Вы находитесь на странице: 1из 267

Литература

Учебное
пособие
Г.С. Меркин

Литература
9 класс
Учебное пособие
для общеобразовательных
учреждений

В двух частях

ЧАСТЬ II

Москва
«Русское слово»
2011
УДК 373.167.1:82*09(075.3)
ББК83.я721
М 52

В оформлении обложки использованы иллюстрации:


на первой сторонке —
Дама в голубом.
Художник В.Э. Борисов-Мусатов, 1902 г.;
Портрет Анны Ахматовой.
Художник Ю.П. Анненков, 1921 г.;
Ростральная колонна в снегу.
Художник А.П. Остроумова-Лебедева, 1901 г.;
на четвёртой сторонке —
Селёдка.
Художник К.С. Петров-Водкин, 1918 г.;
заставка из альбома «Италия».
Художник ВД. Фалилеев, 1921 г.

Меркин Г.С.
М 52 Литература. 9 класс: учебное пособие для обще­
образовательных учреждений: в 2 ч. Ч. 2 / Г.С. Меркин. —
М.: ООО «ТИД «Русское слово — РС», 2011. — 264 с.

ISBN 978-5-9932-0641-7 (ч. 2)


ISBN 978-5-9932-0639-4

Учебное пособие «Литература. 9 класс» соответствует


программе по литературе для 5—9 классов (автор-состави­
тель Г.С. Меркин), допущенной Министерством образования
РФ. Оно ознакомит школьников с вершинными произведе­
ниями отечественной словесности от древнерусской литера­
туры до середины XX века включительно, а также с некоторы­
ми произведениями зарубежной литературы.

УДК 373.167.1:82*09(075.3)
ББК 83.Я721

ISBN 978-5-9932-0641-7 (ч. 2) © Г.С. Меркин, 2011


ISBN 978-5-9932-0639-4 © ООО «ТИД «Русское слово — РС», 2011
ИЗ ЛИТЕРАТУРЫ XX ВЕКА

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПРОЦЕСС НАЧАЛА XX ВЕКА


В конце XIX — начале XX века радикально преображаются все
стороны русской жизни: политика, экономика, наука, техноло­
гия, культура, искусство. Возникают различные, иногда прямо
противоположные, оценки социально-экономических и куль­
турных перспектив развития страны. Общим же становится
ощущение наступления новой эпохи, несущей смену политиче­
ской ситуации и переоценку прежних духовных и эстетических
идеалов. Литература не могла не откликнуться на коренные
изменения в жизни страны. Происходит пересмотр художе­
ственных ориентиров, кардинальное обновление литературных
приёмов. Особенно динамично в это время развивается русская
поэзия. Чуть позже этот период получит название «поэтическо­
го ренессанса» или Серебряного века русской литературы.
Реализм не исчезает, он продолжает развиваться. Ещё актив­
но работают Л.Н. Толстой, А.П. Чехов и В.Г. Короленко, уже
мощно заявили о себе М. Горький, И.А. Бунин, А.И. Куприн...
В рамках эстетики реализма нашли яркое проявление творческие
индивидуальности писателей XIX столетия, их гражданская
позиция и нравственные идеалы — в реализме в равной мере
отразились взгляды авторов, разделяющих христианское, прежде
всего православное, миропонимание, — от Ф.М. Достоевского до
И.А. Бунина, и тех, для кого это миропонимание было чуждо, —
от В.Г. Белинского до М. Горького.
Однако в начале XX столетия многих литераторов эстетика
реализма уже не удовлетворяла — начинают возникать новые
эстетические школы. Писатели объединяются в различные
группы, выдвигают творческие принципы, участвуют в полеми­
ках — утверждаются литературные течения: символизм, акме­
изм, футуризм, имажинизм и др.
Русский символизм, крупнейшее из модернистских течений,
зарождался не только как литературное явление, но и как особое
мировоззрение, соединяющее в себе художественное, философ­

3
ское и религиозное начала. Датой возникновение новой эстетиче­
ской системы принято считать 1892 год, когда Д.С. Мережковский
сделал доклад «О причинах упадка и о новых течениях современ­
ной русской литературы». В нём были провозглашены главные
принципы будущих символистов: «мистическое содержание, сим­
волы и расширение художественной впечатлительности».
Центральное место в эстетике символизма было отведено симво­
лу, образу, обладающему потенциальной неисчерпаемостью
смысла. Рациональному познанию мира символисты противо­
поставили конструирование мира в творчестве, познание окру­
жающего через искусство, которое В. Брюсов определил как
«постижение мира иными, не рассудочными путями». В мифо­
логии разных народов символисты находили универсальные
философские модели, с помощью которых возможно постиже­
ние глубинных основ человеческой души и решение духовных
проблем современности. С особым вниманием представители
этого направления относились и к наследию русской классиче­
ской литературы — в работах и статьях символистов нашли
отражение новые интерпретации творчества Пушкина, Гоголя,
Толстого, Достоевского, Тютчева. Символизм дал культуре
имена выдающихся писателей — Д. Мережковского, А. Блока,
Андрея Белого, В. Брюсова; эстетика символизма имела огром­
ное влияние на многих представителей других литературных
течений.
Акмеизм родился в лоне символизма: группа молодых поэтов
сначала основали литературное объединение «Цех поэтов», а
затем провозгласили себя представителями нового литературного
течения — акмеизма (от греч. акте — высшая степень чего-либо,
расцвет, вершина). Его главные представители — Н. Гумилёв,
А. Ахматова, С. Городецкий, О. Мандельштам. В отличие от сим­
волистов, стремящихся познать непознаваемое, постичь высшие
сущности, акмеисты вновь обратились к ценности человеческой
жизни, многообразию яркого земного мира. Главным же требова­
нием к художественной форме произведений стала живописная
чёткость образов, выверенная и точная композиция, стилистиче­
ское равновесие, отточенность деталей. Важнейшее место в эсте­
тической системе ценностей акмеисты отводили памяти — катего­
рии, связанной с сохранением лучших отечественных традиций
и мирового культурного наследия.
Уничижительные отзывы о предшествующей и современной
литературе давали представители другого модернистского тече­

4
ния — футуризма (от лат. futurum — будущее). Необходимым
условием существования этого литературного явления его пред­
ставители считали атмосферу эпатажа, вызова общественному
вкусу, литературного скандала. Тяга футуристов к массовым
театрализованным действиям с переодеваниями, раскрашива­
нием лиц и рук была вызвана представлением о том, что поэзия
должна выйти из книг на площадь, зазвучать перед зрителями-
слушателями. Футуристы (В. Маяковский, В. Хлебников,
Д. Бурлюк, А. Кручёных, Е. Гуро и др.) выдвинули программу
преображения мира с помощью нового искусства, отказавшего­
ся от наследия предшественников. При этом, в отличие от пред­
ставителей других литературных течений, в обосновании твор­
чества они опирались на фундаментальные науки — математику,
физику, филологию. Формально-стилевыми особенностями
поэзии футуризма стало обновление значения многих слов, сло­
вотворчество, отказ от знаков препинания, особое графическое
оформление стихов, депоэтизация языка (введение вульгариз­
мов, технических терминов, уничтожение привычных границ
между «высоким» и «низким»).
Таким образом, в истории русской культуры начало XX века
отмечено появлением многообразных литературных течений,
различных эстетических взглядов и школ. Однако самобытные
писатели, подлинные художники слова преодолевали узкие
рамки деклараций, создавали высокохудожественные произведе­
ния, пережившие свою эпоху и вошедшие в сокровищницу рус­
ской литературы.
Важнейшей особенностью начинающегося XX века была
всеобщая тяга к культуре. Не быть на премьере спектакля в
театре, не присутствовать на вечере самобытного и уже нашу­
мевшего поэта, в литературных гостиных и салонах, не читать
только что вышедшей поэтической книги считалось признаком
дурного вкуса, несовременным, не модным. Когда культура ста­
новится модным явлением — это хороший признак. «Мода на
культуру» — не новое для России явление. Так было во време­
на В.А. Жуковского и А.С. Пушкина: вспомним «Зелёную
лампу» и «Арзамас», «Общество любителей российской словес­
ности» и др. В начале нового века, ровно через сто лет, ситуация
практически повторилась. Серебряный век пришёл на смену
веку золотому, поддерживая и сохраняя связь времён.
МАКСИМ
ГОРЬКИЙ
1868—1936

ЛИЧНОСТЬ И ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО


М. Горький (Алексей Максимович Пешков) вошёл в литературу
стремительно, заставив изумиться и восхититься его ранними
произведениями и читающую Россию, и писателей, составляю­
щих её гордость и славу — Л.Н. Толстого, А.П. Чехова, и млад­
ших современников — А.А. Блока, например.
В чём ключ к разгадке этого феномена? Безусловно, в талан­
те. Но также и в громадном жизненном опыте: за плечами Горь­
кого были сотни километров, пройденных им по Руси, тысячи
страниц самостоятельно прочитанных книг. Его жизненные
«университеты» вбирали в себя личный опыт, помноженный на
увиденные и пережитые им страдания людей, к которым он ни­
когда не мог оставаться равнодушным.
Умение увидеть и передать детали было основано на знании
особенностей десятков профессий, которые Алексей Пешков
перепробовал лично, профессий не чиновных, но связанных
подчас с весьма тяжёлым трудом — он был учеником в обувной
лавке, чертёжной и иконописной мастерских, батрачил в дерев­
нях, работал на соляных и рыбных промыслах, был пекарем,
мойщиком посуды, железнодорожным сторожем, печатником,
молотобойцем в кузнечном цехе...
Долгие годы биография Горького напрямую связывалась с
судьбой главного героя из его трилогии «Детство», «В людях» и
«Мои университеты». На самом деле детские годы Алексея
Пешкова проходили не так, как они изображены в повести «Дет­
ство». Отец будущего писателя, Максим Савватеевич Пешков,
был интересным и образованным человеком. Будучи сыном раз­

