш-
ке’. Ягом’ сидась – ловушку прикрыть, закрыть. В основе глагола
существительное cи’ ‘крышка’.
Следующие сочетания со словом яго ‘ловушка’ применимы не
только при охоте на куропаток с чучелом (мертвая птица), но и при
ловле гусей капканами и при охоте на пушного зверя. Еся ягом’ та-
калчь букв. ‘железный капкан спрятать (прикрыть)’. Капкан обычно
прикрывается зимой снегом, летом – травой, комочками земли (неза-
метно для зверя и птицы). Еся ягом’ мярась букв. ‘железный капкан
поставить’.
Глагольные словосочетания (со словом нохо ‘песец’ и соответству-
ющий глагол), относящиеся к процессу обработки шкурок пушного
зверя: Нохом’ хырась букв. ‘снять шкуру с убитого песца’. Нохо’
санисм’ вэркадтась букв. ‘выдернуть шкурку хвоста убитого песца’.
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 199
Нохо’ хобам’ пя”лась букв. ‘распялить шкурку (сырую) песца’. Сино-
нимом этому выражению может быть: Нохо’ хобам’ пя”лан’ пыдась
букв. ‘натянуть сырую шкурку песца на деревянную форму (пя”ла)’.
Нохо’ хобад пя”лам’ тюлць букв. ‘вытащить деревянную форму из
шкурки песца (после её просушки)’. Нохо’ сани’ тарм’ нямзялчь букв.
‘пригладить шерсть хвоста (шкурки) песца’. Нохо’ хобам’ сядхалась
букв. ‘шкурку песца вывернуть’. Нохо’ хоба’ тарм’ посвана пуд-
тась букв. ‘шерсть (мех) шкурки песца припудрить размельчённой
гнилушкой (посава)’. Нохо’ хобам’ пывумдась букв. ‘шкурку песца
выветрить’. Нохо’ хобам’ питизь букв. ‘шкурку песца почистить (о
снег)’.
В разделе охотничьей лексики нами рассмотрены тематические
группы объектов охоты. Особое внимание обращено на способы охо-
ты пушного промысла. Интересно представлен материал охоты на
куропаток и гусей. Подробно рассмотрен скелет гуся, внутренности
гуся: сей ‘сердце’, мыд ‘печень’, тивак” ‘лёгкие’, хуго ‘дыхательное
горло’, суик” ‘почки’, сё ‘пищевод’, пирчи ‘желудок’ и другие. То же
самое представлено у человека.
При описании способов охоты широко использованы глагольные
имена орудия действия, места и времени действия и причастные фор-
мы с эмоционально-выраженным оттенком с помощью суффиксов.
Очень конкретны и категоричны глагольные словосочетания, от-
носящиеся к лексике охотничьего промысла. Ещё раз можно под-
черкнуть, что охота у канинских ненцев всегда была не последней
отраслью хозяйства.

1.5. Лексика рыбного промысла


Рыбный промысел составляет третью отрасль хозяйства ненцев
Канинского полуострова и имеет важное местное и частично госу-
дарственное значение. В советский период техника лова рыбы и об-
служивание рыбаков было государственное: на местах рыбалки были
построены специальные рубленые дома для бригад рыбаков, сараи
для инвентаря, моторные лодки, капроновые сети, приём рыбы, как
правило, производился на местах лова рыбы. На более далёкое рас-
стояние бригады рыбаков перевозились на катерах, ботах, моторных
лодках. Все это способствовало повышению эффективности лова ры-
бы, и труд колхозников становился более продуктивным и нужным.
200 М. Я. Бармич