6
жалованного за жестокое отношение к нижним чинам офицера,
он бежал из дома, поступил учеником к мастеру-драпировщику.
Всего упорно добивался в жизни сам и уже к тридцати годам стал
управляющим астраханской конторой пароходства И. Колчина.
Варвара Васильевна Каширина, мать Горького, была доче­
рью нижегородского купца В.В. Каширина, являвшегося стар­
шиной городского красильного цеха; он неоднократно избирал­
ся депутатом Нижегородской думы.
М.С. Пешков умер рано: скончался от холеры, которой за­
разился, выхаживая сына. Мать, считая сына виновником
смерти отца, резко к нему охладела. Она вторично вышла за­
муж за обедневшего дворянина Е.В. Максимова. Брак был не­
удачен. В 1879 году в возрасте тридцати пяти лет она умерла.
Горький остался сиротой и был отдан на воспитание к деду.
В.В. Каширин старался дать внуку приличное образование: сам
обучал мальчика церковно-славянской грамоте и грамоте
гражданской. В 1877 году отправил ребёнка учиться в Нижего­
родское Кунавинское училище. За два года обучения Алексей
Пешков обнаружил отличные способности и по окончании вто­
рого класса был награждён похвальной грамотой за успехи в
учении и благочинное поведение.
В 1884 году, в шестнадцать лет, Алексей едет в Казань посту­
пать в университет. Средств не хватает, быт не устроен. Кроме
того, юноша испытывает чувство первой неразделённой любви.
Это кажется ему такой катастрофой, что он в декабре 1887 года
даже предпринимает попытку самоубийства. Летом 1888 года
он отправляется в своё странствие «по Руси», которое длится
до 1892 года. Он писал об этом в 1910 году: «Я ушёл из города
[29 апреля 1891 года] и <...> шатался по дорогам России, как
перекати-поле. Обошёл Поволжье, Украину, Крым, Кавказ, пе­
режил неисчислимо много различных впечатлений». Горький
прошёл от Нижнего Новгорода по Казанскому тракту вдоль
Волги до Казани, проехал до Симбирска, Самары и Царицына,
посетил Елатьму, Борисоглебск, Ростов-на-Дону, был в Изю­
ме, Чугуеве, Курске, Харькове, Полтаве, Миргороде, Перея­
славле, Киеве, Каневе, Умани, Кременчуге, Екатеринославе,
прошёл через Херсонскую губернию, был в Николаеве, Одес­
се, Очакове, Симферополе, Бахчисарае, Севастополе, Алупке,
Ялте, Судаке, Феодосии, прошёл Теркскую область, Влади­
кавказ, Гудаур, добрался до Мцхета, дошёл 1 ноября 1891 года
до Тифлиса. «Хождение моё по Руси было вызвано не стре­

7
млением ко бродяжничеству, а желанием видеть — где я живу,
что за народ вокруг меня».
Его опыт, его молодая энергия были нужны многим. Так, на­
пример, Горького пытались привлечь в свои ряды народники.
Не получилось. «Разве важны умственные построения, когда
требуется освободить человека из тисков жизни, и разве нужно
непременно на основании закона механики изломать старую,
изработавшуюся машину?» — так думал и писал он в одном из
писем 90-х годов XIX века.
Без политики, однако, молодой литератор обойтись не
смог. В 1899 году он заявил, что сблизился с социал-демокра­
тической организацией Нижнего Новгорода, в начале XX сто­
летия стал членом Российской социал-демократической рабо­
чей партии (РСДРП). Одной из причин такого шага было
стремление Горького найти путь к освобождению человека от
несправедливости и безрадостной жизни, кабального, а не воз­
вышающего труда. «Я очень рано понял, что человека создаёт
его сопротивление окружающей среде», — писал Горький в
«Моих университетах».
Уже в 90-е годы за Горьким устанавливается полицейский
надзор. Его арестовывают, а затем отпускают в Тифлисе. Серьёз­
ная болезнь лёгких побуждает его ехать лечиться в Крым. Ему
разрешают поездку в марте 1899 года, но он даёт подписку не от­
клоняться от маршрута и нигде не останавливаться. В 1901 году
Горького арестовали в Нижнем Новгороде за участие в револю­
ционной работе среди сормовской молодёжи.
Об освобождении Горького ходатайствовали его жена, Ека­
терина Павловна, и друзья. Но не только они. Л.Н. Толстой пи­
сал министру внутренних дел П.Д. Святополк-Мирскому:
«Я лично знаю и люблю Горького не только как даровитого, це­
нимого и в Европе писателя, но и как умного, доброго и симпа­
тичного человека».
Между тем 21 февраля 1902 года газета «Правительствен­
ный вестник» сообщала, что при соблюдении всех процедурных
норм Алексей Максимович Пешков (Максим Горький) выбран
в почётные академики разряда изящной словесности.
Данный акт вызвал в правительственных кругах бурю него­
дования, отреагировал даже Николай II. В письме министру на­
родного просвещения П.С. Ванновскому император указывал:
«Пётр Семёнович, известие о выборе Горького в Академию наук
произвело на меня, как и на всех благомыслящих русских, пря­
8
мо удручающее впечатление. Чем руководствовались почтен­
ные мудрецы при этом избрании — понять нельзя.
Ни возраст Горького, ни даже коротенькие сочинения его не
представляют достаточное наличие причин в пользу его избра­
ния на такое почётное звание.
Гораздо серьёзнее то обстоятельство, что он состоит под
следствием. И такого человека в теперешнее смутное время Ака­
демия наук позволяет себе избрать в свою среду.
Я глубоко возмущён всем этим и поручаю вам объявить, что
по моему повелению выбор Горького отменяется.
Надеюсь хоть немного отрезвить этим состояние умов в Ака­
демии.
Николай».
В знак протеста против лишения Горького звания почётного
академика ушли из Академии, вернув свои дипломы на звание
почётных академиков, В.Г. Короленко и А.П. Чехов. Почётный
академик В.В. Стасов решил не посещать больше заседаний
Академии. С требованием объявить недействительным отмену
выборов Горького энергично выступал известный математик,
академик А.А. Марков.
В марте 1917 года Академия послала Горькому приглашение
на очередное заседание, показывая тем самым, что всегда счита­
ла его почётным академиком, лишённым звания только царской
властью. Так Горький был восстановлен в правах почётного ака­
демика, а в мае 1918 года и Короленко, отказавшийся от этого
звания в 1902 году, снова был избран в Академию наук.
В 1906 году М. Горький совершил поездку в США, чтобы
разъяснить цели русской революции и собрать средства на её
нужды. Официальная печать подвергла Горького за эту поездку
резкой критике.
Взаимоотношения с революцией у Горького оказались слож­
ными. Он осудил выступление большевиков против Времен­
ного правительства в июле 1917 года. Он не принял Октябрь­
скую революцию 1917 года, решительно выступив против
насилия и произвола. В «русском бунте» он увидел смертель­
ную угрозу культуре — и честно написал об этом в очерках, со­
бранных затем в одной книге — «Несвоевременные мысли».
Приход Горького в литературу не был случайностью. Он по­
нимал, что может сказать об увиденном иначе, чем это было сде­
лано до него. В очерке «Беседы о ремесле» писатель рассказывал:
«Я много видел „бывших людей” в ночлежных домах, монасты­

9
рях, на больших дорогах. Всё это были побеждённые в непосиль­
ной борьбе с „хозяевами”, или собственной слабостью к мещан­
ским „радостям жизни”, или непомерным самолюбием своим».
Люди «дна» привлекали Горького не «экзотикой» босяцкого
быта. Его занимали не трущобы сами по себе, а причины, кото­
рые приводили людей туда. Уход в босяки, в бродяги означал
несломленность, непримиримость с участью рабов. Читатели,
современники Горького, были поражены тем, что его герои не
отвергнутые, а отвергающие люди.
В 1898 году Горький даёт согласие сотрудничать в журнале
«Жизнь», в 1899-м принимает активное участие в работе журна­
ла, печатая в нём рассказы «Кирилка», «Двадцать шесть и одна»,
«Ещё о чёрте», роман «Фома Гордеев».

Для васу любознательные I


Современники о М. Горьком
Личность Горького необычна, никак не укладывается в рамки
традиционных представлений о писателе. Эту необычность уга­
дывали его талантливые современники. Вот их свидетельства.
Художник И.Е. Репин в письме от 22 ноября 1898 года пишет
о книгах Горького: «Какой поэт! Прекрасный писатель, но, гово­
рят, какой-то одесский „босяк”, а настоящий талант». И почти че­
рез год, после личного знакомства, с радостью сообщает в письме
к Горькому 24 октября 1899 года: «Я так счастлив, что познако­
мился с Вами!.. Меня поражает Ваша опытность, начитанность,
твёрдый характер положительного ума и великой души.
<...> Дай Бог Вам продолжать, как начали. Вытаскивать
из-под спуда поддонную силу жизни русской».
Встречу Л.Н. Толстого с Горьким организовал А.П. Чехов.
13 января 1900 года Горький посетил Толстого. 16 января Тол­
стой записал в дневнике: «Был Горький. Очень хорошо говори­
ли. И он мне понравился. Настоящий писатель из народа». Горь­
кий благодарил Чехова в письме от 28 апреля 1899 года: «Ну,
знаете, вот уж не думал я, что Лев Николаевич так отнесётся ко
мне! Хорошо Вы сделали, что поговорили с ним о Горьком и ска­
зали это Горькому. Давно хотел я знать, как на меня смотрит
Толстой, и боялся знать это; теперь узнал и проглотил ещё ка­
плю мёда. В бочку дёгтя, выпитого мной, таких капель только
две попало — его да Ваша. Больше и не надо мне».
ю
9 февраля 1900 года Толстой пишет Горькому: «Я очень,
очень был рад узнать вас и рад, что полюбил вас. Аксаков гово­
рил, что бывают люди лучше (он говорил — умнее) своей книги
и бывают хуже. Мне ваше писанье понравилось, а вас я нашёл
лучше вашего писания. Вот какой делаю вам комплимент, до­
стоинство которого, главное, в том, что он искренен. — Ну, вот,
прощайте, жму вам дружески руку».
Горький, бывший на лечении в Крыму, и Чехов, живший в Ял­
те, часто посещали Л.Н. Толстого. В записи от 29 ноября 1901 го­
да Толстой отмечает: «<...> Горький и Чехов мне приятны, осо­
бенно первый».
Совершенно особые отношения, доверительные и друже­
ские, сложились у Горького и Чехова. Ещё до личного знаком­
ства Горький послал Чехову свои рассказы. 3 декабря 1898 года
Чехов написал: «Вы спрашиваете, какого я мнения о Ваших рас­
сказах. Какого мнения? Талант несомненный и причём настоя­
щий, большой талант. Например, в рассказе „В степи” он выра­
зился с необыкновенной силой, и меня даже зависть взяла, что
это не я написал. Вы художник, умный человек. Вы чувствуете
превосходно. Вы пластичны, т.е. когда изображаете вещь, то ви­
дите её и ощупываете руками. Это настоящее искусство. Вот
Вам моё мнение, и я очень рад, что могу высказать Вам его.
Я повторяю, очень рад, и если бы мы познакомились и погово­
рили час-другой, то Вы убедились бы, как я высоко Вас ценю и
какие надежды возлагаю на Ваше дарование».
Чехов оказался читателем вдумчивым и придирчивым, то
есть настоящим. «Вы самоучка? — недоумённо спрашивал он в
письме от 3 января 1899 года. — В своих рассказах Вы вполне
художник, притом интеллигентный по-настоящему. Вам менее
всего присуща именно грубость. Вы умны и чувствуете тонко и
изящно <...> Единственный недостаток — нет сдержанности,
нет грации. Когда на какое-нибудь определённое действие чело­
век затрачивает наименьшее количество движений, то это гра­
ция. В Ваших же затратах чувствуется излишество.
Описания природы художественны; Вы настоящий пейза­
жист. Только частое уподобление человеку <...> когда море ды­
шит, небо глядит, степь нежится, природа шепчет, говорит, грус­
тит и т.п. — такие уподобления делают описания несколько
однотонными, иногда слащавыми, иногда неясными; красоч­
ность и выразительность в описаниях природы достигаются
только простотой, такими простыми фразами, как „зашло солн-

и
це”, „стало темно”, „пошёл дождь” и т.д. — и эта простота свой­
ственна Вам в сильной степени, как редко кому из беллетристов».
Обретением нового таланта Чехов торопится поделиться с
друзьями и знакомыми. Ф.Д. Батюшкову1 он сообщает 24 янва­
ря 1900 года: «Мне не всё нравится, что он пишет, но есть вещи,
которые очень, очень нравятся, и для меня не подлежит сомне­
нию, что Горький сделан из этого теста, из которого делаются
художники. Он настоящий. Человек он хороший, умный, ду­
мающий и вдумчивый <...>».
О внимательном отношении к литературной работе Горько­
го свидетельствует тот факт, что Чехов знакомился с публицис­
тическими материалами Горького, опубликованными в «Ниже­
городском листке». «Дорогой Алексей Максимович, — с
восхищением пишет Чехов 15 февраля 1900 года, — Ваш фелье­
тон... был бальзамом для моей души. Какой Вы талантливый!
Я не умею писать ничего, кроме беллетристики, Вы же вполне
владеете и пером журнального человека». И здесь же добавляет:
«„Двадцать шесть и одна” — хороший рассказ... В рассказе силь­
но чувствуется место, пахнет бубликами».
Не всё нравилось Чехову в произведениях Горького, да было
бы удивительно, если бы нравилось всё. Важнее другое: добро­
желательность и объективность, стремление понять и разо­
браться. «<...> О Горьком судить трудно. Приходится разби­
раться в массе того, что пишется и говорится о нём. Пьесы его
„На дне” я не видел и плохо знаком с ней, но уж таких рассказов,
как, например, „Мой спутник” или „Челкаш”, для меня доста­
точно, чтобы считать его писателем далеко не маленьким», —
пишет он А.И. Сумбатову (Южину)2 в 1903 году.
С искренним уважением и любовью к таланту Горького от­
носились многие замечательные зарубежные писатели. Необык­
новенно ёмкие и точные слова сказал французский прозаик Ро­
мен Роллан в марте 1918 года: «Вы родились на ущербе зимы, на
рубеже зарождающейся весны, в пору приближения равноден­
ствия. Это совпадение символизирует вашу жизнь, которая бы­
ла связана с гибелью старого мира и с возникновением, среди
бурь, мира нового.
' Батюшков Фёдор Дмитриевич (1857—1920) — критик, литературовед,
специалист по западноевропейским литературам.
2 Сумбатов (псевдоним Южин) Александр Иванович (1857—1927) — драма­

тург и артист. Режиссёр и управляющий труппой Московского Малого театра,


после октябрьского переворота 1917 года — директор Малого театра.

12
Вы были подобны высокой арке, соединяющей два мира,
прошлый и будущий, а также Россию и Запад. Приветствую ар­
ку! Она царит над дорогой. И те, которые придут вслед за нами,
ещё долго будут её видеть».

«ЧЕЛ КАШ»

В художественном мире рассказа


Рассказ написан в 1894 году. Он относится к числу тех творений
искусства, где не только конфликтуют сами герои произведения
(внутренний, художественный конфликт), но где в оценках не­
избежны несовпадения между писателем и читателем, да и меж­
ду самими читателями тоже. «Челкаш» — один из самых спор­
ных, дискуссионных рассказов Горького.
С художественной точки зрения он образцово традиционен.
Присутствуют все композиционные элементы: экспозиция —
море, гавань, порт; это фон, на котором происходит действие;
три части, внутри которых завязка — встреча Челкаша и Гаври­
лы; развитие действия — подготовка к ночному воровскому рей­
ду и делёж денег; кульминация — удар Гаврилы в спину Челка-
шу; развязка — Челкаш отдаёт деньги Гавриле; эпилог —
морские волны, смывающие следы Челкаша и Гаврилы, уходя­
щих в разные стороны.
Сюжетная линия, как и во многих рассказах писателя, не
осложнена. Вор Челкаш случайно встречает бедного крестьян­
ского парня Гаврилу, главная мечта которого состоит в том, что­
бы не столько разбогатеть, сколько добыть денег на сносное кре­
стьянское житьё. Челкаш вовлекает Гаврилу в свой ночной
воровской промысел, за который, по представлениям Гаврилы,
получает баснословные деньги — пятьсот сорок рублей. Его «до­
ход» превосходит все ожидания: Челкаш отдаёт почти всё, оста­
вляя себе лишь небольшие деньги, и в порыве благодарности
мужик кается вору, что хотел из-за денег убить его. В гневе Чел­
каш избивает Гаврилу и отбирает деньги, но затем, смягчив­
шись, отдаёт вновь. Вот, собственно, и всё.
«Просто» в сюжетной линии, но совсем не просто в выявле­
нии художественной идеи.
Кто такой Челкаш? Вор, уверенный в своей безнаказанности
и вседозволенности? Основание для такого предположения да­
ёт Горький в начале первой главки: «<...> Гришка Челкаш, ста­

13
рый травленый волк, хорошо знакомый гаванскому люду, заяд­
лый пьяница и ловкий, смелый вор». Он загорелый, обветрен­
ный, поджарый, его угловатые кости «обтянуты коричневой ко­
жей». «Длинный, костлявый, немного сутулый, он медленно
шагал по камням и, поводя своим горбатым, хищным носом, ки­
дал вокруг себя острые взгляды, поблёскивая холодными серы­
ми глазами». Портрет героя не вызывает к нему симпатии —
слишком похож на хищника.
Пройдёт совсем немного времени, и это неприязненное отно­
шение к Челкашу будет уже не столь категоричным. Причина
смягчения в том, что встреченный им мужик Гаврила начнёт про­
буждать в Григории почти ушедшие, забытые, полуистлевшие
воспоминания о прежнем его крестьянском житье-бытье: «Смут­
ное, медленно назревающее, досадливое чувство копошилось
где-то глубоко и мешало ему сосредоточиться». Таковы его пер­
воначальные ощущения во время встречи с Гаврилой. Но очень
скоро, во время ночного рейда, Челкаш вдруг сам «начал наво­
дить Гаврилу на мысль о деревне <...> он постепенно увлёкся и
вместо того, чтобы расспрашивать парня о деревне и её делах, не­
заметно для себя сам стал рассказывать ему». И Гаврила вдруг
увидел «перед собой такого же крестьянина, как и сам он, приле­
пленного навеки к земле потом многих поколений, связанного с
ней воспоминаниями детства, самовольно отлучившегося от неё
и от забот о ней и понёсшего за эту отлучку должное наказание».
Картины «далёкого прошлого, отделённого от настоящего
целой стеной из одиннадцати лет босяцкой жизни», пробегают в
памяти Челкаша. «Он успел посмотреть себя ребёнком, свою де­
ревню, свою мать, краснощёкую, пухлую женщину, с добрыми
серыми глазами, отца — рыжебородого гиганта с суровым ли­
цом; видел себя женихом и видел жену, черноглазую Анфису, с
длинной косой, полную, мягкую, весёлую, снова себя, красав­
цем, гвардейским солдатом; снова отца, уже седого и согнутого
работой, и мать, морщинистую, осевшую к земле; посмотрел и
картину встречи с его деревней, когда он возвратился со служ­
бы; видел, как гордился перед всей деревней отец своим Григо­
рием, усатым, здоровым солдатом, ловким красавцем...» Так в
рассказ вкрапливается повествование о добосяцкой жизни Чел­
каша, и нет в его истории оснований для ухода Григория в дру­
гую жизнь. Не может же служить оправданием ухода «на дно»
то, что стал «согнут работой» отец или постарела «осевшая к
земле» мать. Но не об оправдании Челкаша ведёт речь Горький