Рыба на Канине в основном добывается в реках (яха), впадающих


в Белое и Баренцовое моря (явгэв”), и в многочисленных тундровых
озёрах (то”). Явгэв букв. ‘моря бок’ – море (сторона моря). Явгэв
образовалось в результате слияния двух существительных яв’ род. п.
от ям’ ‘море’ + хэв ‘сторона, бок’.
В лексике канинского говора значительная часть названий рыб
заимствована из русского языка. Это, возможно, связано с тем, что
раньше у ненцев рыболовство не имело широкого хозяйственного зна-
чения, и не было надобности называть вылавливаемую рыбу, за ис-
ключением нескольких пород рыб, которые получили названия по
каким-то внешним признакам. Например: Халя – общее название ры-
бы. Слово, характерное для всех говоров ненецкого языка. Яха’ халя
букв. ‘реки рыба’ – речная рыба (яха ‘река’). Яв’ халя букв. ‘рыба
моря’ – морская рыба. Сяторэй букв. ‘кусачий’ (много острых зу-
бов) – щука. Прилагательное сяторэй образовано от глагола сято-
рась ‘кусаться’. Нянэй халя букв. ‘настоящая рыба’. Сюда обычно
включаются породы озёрной рыбы – сиг, пелядь. Сэрко халя букв.
‘белая рыба’, ‘белорыбица’ (сиги, пеляди). Няръяна халя букв. ‘крас-
ная рыба’. Причастие няръяна образовано от глагола няръясь ‘быть
красным’. Свое название рыба получила от яркой окраски плавни-
ков. Сюда относится голец, окунь. Лох – старая рыба-голец.

1.5.1. Названия частей рыбы


Эва – голова. Ябцо – хвост. Тяр” – жабры. Тора” – плавниковые
лучи. Тора – плавник. Едё – кишка. Сей – сердце. Лэды – позвоноч-
ник. Мыд – печень. Пирчи – желудок. Хабдё – плавательный пузырь.
Селв – селезёнка. Падя – желчный пузырь. Халирчё – яичник. Ти-
рьвя – икра. Малка – молоки. Сяв – чешуя.

1.5.2. Орудия и способы зимнего лова рыбы


Различается зимний и летний промысел рыбы. Зимний промысел
(ханьсэй) рыбы начинается в ноябре и кончается в апреле месяце.
Названиями орудий и некоторых способов ловли рыбы в лексике
канинского говора выступают слова, заимствованные через посред-
ство русского языка. Например: Рюза ‘невод-рюжа’ (основное ору-
дие зимнего лова рыбы на Канине) – это конусообразный рыболов-
ный снаряд на деревянных обручах с открылками-крыльями. Рюза
несколько фонетически измененное русское слово рюжа. В словаре
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 201
В. Даля указывается: «рюжа, рюжи мн. арх. … рыболовный снаряд,
сетчатый кошель на обручах с крыльями» [Даль, 4, 1956, 123].
Отсюда название способа ловли рыбы: Рюзана ханьва букв. ‘охота
неводом-рюжей’, то есть ловля рыбы при помощи рюжи. Синонимом
названия является сочетание: Салба’ ылува ханьва букв. ‘охота подо
льдом’, то есть подлёдный лов рыбы. В данное название входят: сал-
ба ‘лед’ + послелог ылува ‘под’. Глагольное имя процесса действия
ханьва от глагола ханесь ‘охотиться, добывать, ловить’.

1.5.3. Названия приспособлений для установки рюжи


Ёрдан – прорубь, вырытая во льду реки, моря, куда запускается
рюжа. Слово заимствовано ненцами из русского языка. Оно встреча-
ется в северно-русских говорах. В словаре В. Даля: «Ердань вят. упо-
требляется в значении прорубь вообще» [Даль, 1, 1956, 521]. Нёчько
ёрдан – малая прорубь. При установке рюжи делается две проруби:
малый ёрдан при осмотре рюжи не используется, его обычно заносит
снегом. Арка ёрдан – большая прорубь. Это рабочая прорубь. Она
необходима при осмотре рюжи.
Норла – это длинная жердь, которую продевают подо льдом при
установке рюжи. Заимствованное из русского языка слово норило
получило в канинском говоре звучание норла. Значение слова но-
рило, указанное в словаре В. Даля, соответствует значению слова
норла, употребляемому в лексике рыболовного промысла канинских
ненцев. В. Даль: «Норило, шест с развильем, которым пронаривают
невод подо льдом, в подлёдной ловле рыбы» [Даль, 2, 1956, 554].
Хутавой нермя – небольшая круглая прорубь (пробитая во льду).
Она также необходима при установке рюжи. Слово хутавой в сво-
ей основе восходит к русскому слову кут. В Архангельской области
кутом называют вершину или конец кошеля (матицы) у невода.

1.5.4. Названия частей рюжи


Рюза’ хэзеря букв. ‘обруч невода-рюжи’ (делается из берёзы).
Обручей в неводе (рюже) бывает больше десяти. Невод этот имеет
форму конуса, поэтому размеры обручей неодинаковы. Хэзеря ‘об-
руч’. Рюза’ хыбат – грузило невода-рюжи. Рюза’ палавка – поплавок
невода-рюжи. Палавка – несколько видоизмененное русское слово по-
плавок. Рюза’ хырла букв. ‘крыло невода-рюжи’. Русское слово кры-
ло получило в канинском говоре совершенно иное звучание: хырла.
202 М. Я. Бармич

Следует заметить, что в ненецком языке слова не начинаются со зву-


ка к и к тому же в языке невозможно стечение согласных в начале
слов. Вот потому русское крыло у ненцев хырла. У невода обычно
два крыла. Они служат как бы «воротами» для невода-рюжи, ку-
да заходит рыба. Хырла’ ха букв. ‘ухо крыла’ – это обычно длинная
верёвка, привязанная к крылу невода. Ею укрепляется весь невод.
Ха ‘ухо’. Рюза’ сей букв. ‘сердце невода-рюжи’ – это небольшой ко-
нус из сети с мелкими ячеями, находящийся внутри самого невода-
рюжи. Их несколько в неводе. Они вставляются внутрь невода для
того, чтобы рыба не ушла обратно в воду. Сей ‘сердце’. Рюза’ ня”в
букв. ‘устье невода-рюжи’ – это входное отверстие невода-рюжи. Рю-
за’ лэды букв. ‘позвоночник невода-рюжи’ – верёвка, соединяющая
обручи рюжи. Слово лэды от лы ‘кость’. Рюза’ мал’ си букв. ‘ды-
ра конца невода-рюжи’ – это отверстие невода-рюжи, через которое
вынимается рыба.

1.5.5. Орудия и способы летнего лова рыбы


Летний лов рыбы бывает массовый и частичный (индивидуаль-
ный), обычно проводится на море, в тундровых реках и озёрах.
Орудия ловли рыбы: Ю – запор для ловли рыбы. Это плавающий
на воде ящик с неплотными стенками, длиной примерно полтора мет-
ра, шириной метр и высотой может быть метр. Одна сторона ящика
открыта – ёрса’ ня”в букв. ‘устье (отверстие) для ящика и сердце-
вины ящика (ёрши)’, другая сторона – закрыта дверцами ёрса’ нё
букв. ‘дверь ёрши’. По обе стороны от отверстия ящика ставятся пе-
ревитые колья (варья”) на всю ширину реки. Ёрша русское областное
слово (верша), встречающееся в говорах Архангельской области.
Колья (варьи) задерживают рыбу и загоняют в ящик (ёршу). К
ним привязываются камни, чтобы они не всплывали, к ним же при-
делываются доски для подхода к ящику при осмотре его. На ящик
ставится тяжёлый камень или другой какой-то тяжёлый предмет.
Доски для подхода к ящику ненцы называют несколько изменён-
ным русским словом ходня” – сходня (русское диалектное слово).
«Сходень, доска с набитыми на ней брусками, для схода оттуда, осо-
бенно для выхода из лодки» [Даль, 4, 1956, 370].
Пога – невод (общее название) для ловли любой породы рыбы.
Невод является орудием массового лова. Сетка – плавная сеть (рус-
ское слово). Сетка предназначается для частичного лова и носит под-
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 203
собный характер. Сеткой может ловить и один человек. Любая рыба
идёт ночью, поэтому сетки оставляются на ночь на истоках рек по-
перёк течения и на озёрах. Ими ловят весной, летом и осенью. Уда –
удочка, то есть удилище с леской и рыболовным крючком.
Орудия рыбного промысла (сетки, невода) раньше ненцы изго-
товляли сами. Процесс изготовления производился вручную. В на-
стоящее время приобретаются в торговых организациях.

1.5.6. Названия частей запора (ю)


Ёрса’ сейдат’ букв. ‘сердцевина ёрши’. Она вставляется внутрь
ящика (ёрши). «Сердцевина» делается наподобие воронки с неболь-
шим отверстием в конце конуса – ёрса’ сейдат’ си. «Сердцевина»
нужна для того, чтобы рыба, попавшая в ёршу, не могла выйти об-
ратно. Отверстие ёрши ставится по течению реки (яха’ ед”).
Ёрса’ салик – колышек для укрепления ёрши. Ненецкий рыболов-
ный снаряд ю (запор) очень похож на вершу, описанную в словаре
В. Даля: «Верша – рыболовный снаряд из прутьев в виде бутыли,
воронки. Верша состоит из двойной плетневой воронки; наружная, с
глухим хвостом, называется бочка; малая или вставка: детыш; общее
широкое отверстие творило; узкое во внутренней воронке: очко, лаз»
[Даль, 1, 1956, 185–186].