14
устами рассказчика, а о постепенном раскрытии характера героя.
Не случайно Челкаш «чувствовал себя овеянным примиряющей,
ласковой струёй родного воздуха, донёсшего с собой до его слуха
и ласковые слова матери, и солидные речи истового крестьяни-
на-отца, много забытых звуков и много сочного запаха матуш­
ки-земли, только что оттаявшей, только что вспаханной и толь­
ко что покрытой изумрудным шёлком озими...». Выделенные
нами курсивом слова — ключевые к мотиву сближения двух пер­
сонажей. Вот-вот может произойти с Григорием Челкашом невоз­
можное для него — установится некая духовная связь с Гаврилой.
Сама мысль о сближении неприемлема для Челкаша. Ещё в
начале рассказа Григорий «закипает» от внутренней зависти к
Гавриле и ещё более от намёка на родственность мыслей с ним:
«Он кипел и вздрагивал от оскорбления, нанесённого ему этим
молоденьким телёнком, которого он во время разговора с ним
презирал, а теперь сразу возненавидел за то, что у него такие чи­
стые голубые глаза, здоровое загорелое лицо, короткие крепкие
руки, за то, что он имеет где-то там деревню, дом в ней, за то, что
его приглашает в зятья зажиточный мужик, — за всю его жизнь
прошлую и будущую, а больше всего за то, что он, этот ребёнок
по сравнению с ним, Челкашом, смеет любить свободу, которой
не знает цены и которая ему не нужна». В конце этого «коммен­
тария» рассказчика появляются психологически очень значи­
мые слова: «Всегда неприятно видеть, что человек, которого ты
считаешь хуже и ниже себя, любит или ненавидит то же, что и
ты, и, таким образом, становится похож на тебя». И в несколь­
ких абзацах ниже дано толкование невозможности самой мысли
сближения и примирения. Челкаш «<...> почувствовал это раз­
дражающее жжение в груди, являвшееся всегда, чуть только его
самолюбие — самолюбие бесшабашного удальца — бывало заде­
то кем-либо, и особенно тем, кто не имел цены в его глазах». Га­
врила в глазах Челкаша «не имел никакой цены».
Это отступление, этот внесюжетный на первый взгляд вывод
не только помогает понять художественный подтекст рассказа,
но и наводит читателя на серьёзные и глубокие размышления о
жизни. Вывод рассказчика не бесспорен, как не бесспорны, не
однозначны и все характеристики и выводы, которые мы можем
сделать при чтении рассказа.
Образ Гаврилы понятнее и проще. Крестьянский парень,
оторванный от деревни, мечтает каким-то чудом заработать.
Предприятие, предложенное Челкашом, противоестественно

15
для него, но, с другой стороны, крестьянская смекалка подска­
зывает ему, что, может быть, это и есть тот единственный шанс,
о котором он и не мечтал даже — шанс быстро получить вожде­
ленные деньги.
Предприятие удалось, он получает свои сорок рублей, затем
получает больше — в порыве сентиментальной заботы о мужи­
ке Челкаш отдаёт почти всё. И то ли болтливость, то ли благо­
дарная искренность подводят Гаврилу, и он рассказывает о сво­
ём чёрном замысле. Дальше — потеря денег, удар Челкаша
камнем сзади, покаяние, возврат денег, уход... В разные стороны
с Челкашом.
Дорога Челкаша понятна — стал вором и умрёт вором.
О другом он вряд ли и думать будет. Это читатель будет ду­
мать: зачем Горький поэтизирует вора, наделяя его романтиче­
скими качествами, заставляя совершать поступки благород­
ные и почти фантастические для него самого. То ли от
следования традиции, продолжая рассказы о благородном Ро­
бине Гуде, защитнике обездоленных, но в новых социальных
условиях. То ли для того, чтобы подчеркнуть: вор, человек
«дна», босяк обладает такими качествами, которые вряд ли
присущи богатым и сильным хозяевам жизни. Такое толкова­
ние рассказа долго было в ходу. То ли ведётся рассказ к тому,
чтобы подумал читатель: «Нет, мил человек, ты отдал легко,
потому что легко и просто тебе досталось». Ведь возможен и
такой поворот в восприятии происшедшего. Образ жизни и по­
ведение Челкаша могут в одних вызвать сочувствие, в других
удивление, в третьих презрение.
Кажется, что ясна дорога Гаврилы — в деревню, в дом, в зя­
тья. А что, если он прельстится мыслью о лёгкой добыче денег?
Ведь и такой поворот в судьбе персонажа вполне вероятен. Мно­
гие герои Горького оказались внизу, «на дне». Но ведь каждый
пришёл туда по-своему.
Рассказы М. Горького задевали за живое, помогали многим
людям познать себя, принять верное решение, попытаться изме­
нить свою жизнь и судьбу. Об этом говорил страстный почита­
тель Горького, педагог и писатель А. С. Макаренко в статье
«Максим Горький в моей жизни»: «Мы старались понять, поче­
му „Челкаш” забирает нас за живое <...> Мы чувствовали, что
Максим Горький искренней и горячей рукой лезет в нашу душу
и выворачивает её наизнанку <...> Разве мы все не были обрече­
ны пережить нищенские идеалы Гаврилы? <...> Мы поняли, что
16
наша жизнь действительно гнусная, что вся наша история —
сплошная мерзость... Так начиналось моё сознание гражданина.
Я не могу отделить его от имени Горького».
В произведениях Горького конца XIX — начала XX века жи­
ли рядом, соседствовали убеждённый реалист и писатель-ро­
мантик. Это отметил В.Г. Короленко, который, по словам само­
го М. Горького, сказал после прочтения рассказа «Челкаш»:
«Вы написали недурную вещь. Даже прямо-таки хороший рас­
сказ! Из целого куска сделано... Совсем неплохо! Вы можете
создавать характеры, люди говорят и действуют у вас от себя,
от своей сущности, вы умеете вмешиваться в течение их мысли,
игру чувств, это не каждому даётся! А самое хорошее в этом то,
что вы цените человека таким, каков он есть. Я же говорил вам,
что вы реалист!
Но, подумав и усмехаясь, он добавил:
— Но в то же время — романтик!»

«ПЕСНЯ О БУРЕВЕСТНИКЕ»
Сознание многих людей формировала и горьковская «Песня о
Буревестнике». Она написана в марте 1901 года и была частью
«фантазии» «Весенние мелодии». «Песне...» предшествует вы­
держанная в аллегорических тонах сцена, в персонажах кото­
рой — вороне, воробье — угадываются обывательски настроен­
ные люди, противники перемен, самодовольные и эгоистичные.
Ветер перемен, символом которого являются жаворонок и
чижи, с наибольшей силой отражён в образе Буревестника —
свободолюбивой и гордой птицы. Горький отдал своё новое
произведение в журнал «Жизнь», и цензор углядел в расска­
зе нечто пугающее и опасное — рассказ, за исключением
«Песни о Буревестнике», был запрещён к публикации. Имен­
но в это время Горький находился под следствием в Нижего­
родской тюрьме. После публикации власти спохватились —
журнал немедленно был закрыт. «Тем не менее голос поэта, за­
ключённого в башне, прозвучал оттуда на всю страну с боль­
шей силой, чем если бы Горький оставался на свободе», — пи­
сал о впечатлении, произведённом горьковской «Песней...»,
писатель Скиталец.
«Весенние мелодии» до 1917 года распространялись среди
читателей в нелегальных изданиях. «Песня о Буревестнике»
стала жить самостоятельной художественной жизнью.
17
Вопросы и задания ?
1. Назовите черты романтизма, нашедшие отражение в рассказе
«Челкаш».
2. В горьковском «Буревестнике» ощутимы традиции романтической
поэзии. Какие? Как они проявляются в произведении?

Живое слово

1. Напишите отзыв на эпизод, который произвёл на вас наиболее


сильное впечатление. Возьмите рассказы «Челкаш», «Супруги Ор­
ловы» или «Двадцать шесть и одна».
2. Представьте, что вы хотите привлечь внимание слушателя к «Пе­
сне о Буревестнике» М. Горького, хотите, чтобы он её прочитал. Най­
дите для этого аргументы.

!
Для васу любознательные
А. Блок о М. Горьком
В литературном движении начала XX века не было эстети­
ческого единства. М. Горький и А. Блок были носителями раз­
личных эстетических систем. Горький — романтик и реалист.
Блок — символист. Для истории культуры тем более интересно,
как А. Блок относился к своему эстетическому антиподу —
М. Горькому. Это отношение проявлялось в многочисленных
высказываниях и письмах Блока. Вот некоторые из них.
В письме Андрею Белому от 3 января 1906 года Блок заметил:
«<...> из всего многолюдного собрания мне понравился только
Максим Горький, простой, кроткий, честный и грустный...»
В диалоге «О любви, поэзии и государственной службе»
(1906) в споре Шута и Поэта есть эпизод, из которого видно,
что символист Блок не разделяет эстетических взглядов реали­
ста Горького:
« Ш у т . <...> Презрение к толпе — вот отличие высокого ума.
Толпа не чутка, а только падка на приятное, потому обществен­
ная литература ей вредна. Литература развивает фантазию, фан-

18
тазия — мать бездны. Бездельники и взбалмошные головы вред­
ны для народного благосостояния, как это достаточно показали
герои Горького <...>
П о э т . Какое остроумие! Да вы — символист! Я и сам не по­
клонник Горького...» Однако в статье 1907 года «О реалистах»
находим иную оценку творчества Горького: «И я утверждаю...
что Горький — великий страдалец <...> Я утверждаю далее, что
если и есть реальное понятие „Россия”, или, лучше, — Русь, —
помимо территории, государственной власти, государственной
церкви, сословий и пр., то есть если есть это великое, необозри­
мое, просторное, тоскливое и обетованное, что мы привыкли
объединять под именем Руси, — то выразителем его приходится
считать в громадной степени — Горького».
Блок достаточно точно уловил тональность и характер ран­
них произведений Горького, что следует из этой его характери­
стики: «Герои революционных повестей горьковского типа —
люди обречённые, пропадают так пропадают, — зато делают де­
ло». И далее, размышляя об особенностях реалистов вообще и
реализме Горького: «Его герой — всегда благородный, сильный
и отчаянный человек, как будто без роду и племени. В послед­
ние годы этот человек стал вырождаться в отвлечённого „чело­
века” (в лирико-публицистических произведениях Горького)
или же — в нравственного рабочего».
В статье «Народ и интеллигенция», написанной в ноябре
1908 года, Блок, говоря о Горьком и его роли, отмечал: «<...>
сердце Горького тревожится и любит, не обожествляя, требова­
тельно и сурово, по-народному, как можно любить мать, сестру
и жену в едином лице Родины — России. Это конкретная, если
можно так выразиться — «ограниченная» любовь к родным лох­
мотьям, к тому, что «не поймёт и не заметит взор иноплемен­
ный». Любовь эту знали Лермонтов, Тютчев, Хомяков, Некра­
сов, Успенский, Полонский, Чехов.
<...> это писатель, вышедший из народа, таких у нас немного.
<...> Горький всегда больше всего любил... сдержанно смею­
щихся людей „себе на уме”, умеющих в пору помолчать и в по­
ру ввернуть разрушительное словечко, притом непременно
обладающих большой физической силой, которая всё время
чувствуется. Поговорите с таким человеком: никогда нет уве­
ренности, что он, вместо словесного выражения, не двинет по­
просту кулаком в зубы или не обругает. В период упадка, который
пережил Горький, его герои стали неожиданно сентиментальны;

19
теперь они опять вернулись к прежнему, к молчанию и усмеш­
ке „себе на уме”».
Блок советует своим знакомым: «Прочтите „Детство” Горь­
кого — независимо от всяких его анкет, публицистических ста­
тей и прочего. Какая у него бабушка!»
30 марта 1919 года в издательстве «Всемирная литература»
состоялось чествование М. Горького в связи с его пятидесятиле­
тием. Совместная работа М. Горького и А. Блока в этот период
сблизила их, как никогда. Они, судя по словам матери Блока,
«оценили друг друга». В юбилейном приветствии Блок произ­
нёс: «Судьба возложила на Максима Горького, как на величай­
шего художника наших дней, великое бремя. Она поставила его
посредником между народом и интеллигенцией, между двумя
станами, которые оба ещё не знают ни себя, ни друг друга. Так
случилось недаром: чего не сделает в наши дни никакая полити­
ка, ни наука, то может сделать музыка. Позвольте пожелать
Алексею Максимовичу сил, чтобы не оставлял его суровый,
гневный, стихийный, но милостивый дух музыки, которому он,
как художник, верен. Ибо, повторяю слова Гоголя, если и музы­
ка нас покинет, что будет тогда с нашим миром? Только музыка
способна остановить кровопролитие, которое становится тос­
кливой пошлостью, когда перестаёт быть священным безумием».

Книжная полка
Издательство «Детская литература» в 1980 году выпустило книгу
И.И. Вайнберга «Страницы большой жизни», в которой личность
М. Горького представлена в документах, письмах, воспоминаниях со­
временников. Книга охватывает период с 1868 по 1917 год. В преди­
словии к своему труду автор пишет: «Перед читателем — критиче­
ская работа, представляющая биографический очерк о Горьком
языком документов, своеобразным монтажом их <.„> Из монтажа
документов, писем, мемуарных свидетельств образ писателя выра­
стает подчас с такой наглядностью, какой трудно добиться в „чисто
авторском” освещении. Тем более когда речь идёт о таком писателе,
как Горький, жизнь и творчество которого отмечены совершенно ис­
ключительным своеобразием и исторической значительностью».
Найдите и прочитайте эту книгу. Она адресована и вам.
АЛЕКСАНДР
АЛЕКСАНДРОВИЧ
БЛОК
1880—1921

Когда я познакомился с ним, он казался несокрушимо здоро­


вым — рослый, красногубый, спокойный; и даже меланхолич­
ность его неторопливой походки, даже тяжёлая грусть его зеле­
новатых, неподвижных, задумчивых глаз не разрушали
впечатления юношеской победительной силы, которое в те да­
лёкие годы он всякий раз производил на меня. Буйное цветение
молодости чувствовалось и в его великолепных кудрях, кото­
рые каштановыми короткими прядями окружали его лоб, как
венок. Никогда ни раньше, ни потом я не видел, чтобы от како­
го-нибудь человека так явственно, ощутимо и зримо исходил
магнетизм. Трудно было в ту пору представить себе, что на све­
те есть девушки, которые могут не влюбляться в него. Правда,
печальным, обиженным и даже чуть-чуть презрительным голо­
сом читал он свои стихи о любви. Казалось, что он жалуется на
неё, как на какой-то невесёлый обряд, который он вынужден ис­
полнять против воли:

Влюблённость расцвела в кудрях


И в ранней грусти глаз,
И был я в розовых цепях
У женщин много раз, —

говорил он с тоской, словно о прискорбной повинности, к кото­


рой кто-то принуждает его. Один из знавших Блока очень верно
сказал, что лицо у него было «страстно-бесстрастное».
И всё же он был тогда в таком пышном расцвете всех жиз­
ненных сил, что казалось, они побеждают даже его, блоковскую,
тоску и обиду.
21
Я помню ту ночь, перед самой зарёй, когда он впервые про­
читал «Незнакомку», — кажется, вскоре после того, как она бы­
ла написана им. Читал он её на крыше знаменитой Башни Вяче­
слава Иванова, поэта-символиста, у которого каждую среду
собирался для всенощного бдения весь артистический Петер­
бург. Из Башни был выход на пологую крышу, и в белую петер­
бургскую ночь мы, художники, поэты, артисты, опьянённые сти­
хами и вином, — а стихами опьянялись тогда, как вином, —
вышли под белёсое небо, и Блок, медлительный, внешне спо­
койный, молодой, загорелый (он всегда загорал уже ранней вес­
ной), взобрался на большую железную раму, соединявшую про­
вода телефонов, и по нашей неотступной мольбе уже в третий, в
четвёртый раз прочитал эту бессмертную балладу своим сдер­
жанным, глухим, монотонным, безвольным, трагическим голо­
сом. И мы, впитывая в себя её гениальную звукопись, уже зара­
нее страдали, что сейчас её очарование кончится, а нам хотелось,
чтобы оно длилось часами, и вдруг, едва только произнёс он по­
следнее слово, из Таврического сада, который был тут же, внизу,
какой-то воздушной волной донеслось до нас многоголосое со­
ловьиное пение. И теперь, всякий раз, когда, перелистывая
сборники Блока, я встречаю там стихи о Незнакомке, мне ви­
дится: квадратная железная рама на фоне петербургского белё­
сого неба, стоящий на её перекладине молодой, загорелый,
счастливый своим вдохновением поэт и эта внезапная волна со­
ловьиного пения, в котором было столько родного ему. <...>
В ту пору далёкой юности поэзия Блока действовала на нас,
как луна на лунатиков. Сладкозвучие его лирики часто бывало
чрезмерно, и нам в ту пору казалось, что он не властен в своём
даровании и слишком безвольно предаётся инерции звуков, ко­
торая сильнее его самого. В безвольном непротивлении звукам,
в женственной покорности им и заключалось тогда очарование
Блока для нас. Он был тогда не столько владеющий, сколько
владеемый звуками, не жрец своего искусства, но жертва. В ту
далёкую раннюю пору, о которой я сейчас говорю, деспотиче­
ское засилие музыки в его стихах дошло до необычайных разме­
ров. Казалось, стих сам собою течёт, как бы независимо от воли
поэта, по многократно повторяющимся звукам:
И приняла, и обласкала,
И обняла,
И в вешних далях им качала
Колокола...
22
Каждое его стихотворение было полно многократными эха­
ми, перекличками внутренних звуков, внутренних рифм, полу-
рифм, рифмоидов. Каждый звук будил в его уме множество род­
ственных отзвуков, которые словно жаждали возможно дольше
остаться в стихе, то замирая, то возникая опять. Это опьянение
звуками было главное условие его творчества. Даже в третьем
его томе, когда его творчество стало строже и сдержаннее, он ча­
сто предавался этой инерции:

И напев заглушённый и юный


В затаённой затронет тиши
Усыплённые жизнию струны
Напряжённой, как арфа, души.

В этой непрерывной, слишком сладкозвучной мелодике бы­


ло что-то расслабляющее мускулы:

О, весна без конца и без краю —


Без конца и без краю мечта!

И кто из нас не помнит того волнующего, переменяющего


всю кровь впечатления, когда после сплошного а в незабвенной
строке:

Дыша духами и туманами, —


вдруг это а переходило в е:

И веют древними поверьями...


И его манера читать свои стихи вслух ещё сильнее в ту пору
подчёркивала эту безвольную покорность своему вдохновению:

Что быть должно — то быть должно,


Так пела с детских лет
Шарманка в низкое окно,
И вот — я стал поэт...

И все, как быть должно, пошло:


Любовь, стихи, тоска;
Всё приняла в своё русло
Спокойная река.
23
Эти опущенные безвольные руки, этот монотонный, певу­
чий, трагический голос поэта, который как бы не виноват в сво­
ём творчестве и чувствует себя жертвою своей собственной ли­
рики, — таков был Александр Блок <...> когда я впервые
познакомился с ним.
К.И. Чуковский

АЛЕКСАНДР БЛОК О СЕБЕ

Из «Автобиографии»
<...> Детство моё прошло в семье матери. Здесь именно лю­
били и понимали слово; в семье господствовали, в общем, ста­
ринные понятия о литературных ценностях и идеалах. <...> Од­
ной только матери моей свойственны были постоянный мятеж и
беспокойство о новом, и мои стремления к musique' находили
поддержку у неё. Впрочем, никто в семье меня никогда не пре­
следовал, все только любили и баловали.
<...> Первым вдохновителем моим был Жуковский. С ранне­
го детства я помню постоянно набегавшие на меня лирические
волны, еле связанные ещё с чьим-либо именем.
«Сочинять» я стал чуть ли не с пяти лет. Гораздо позже мы с
двоюродными и троюродными братьями основали журнал
«Вестник», в одном экземпляре; там я был редактором и дея­
тельным сотрудником три года.
Серьёзное писание началось, когда мне было около 18 лет.
Года три-четыре я показывал свои писания только матери и
тётке. Все это были — лирические стихи, ко времени выхода
первой моей книги «Стихов о Прекрасной Даме» их накопи­
лось до 800, не считая отроческих. В книгу из них вошло лишь
около 100.
От полного незнания и неумения сообщаться с миром со
мною случился анекдот, о котором я вспоминаю с удоволь­
ствием и благодарностью: как-то в дождливый осенний день
(если не ошибаюсь, 1900 года) отправился я со стихами к ста­
ринному знакомому нашей семьи, Виктору Петровичу Остро­
горскому. <...> Он редактировал тогда «Мир божий». Не гово­
ря, кто меня к нему направил, я с волнением дал ему два
маленьких стихотворения <...> Пробежав стихи, он сказал:

К музыке (франц.).