1.5.7. Названия частей невода (пога)


Пога’ матча – матица невода. Ненецкое матча восходит к русскому
слову матица, как произносят русские, живущие в Канинской тундре.
Возможно, русское слово матица произошло от глагола «мотать, на-
вёртывать, навивать. Мотня или матня, мешок посредине невода»
[Даль, 2, 351]. Матча’ сэв букв. ‘глаз матицы’ – это ячея матицы (бы-
вает мельче, чем у самого невода). Пога’ сэв букв. ‘глаз невода’ –
ячея невода. Матча’ хыбат – грузило матицы. Пога’ хыбат – грузило
невода. Пога’ ер” – середина или центр невода. Она отмечается боль-
шим поплавком. Пога’ палавка – поплавок невода. Пога’ пуд – тетива
невода. Пуд – название верёвок, привязанных к двум концам нево-
да за верёвки, к которым крепятся грузила и болберы. Эти верёвки
сходятся конусообразно, за верёвки этих конусов привязываются ка-
наты для вытаскивания невода. Пога’ хылячь – длинная верёвка, за
которую тянут невод и привязывают его за что-либо (длина верёвки
50–100 метров) или канат для вытаскивания невода.
204 М. Я. Бармич

1.5.8. Названия способов ловли рыбы


Нэкулава – ловля рыбы неводом. Глагольное имя процесса дей-
ствия от глагола нэкула(сь) ‘ловить неводом (рыбу)’. Синонимом к
слову нэкулава является сочетание: Погана ханьва букв. ‘охота нево-
дом’ – это ловля, добыча рыбы неводом. Этот способ ловли рыбы
практикуется только летом на море, на реках и озёрах. Сеткана хань-
ва букв. ‘охота сетью’ – ловля, добыча рыбы сетью. Юна ханьва букв.
‘охота запором’ – ловля, добыча рыбы запором. Удегова букв. ‘уже-
ние’ – ловля рыбы удочкой. Глагольное имя процесса действия от
глагола удего(сь) – заимствованный русский глагол удить. Хурюч-
кана ханьва букв. ‘охота крючком’ – ловля рыбы крючком с удочкой.
Хурючка ‘крючок’ – изменённое русское слово по нормам ненецко-
го языка. Этот способ ловли можно описать следующим образом: на
верёвку в 20–30 саженей насаживаются на определённом расстоянии
крючки, на которые прикрепляются приманки. Верёвка с ярусами
крючков привязывается за колья и ставится на самое глубокое ме-
сто в середине озера. Этим способом ловят щук (сяторэй ‘кусачий’),
окуней (падвы халя ‘пёстрая рыба’), налимов (нёя).

1.5.9. Глагольные словосочетания, связанные со словом пога (невод)