24
«Как вам не стыдно, молодой человек, заниматься этим, когда
в университете бог знает что творится!» — и выпроводил меня
со свирепым добродушием. Тогда это было обидно, а теперь
вспоминать об этом приятнее, чем обо многих позднейших
похвалах.
После этого случая я долго никуда не совался, пока в 1902 го­
ду меня не направили к Б. Никольскому, редактировавшему тог­
да вместе с Репиным студенческий сборник.
Уже через год после этого я стал печататься «серьёзно». Пер­
выми, кто обратил внимание на мои стихи со стороны, были
Михаил Сергеевич и Ольга Михайловна Соловьёвы (двоюрод­
ная сестра моей матери). Первые мои вещи появились в 1903 го­
ду в журнале «Новый путь» и, почти одновременно, в альмана­
хе «Северные цветы».
Семнадцать лет моей жизни я прожил в казармах л<ейб>-
гв<ардии> Гренадерского полка (когда мне было девять лет,
мать моя вышла во второй раз замуж, за Ф.Ф. Кублицко-
го-Пиоттух, который служил в полку). Окончив курс в СПб.
Введенской (ныне — императора Петра Великого) гимназии, я
поступил на юридический факультет Петербургского универси­
тета довольно бессознательно, и только перейдя на третий курс,
понял, что совершенно чужд юридической науке. В 1901 году,
исключительно важном для меня и решившем мою судьбу, я пе­
решёл на филологический факультет, курс которого и прошёл,
сдав государственный экзамен весною 1906 года (по славя­
но-русскому отделению).
Университет не сыграл в моей жизни особенно важной роли,
но высшее образование дало, во всяком случае, некоторую ум­
ственную дисциплину и известные навыки, которые очень по­
могают мне и в историко-литературных, и в собственных моих
критических опытах, и даже в художественной работе.
<...> В сущности, только после окончания университетского
курса началась моя «самостоятельная» жизнь. <...> Продолжая
писать лирические стихотворения, которые все с 1897 года мож­
но рассматривать как дневник, я именно в год окончания курса
в университете написал свои первые пьесы в драматической
форме. <...>
1911-1915

25
Признания1
Главная черта моего характера Нерешительность
Качество, какое я предпочитаю в Ум
мужчине
Качество, какое я предпочитаю в Красота
женщине
Моё любимое качество Ум и хитрость
Мой главный недостаток Слабость характера
Моё любимое занятие Театр
Мой идеал счастья Непостоянство
Что было бы для меня величайшим Однообразие во
несчастьем всём
Чем я хотел бы быть Артистом импе­
раторских театров
Место, где я хотел бы жить Шахматово
Мой любимый цвет Красный
Моё любимое животное Собака и лошадь
Моя любимая птица Орёл, аист, воробей
Мои любимые писатели-прозаики — —
иностранные
Мои любимые писатели-прозаики — Гоголь, Пушкин
русские
Мои любимые поэты — иностранные Шекспир
Мои любимые поэты — русские Пушкин, Гоголь,
Жуковский
Мои любимые художники — —
иностранные
Мои любимые художники — русские Шишкин, Волков,
Бакалович
Мои любимые композиторы — —
иностранные
Мои любимые композиторы —
русские
Мои любимые герои в художествен- Гамлет, Петроний,
ных произведениях Тарас Бульба

1 Анкета, составленная семнадцатилетним гимназистом А. Блоком.

26
Мои любимые героини Наташа Ростова
в художественных произведениях
Мои любимые герои в действи­ Иоанн IV, Нерон,
тельной жизни Александр II, Пётр I
Мои любимые героини Екатерина Великая
в действительной жизни
Мои любимые пища и питьё Мороженое и пиво
Мои любимые имена Александр, Констан­
тин и Татьяна
Что я больше всего ненавижу Цинизм
Какие характеры в истории я боль­ Малюта Скуратов,
ше всего презираю Людовик XVI
Каким военным подвигом я более Леонида и 300 спар­
всего восхищаюсь танцев
Какую реформу я всего более ценю Отмена телесных на­
казаний
Каким природным свойством я же­ Силой воли
лал бы обладать
Каким образом я желал бы умереть На сцене от разрыва
сердца
Теперешнее состояние моего духа Хорошее и почти спо­
койное
Ошибки, к которым я Те, которые человек
отношусь наиболее снисходитель­ совершает необ­
но думанно
Мой девиз Пусть чернь слепая
суетится,
Не нам бессильной
подражать...1

21 июня (3 июля) 1897 года А. Блок

1 Девиз — неточные строки из стихотворения А.С. Пушкина «Добрый со


вет». У Пушкина: «Не нам безумной подражать...»

27
ТРЕТИЙ ТОМ БЛОКА
Поэт Николай Иванович Рыленков в автобиографии писал, что,
уходя на Великую Отечественную войну, он взял с собой третий
том Блока. При жизни Блока его сочинения вышли в трёх то­
мах. В третьем томе публиковался блоковский цикл «Родина».
Его составили стихотворения, написанные с 1906 по 1916 год.
Образ России, родины в лирике поэта соткан из различных
мотивов. Блок обращается к одному из самых значительных для
истории отечества событий — победам на Куликовом поле, к са­
мым заветным и дорогим для человека словам — «жизнь», «мать»,
«сестра». «На поле Куликовом» — так называется стихотворный
цикл из пяти стихотворений. И уже в первом из них читаем:
«О, Русь моя! Жена моя!» и рядом, в этой же строке мотив боли:
«О, Русь моя! Жена моя! До боли...» В следующей строфе рядом со
словом Русь стоит слово «тоска». Тот же приём и в других стихах.
Вот, к примеру, начало стихотворения: «Русь моя, жизнь моя, вме­
сте ль нам маяться? / Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!»
И снова — Русь, её сложная история, тревога и боль за её судьбу
(«маяться», «Сибирь», «тюрьма»).

РОССИЯ

Опять, как в годы золотые,


Три стёртых треплются шлеи,
И вязнут спицы росписные
В расхлябанные колеи...

Россия, нищая Россия,


Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые —
Как слёзы первые любви!

Тебя жалеть я не умею


И крест свой бережно несу...
Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет, —


Не пропадёшь, не сгинешь ты,

28
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты...

Ну что ж? Одной заботой боле —


Одной слезой река шумней,
А ты всё та же — лес, да поле,
Да плат узорный до бровей...

И невозможное возможно,
Дорога долгая легка,
Когда блеснёт в дали дорожной
Мгновенный взор из-под платка,
Когда звенит тоской острожной
Глухая песня ямщика!..
1908

Блок не идеализирует Россию. Он рисует её такой, какой


видел: нищей, с бездорожьем, с «острожной песней ямщика»
(«острожная» — значит тюремная; песнь, какую пели осуждён­
ные на тюрьму или каторгу люди; от этого в русском фольклоре
пошла «острожная» песня). Блок «не жалеет» Русь, а любит
(«Крест свой бережно несу») и верит в неё («Не пропадёшь, не
сгинешь ты...»).
Поэт смотрит в глаза правде, порой страшной и жестокой,
но всегда дающей силы видеть мир не призрачным и иллюзор­
ным, а таким, каков он есть. Эта тема и эти мотивы звучат во
многих блоковских стихах. Одно из них — «Девушка пела в
церковном хоре...».

***
Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.

Так пел её голос, летящий в купол,


И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.
И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,


И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам, — плакал ребёнок
О том, что никто не придёт назад.
1905

В 1904 году Блок писал поэму «Её прибытие», которую не


завершил. В ней зазвучал совершенно новый, мятущийся, в не­
которых главках почти танцевальный ритмически, мотив:

Подарило нам море


Обручальное кольцо!
Целовало нас море
В загорелое лицо!
Приневестилась
Морская глубина!
Неневестная
Морская быстрина!
С ней жизнь вольна,
С ней смерть не страшна,
Она, матушка, свободна, холодна!
С ней погуляем
На вольном просторе!
Синее море!
Красные зори!
Ветер, ты пьяный,
Трепли волоса!
Ветер солёный,
Неси голоса!
Ветер, ты вольный,
Раздуй паруса!

Это главка «Песня матросов». Но... «корабли никогда не при­


дут назад...». Может быть, об этом поёт «девушка в церковном
хоре»? Доколе будет так? — спрашивает Блок в преддверии рус­
ской революции 1917 года.

30
Доколе матери тужить?
Доколе коршуну кружить?
Коршун, 1916

,
Для вас любознательные Г

1. По страницам блоковских дневников


А. Блок вёл дневник. Прочитайте некоторые строки из него,
и, возможно, образ поэта станет вам ближе и понятней.
17 октября 1911 года: «Писать дневник, или по крайней ме­
ре делать от времени до времени заметки о самом существенном,
надо всем нам. Весьма вероятно, что наше время — великое и что
именно мы стоим в центре жизни».
30 октября 1911 года: «Назад к душе, не только к „челове­
ку”, но и ко „всему человеку” — с духом, душой и телом, с жи­
тейским — трижды так».
2 января 1912 года: «Пока не найдёшь действительной связи
между временным и вневременным, до тех пор не станешь писа­
телем, не только понятным, но и кому-либо и на что-либо, кро­
ме баловства, нужным».
25 мая 1917 года: «Старая русская власть делилась на безот­
ветственную и ответственную.
Вторая несла ответственность только перед первой, а не пе­
ред народом».
27 июня 1917 года: «История идёт, что-то творится; а... они
приспосабливаются, чтобы не творить...»
14 июля 1917 года: «Вы меня упрекаете в аристократизме?
Но аристократ ближе к демократу, чем средний „буржуа”».
11 июня 1919 года: «Чего нельзя отнять у большевиков — это
их исключительной способности вытравливать быт и уничто­
жать отдельных людей». 2

2. Александр Блок глазами поэтов-современников


Особая внутренняя красота и притягательность Блока в
первую очередь проявились в его творчестве. Образ поэта доне­
сли до нас и его современники — в своих стихах, воспомина­
ниях, отзывах.

31
Попробуем увидеть образ Блока их глазами — это поможет
нам лучше понять одного из удивительных русских поэтов Се­
ребряного века.
Внешняя красота Блока отмечена многими поэтами. «Кра­
сив, как Демон Врубеля», — писал Игорь Северянин в стихотво­
рении «Блок». Необычность в образе подчёркнута Анной Ахма­
товой в стихотворении, адресованном Александру Блоку
«Я пришла к поэту в гости <...> У него глаза такие, / Что запом­
нить каждый должен». Особый образ кумира, загадочного и
необходимого, воссоздан в стихотворном цикле, состоящем из
шестнадцати стихотворений М.И. Цветаевой. Стихи были нача­
ты в апреле 1916 года, задолго до того, как она впервые его уви­
дела. Последнее стихотворение написано 2 декабря 1921 года —
уже после смерти Блока.
Марина Цветаева только дважды слышала Блока в Москве в
1920 году. Первый раз — 9 мая в Политехническом музее, вто­
рой — 14 мая во Дворце Искусств. Она не позволила себе, не ре­
шилась подойти к нему, заговорить, дать на просмотр свои стихи.
Блок для неё был всё. Как Пушкин для Лермонтова. «Я в жизни —
волей стиха — пропустила большую встречу с Блоком... — писала
Цветаева Б. Пастернаку в феврале 1923 года. — И была же секун­
да... когда я стояла с ним рядом, в толпе, плечо с плечом... Стихи в
кармане — руку протянуть — не дрогнула. (Передала через Алю
(дочь М. Цветаевой. — Г.М.) без адреса, накануне его отъезда)».
Таинственность и величие Блока для Цветаевой выражаются в
романтических образах: «Нежный призрак, / Рыцарь без укориз­
ны», «Милый призрак», «Голубоглазый», «Снежный лебедь», «Бо­
жий праведник мой прекрасный». «Мне — славить / Имя твоё» —
в этом Цветаева видит свою миссию по отношению к Блоку.

1
Имя твоё — птица в руке,
Имя твоё — льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ.
Имя твоё — пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту.
Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипывает так, как тебя зовут.
В лёгком щёлканье ночных копыт
Громкое имя твоё гремит.
32
И назовёт его нам в висок
Звонко щелкающий курок.

Имя твоё — ах, нельзя! —


Имя твоё — поцелуй в глаза,
В нежную стужу недвижных век.
Имя твоё — поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток.
С именем твоим — сон глубок.
«Имя твоё — птица в руке...», 1916

Один из самобытнейших художников XX века Максимили­


ан Волошин отмечал, что в лице Блока «сосредоточены в од­
ной черте устремлённость и страстный порыв». Блок «выделя­
ется своим ясным и холодным спокойствием, как мраморная
греческая маска». Образ Блока у Волошина — «академически
нарисованный, безукоризненный в пропорциях, с тонко очер­
ченным лбом, с безукоризненными дугами бровей, с коротки­
ми вьющимися волосами, с влажным изгибом уст». Соответ­
ствовала образу его поэзия: «Стих Блока гибок и задумчив.
У него есть своё лицо. В нём слышен голос поэта. Это достоин­
ство редко и драгоценно. Сам он читает свои стихи неторопли­
во, размеренно, ясно, своим ровным матовым голосом. Его де­
кламация развёртывается строгая, спокойная, как ряд
гипсовых барельефов».
Значимость Блока для русской поэзии отмечали многие его
взыскательные современники. Один из крупнейших поэтов Се­
ребряного века В.Я. Брюсов указывал в своих статьях на осо­
бую лиричность творчества Блока, на то, что «в стихах Блока
автор никогда не исчезает за своими образами; личность поэта
всегда перед читателями <...> Он не повторяет чужих тем, но с
бесстрашной искренностью черпает содержание своих стихов
из глубины своей души. Это придаёт его поэзии особую све­
жесть, делает все его стихи жизненными, позволяет поэту по­
стоянно открывать новые и новые источники вдохновения...
Его стихи как бы просят музыки, и, действительно, многие его
стихотворения положены композиторами на музыку». Свою
статью о Блоке 1915 года В. Брюсов завершает словами: «Надо
войти в круг переживаний поэта, чтобы полно воспринять их;
надо вчитаться в его стихи, чтобы вполне оценить их ориги­
нальность и красоту».

2—1484 33
Самостоятельная работа
Составьте план реферата «А.А. Блок и Серебряный век русской поэ­
зии». Подберите материал и напишите реферат.

Книжная полка
Есть книги, которые в период учения становятся особенно необходи­
мыми. При изучении литературы это прежде всего тексты художе­
ственных произведений. На второе по значимости место вполне
можно поставить справочную литературу. В последние годы стали из­
даваться биобиблиографические словари и справочники. В них статьи
о писателе, поэте, драматурге даны достаточно сжато, но в то же время
полно характеризуют творческий путь и основные произведения авто­
ра. Одним из таких изданий является том библиографического
словаря со статьёй об А.А. Блоке1. Вот небольшой фрагмент из этой
статьи.
«Нарастание событий первой русской революции усиливало социаль­
ную чуткость, отзывчивость Б. Реальность (конечно, символически
переосмысленная) буквально „врывается” в его стихи 1904—1906 гг. Б.
искал теперь иные, земные ценности взамен отвлечённых мечтаний
юности. Единый, всеобъемлющий образ Вечной Женственности рас­
падался в сознании поэта на разнородные женственные лики. Это и за­
гадочная „Незнакомка”, и „площадная проститутка”, и просто встречная
женщина... Лирический герой произведений тех лет (1904—1907) —
уже не рыцарь Прекрасной Дамы, не отрок, „зажигающий свечи”, не
мечтательный мистик. Это — окунувшийся в стихию жизни поэт, „по­
сетитель ночных ресторанов”, во многом разуверившийся, но всегда
готовый принять от изменчивого мира миг „нечаянной радости”.
Именно так — „Нечаянная Радость” — Б. назвал свой второй сборник
(1907). „Нечаянная Радость” — первые жгучие и горестные восторги —
первые страницы книги бытия. Чаши отравленного вина, полувопло-
щённые сны. „С неумолимой логикой падает с глаз пелена, неумоли­
мые черты безумного уродства терзают прекрасное лицо, но в буйном
восторге душа поёт славу новым чарам и новым разуверениям...» — так
писал Б. об этой книге, которая отражала противоречивость и «много-
мирие» изменившегося сознания художника».
Составьте список стихотворений Блока, посвящённых России, теме
родины.

1 Быстров В.Н. Блок Александр Александрович // Русские писатели. XX век:

биобиблиографический словарь: в 2 ч. Ч. 1. А — Д. М, 1998. С. 183—193. См.


также: Русские писатели. 1800—1917: биографический словарь. Т. 1. М., 1989.
СЕРГЕЙ
АЛЕКСАНДРОВИЧ
ЕСЕНИН
1895-1925

Семья. Сергей Александрович Есенин родился 21 сентября


(3 октября) 1895 года в селе Константинове Рязанской губер­
нии в семье крестьян Александра Никитича Есенина и Татьяны
Фёдоровны, урождённой Титовой. Сестра поэта, Екатерина,
вспоминала: «В молодости наш дедушка Никита Осипович Есе­
нин собирался пойти в монахи, но до 28 лет никак не мог со­
браться, а в 28 лет женился на 16-летней девушке. За это наме­
рение в селе прозвали его „монах”, а бабушку, его молодую
жену, — „монашка”. С тех пор всё поколение нашего дома носи­
ло прозвище „монахи” и „монашки”. Я до самой школы не знала,
что наша фамилия Есенины, и была уверена, что мать и я с се­
строй „монашки”, а отец с Сергеем „монахи”.
Отец наш, Александр Никитич, был старшим сыном. В дет­
стве он пел в церковном хоре. У него был прекрасный дискант.
По всей округе возили его к богатым на свадьбы и похороны.
Когда ему исполнилось 11 — 12 лет, бабушке предложили отдать
мальчика в Рязанский собор, но в последний момент отец разду­
мал. Ему не захотелось всю жизнь носить чёрную рясу, и вместо
собора его отправили в Москву „мальчиком” в мясную лавку».
Отношения отца и матери Есенина были сложные. Мать
была вынуждена на длительное время уходить из дома на зара­
ботки. «Неграмотная, беспаспортная, не имея специальности,
она устраивалась то прислугой в Рязани, то работницей на кон­
дитерской фабрике в Москве, — рассказывала вторая сестра
Есенина — Александра. — Но, несмотря на трудную жизнь, на
маленький заработок, из которого она выплачивала по три руб­
ля в месяц дедушке за Сергея, она всё время просила у нашего
35
отца развод. Любя нашу мать и считая развод позором, отец раз­
вода ей не дал, и, промучившись пять лет, мать вынуждена была
вернуться к нему. Через год <...> родилась моя сестра Катя».

Учение. Учился Есенин в Спас-Клепиковской церковно-учи­


тельской школе, которая готовила педагогов для народных (кре­
стьянских) школ. Учение давалось легко. Здесь произошли пер­
вые литературные открытия юного поэта. Позже он вспоминал:
«Знаете ли вы, какое произведение произвело на меня необы­
чайное впечатление? — „Слово о полку Игореве”. Я познако­
мился с ним очень рано и был совершенно ошеломлён им, ходил
как помешанный. Какая образность! Какой язык! Из поэтов я
рано узнал и полюбил Пушкина и Фета». Здесь же, в училище,
Есенин начал писать стихи. Его одноклассник А. Аксёнов вспо­
минал: «За время учёбы Серёжа Есенин много читал литерату­
ры, писал стихи. Смотришь, бывало, все сидят в классе вечером
и усиленно готовят уроки, буквально их зубрят, а Серёжа
где-либо в уголочке класса сидит, грызёт свой карандаш и
строчку за строчкой сочиняет задуманные стихи.
В беседе спрашиваю его: „А что, Сереёжа, ты в самом деле хо­
чешь быть писателем?” Отвечает: „Очень хочу”. Я спрашиваю:
„А чем ты можешь подтвердить, что ты будешь писателем?” От­
вечает: „Мои стихи проверяет учитель Хитров, он говорит, что
мои стихи неплохо получаются”... Далее он говорил, что ему хо­
чется писать больше и лучше, когда к его стихам одобрительно
относится учитель Евгений Михайлович Хитров».
В 1912 году Есенин окончил Спас-Клепиковскую церков­
но-учительскую школу и получил звание учителя школы грамоты.

Начало творчества. В 1911 году Есенин устанавливает связь с


Суриковским кружком1 в Москве, где часто читает свои стихи.
В конце июля 1912 года по вызову отца Есенин уезжает в
Москву на постоянное жительство, где некоторое время работа­
ет вместе с ним в мясной лавке. «...Отец не верил, что можно
прожить на деньги, заработанные стихами. Ему казалось, что
ничего путного из этого не выйдет» (А. Есенина «Это всё мне
родное и близкое»).

' Суриковский музыкально-литературный кружок — творческое объедине­


ние русских писателей и поэтов из крестьян, которое было организовано в
1872 году в Москве поэтом И.З. Суриковым и просуществовало до 1933 года.