и обработкой рыбы
Словосочетания из слова пога – невод в винительном падеже и
глаголов в инфинитиве: Погам’ моячь букв. ‘невод забросить’ – заки-
нуть невод с лодки на воду. Погам’ ма”лась ‘невод собрать’. Погам’
са”лась – невод вытянуть. Погам’ лягабтась букв. ‘невод раскинуть
на вешала’. Погам’ лехэбтась – невод расстелить (на земле). Погам’
сёзь – невод развесить для просушки. Погам’ сэдорчь – невод ремон-
тировать. Погам’ тырабтась – невод высушить. Погам’ пывумдась –
невод выветрить. Погам’ манузь – невод завернуть.
Словосочетания, состоящие из отыменного глагола и имени суще-
ствительного пога (невод) в винительном падеже: Погам’ матчадась –
приделать матицу (матча) невода. Погам’ хыбатадась – приделать к
неводу грузила (хыбат). Погам’ палавкадась – приделать к неводу
поплавки (палавка). Погам’ пудадась – приделать к неводу тетиву
(пуд). Погам’ хыльчадась – приделать к неводу длинную веревку
или канат (хылячь) для вытаскивания невода из воды.
Лексическая характеристика языка канинских ненцев 205
Анализ лексики рыбного промысла показывает, что среди име-
ющихся названий и словосочетаний значительное место занимают
слова, заимствованные из русского языка. Это объясняется тем, что
рыбным промыслом ненцы стали заниматься шире под влиянием рус-
ского населения. В советскую эпоху промысел у ненцев получил зна-
чительное развитие.
В лексике рыбного промысла наряду со словами, непосредственно
заимствованными из русского языка, мы имеем целый ряд слов (нео-
логизмов), оформленных нормами ненецкого языка. Заимствованные
русские слова в сочетании с ненецкими словами образуют названия
частей орудий промысла и способов ловли рыбы. Например: Рюза’
сей букв. ‘сердце рюжи’ (см. выше). Или: рюза’ ня”в букв. ‘устье
рюжи’ (см. выше). Или: сеткана ханьва букв. ‘охота сетью’ (ловля
рыбы), хурючкана ханьва букв. ‘охота крючком’ (ловля рыбы). В
данном случае можно говорить об образовании неологизмов на базе
лексических заимствований.

1.6. Выводы
Представленный в первом разделе лексический материал не толь-
ко показывает характер хозяйственной деятельности канинских нен-
цев, но раскрывает своеобразие и самобытность лексики. В тематиче-
ском отношении она представлена довольно богато и разнообразно.
Исключительно детально разработана исконная оленеводческая
лексика. Обращает на себя внимание обилие половозрастных назва-
ний оленей. Так, например, кроме общего названия сую ‘олений телё-
нок’ в говоре канинских ненцев имеются такие названия: хора сую
‘телёнок-самец’, нерденя сую букв. ‘передний телёнок’ – оленёнок,
родившийся до массового отёла, таско сую букв. ‘целенький телё-
нок’ – недельный или двухнедельный олений телёнок и т. д. Так же
многочисленны названия оленей по характеру их поведения и по ма-
сти. В этом плане выражено отношение ненцев к своим питомцам.
Например, хореко ‘оленёнок’, который идет на зов хозяина: холе –
холе – холе и др.
Разнообразна и лексика, характеризующая забой оленей, обработ-
ку оленьих шкур. Всё это свидетельствует о том, что олень – един-
ственное существо, дающее ненцу всё для ведения цивилизованного
хозяйства.
206 М. Я. Бармич

Санный характер оленеводства дал многочисленные названия ез-


довых и грузовых нарт, необходимых для жизни ненцев в суровых
природных условиях. Нарты, предметы убранства, различные по-
крывала нарт ненцы красочно украшали (об этом см. дальше).
Охота на пушного зверя обогатила лексику канинского говора
названиями орудий и самобытными способами, приёмами охоты.
Несколько иную картину представляет лексический материал
по рыбному промыслу. В нем значительное место занимают слова-
названия, заимствованные из русского языка. Так, многие названия
рыб и орудий лова рыбы – русские слова, оформленные различными
суффиксами, нормами письма ненецкого языка.
Производственно-хозяйственная лексика канинского говора даёт
интересные языковые наблюдения и интерпретации в области языка.
Характеризуемый языковой материал канинского говора позволяет
говорить о процессе субстантивации, наиболее ярко выступающей в
названиях оленей по возрасту, по их полу, по их масти, в названиях
средств передвижения.
Субстантивация характерна для ненецкой лексики в целом, но,
кажется, в канинском говоре она выражена сильнее, что можно про-
следить на некоторых примерах, например: Нярва (кан.) букв. ‘медь’
и няравэй ты (б.-з.) ‘очень белый олень’; ялько (кан.) букв. ‘денёчек’
и ялеко ты (б.-з.) ‘светлый олень’; падвы (кан.) букв. ‘разрисован-
ный’ и падвы ты (б.-з.) ‘пёстрый олень’; носизя’ (кан.) и нохо’ ты
(б.-з.) ‘олень для охоты на песцов’ и др.
В исследуемом разделе лексики встречаются эвфемизмы. Так, на-
ряду с сочетанием тым’ хадась – забить, убить оленя, где глагол
хадась употребляется в своём прямом значении, в быту, в живой раз-
говорной речи распространены другие сочетания, например: тым’ хэ-
вдалась букв. ‘пов