36
Конфликт поэта с отцом закончился разрывом их отношений.
Есенин писал своему товарищу: «Была великая распря!
Отец всё у меня отнял, так как я до сих пор ещё с ним не прими­
рился. <...> Особенно душило меня безденежье... Главный голод
меня миновал. Теперь же чувствую себя немного лучше».
Учиться Есенин продолжил. С 1913 по 1914 год он слушал
лекции на вечернем историко-философском факультете акаде­
мического отделения Московского городского народного уни­
верситета имени А.Л. Шанявского, который не закончил, веро­
ятно, из-за начала Первой мировой войны.
В этот период Есенин устанавливает литературные знаком­
ства, пытается заявить о себе среди литераторов. Поэт С.Д. Фомин
рассказывал: «В феврале 1914 г. я вернулся из Швейцарии в Мос­
кву. Заходя в кружок самоучек и начинающих поэтов, я не раз
встречал там Серёжу Есенина. Про него шла такая молва: „Па­
рень — смельчак. Послушай, какие у него стихи! Он пойдёт дале­
ко!” Худенький блондин, юноша в высоких сапожках, картузике,
пиджачке и цвета бордо косоворотке... охотно читал свои первые
стихи. У Есенина с самых ранних пор... не было неудачных стихов.
Он сразу вошёл в литературу, действительно родившись поэтом».
В конце 1914 года Есенин и близкие к нему писатели из Су-
риковского кружка решили издавать журнал «Друг народа».
«Есенин был секретарём журнала и с жаром готовил первый вы­
пуск. Денег не было, но журнал выпустить необходимо было.
Собрались в редакции „Доброе утро”. Обсудили положение и
внесли по 3—5 руб. на первый номер. „Распространим сами”, —
говорил Есенин. Выпущено было воззвание о журнале, в кото­
ром говорилось: „Цель журнала быть другом интеллигента-
народника, сознательного крестьянина, фабричного рабочего и
сельского учителя”. Этим хотели привлечь всех тех, кто, как нам
казалось, хотя в малой степени был настроен против войны», —
рассказывал поэт Г. Деев-Хомяковский.
8 марта 1915 года поэт вернулся в Москву и выехал в Ревель,
решив по пути остановиться в Петрограде. «В это время у меня
была написана книга стихов „Радуница”. Я послал из них неко­
торые в петербургские журналы и, не получая ответа, поехал ту­
да сам». 9 марта приехал в Петроград. «19 лет попал в Петербург
проездом в Ревель к дяде» (С. Есенин «Автобиография»).
В Петрограде Есенин получил поддержку от А. Блока и, бла­
годаря его помощи, встретился с поэтом С. Городецким и лите­
ратором М. Мурашовым.

37
Поездкой в Петроград Есенин остался очень доволен: «Стихи
у меня в Питере прошли успешно. Из 60 приняли 51. Взяли „Се­
верные записки”, „Русская мысль”, „Ежемесячный журнал” и др.
Осенью Городецкий выпускает мою книгу „Радуница”».

«ВЫТКАЛСЯ НА ОЗЕРЕ АЛЫЙ СВЕТ ЗАРИ...»


Стихотворение принадлежит к ранней лирике С. Есенина. Оно
написано в 1910 году, когда начинающему поэту не было и пят­
надцати лет. До этого Есенин уже пробовал писать — о природе,
животных, птицах: обо всём, что ему было близко и понятно.
Эти лирические зарисовки скорее указывали на желание сочи­
нять и на некоторые возможности, скрытые в юноше, но не бы­
ли поэзией в строгом смысле этого слова. Исключение состави­
ло стихотворение «Выткался на озере алый свет зари...» — в нём
впервые перед читателем предстал настоящий поэт, потому что
он не только писал о том, что видел и чувствовал его лириче­
ский персонаж, но и говорил об этом точно и образно.
Товарищ Есенина по его детству и юношеству Н. Сарданов-
ский рассказывал: «Первым стихотворением с признанием на­
стоящей художественности было „Выткался на озере алый свет
зари...”. Сам Есенин всё время был под впечатлением этого сти­
хотворения и читал его мне вслух бесконечное число раз. Вско­
ре же он набрался смелости и поехал со своими стихами к про­
фессору Сакулину. Отзыв критика был, по-видимому, очень
лестным для Сергея. Из передаваемых им подробностей этого
визита я помню, что стихотворение „Выткался на озере...” Сер­
гей для Сакулина читал два раза».

Вопросы и задания 1 2 3 ?

1. Назовите ключевые образы, связанные с темой и основными моти­


вами стихотворения.
2. Внимательно прочитайте первую строчку стихотворения. Какое
место в создании художественного впечатления занимает глагол
«выткался»?
3. Одним из художественных приёмов стихотворения является про­
тивопоставление. Мир природы контрастен миру лирического пер­
сонажа. В чём смысл этого противопоставления?

38
4. Чем мотивировано состояние персонажа? Какими образно-выра­
зительными средствами оно передаётся?
5. Есенин создаёт образ, ставя рядом, казалось бы, взаимоисключаю­
щие понятия: «тоска весёлая». Как вы можете охарактеризовать это
состояние персонажа?
6. Как вы думаете, почему Есенин «был под впечатлением от этого
стихотворения»?
7*. Стихотворение Есенина «Выткался на озере алый свет зари...» по­
лучило высшее признание, о каком может мечтать не только начинаю­
щий, но и вполне зрелый художник — оно стало народной песней. Как
вы думаете, почему? Чем привлекло это стихотворение многочислен­
ных читателей? Найдите запись этой песни, прослушайте её. Соответ­
ствует ли музыка эмоциональному настрою, созданному поэтом?

1914 год. 1914 год в поэзии С. Есенина отмечен особым звуча­


нием темы родины. Ещё не началась Первая мировая война, но
поэт уже остро чувствовал грядущую трагедию. Наиболее ча­
стыми в его стихах становятся слова «край», «родина», «Русь»,
причём этот край — нищий и убогий, омытый горючими слеза­
ми, забытый всеми и заброшенный, но дорогой сердцу лириче­
ского персонажа, край богатырский, которым можно и должно
гордиться. В строки Есенина вплетаются темы защиты Отече­
ства («Молитва матери», «Богатырский посвист»); звучат при­
знания в искренней сыновней любви к родным местам («Край
любимый! Сердцу снятся...», «Гой ты, Русь, моя родная...»).
Нередки стихотворения, где слов «край», «родина», «Русь»
нет, но на первый план выходят трагические образы, навеянные
войной. Они присутствуют в стихотворениях «Узоры», «Бель­
гия», «Ус», «Зашумели над затоном тростники...».
События начавшейся войны врываются в строки Есенина и
отзываются болью, слезами расставаний с близкими, ожидани­
ем весточки из далёких немилых краёв. Особо показательно в
этом отношении стихотворение «Русь» (1915), вся образная си­
стема которого служит раскрытию темы войны. Вершиной в
художественном мире стихотворения является образ родины,
опоясывающий композиционно весь текст и тем самым усили­
вающий звучание мотива любви к Руси.
Движение темы передано в основных строках-мотивах сти­
хотворения: «Запугала нас сила нечистая...» — «Но люблю тебя,
родина кроткая!» — «Ой ты, Русь моя, милая родина» — «Пове­
стили под окнами сотские / Ополченцам идти на войну...» —
«Вот где, Русь, твои добрые молодцы, / Вся опора в годину нев­
39
згод» — «Затомилась деревня невесточкой — / Как-то милые в
дальнем краю?» — «Ой ты, Русь, моя родина кроткая, / Лишь к
тебе я любовь берегу».
В стихотворении «Край ты мой заброшенный...» (1914)
образ деревенской Руси дан не отчуждённо, не взглядом сторон­
него человека, а изнутри, через восприятие её сына и пахаря. Он
знает, что такое для крестьянина «край — пустырь», «сенокос
некошеный», «забоченившиеся» избы с «запенившимися» соло­
менными крышами, стропилами, покрытыми «плесенью сизой».
Бедность крестьянского быта, оскудение деревни, тревога за её
будущее (образ воронов, бьющих крылом в окна) не мешают
поэту видеть в обычном русском пейзаже неповторимую красо­
ту любимого края.
Чувства, которые испытывает благодарный и нежный сын к
родной земле, подчёркиваются и употреблением просторечных
слов, звучащих для городского жителя почти как неологизмы:
«забоченились», «выструги», «прутники», «жисть».
Образ русской деревни начала XX века, нарисованный в
этом стихотворении Есенина, наполнен любовью автора к Руси
и болью за её судьбу.

Самостоятельная работа
Выполните исследовательский проект. Составьте частотный словарь
лексики стихотворений Есенина 1914—1915 годов, посвящённых Ру­
си.
Рубрики словаря: высокая лексика; просторечная лексика; неологизмы;
архаизмы.

С. Есенин и М. Горький. Обратил внимание на Есенина и уже


признанный писатель — М. Горький. Вспоминает поэт и пере­
водчик Дмитрий Семёновский: «...в литературных салонах Пе­
трограда появился талантливый крестьянский поэт, совсем ещё
юноша, он своими яркими образными стихами возбудил общее
внимание к себе. Поэта, о котором шла речь, я встречал в уни­
верситете Шанявского. Горький спросил: „Ну, что он? Каков?”
Через несколько дней я убедился, что интерес Алексея Мак­
симовича к новому имени не был случайным любопытством.
Встретив в одном из журналов стихи этого автора, Горький про­
читал их, но, кажется, они не произвели на него большого впе­


чатления. Тем не менее... Горький продолжал присматриваться к
нему, как к сотням больших и маленьких литераторов, однажды
попавших в поле его зрения». В 1926 году в письме к Ромену
Роллану М. Горький писал о Есенине: «Город встретил его с тем
восхищением, как обжора встречает землянику в январе. Его
стихи начали хвалить чрезмерно и неискренно, как умеют хва­
лить лицемеры и завистники».
В конце января 1916 года в Петрограде вышла в свет книга
«Радуница». «Появилась моя первая книга „Радуница”. О ней
много писали. Все в один голос говорили, что я талант. Я знал
это лучше других», — писал Есенин в автобиографии. 10 февра­
ля 1916 года автор преподнёс М. Горькому «Радуницу» с дар­
ственным автографом: «Максиму Горькому, писателю земли и
человека от баяшника соломенных суёмов Сергея Есенина на
добрую память. 1916 г. 10 февр. Пт.».

Армия. Революции. В мае 1915 года Есенин проходит медицин­


скую комиссию для призыва в армию. «От военной службы ме­
ня до осени освободили. По глазам оставили», — отмечал он.
16 января 1916 года полковник Д.Н. Ломан возбудил перед Мо­
билизационным отделом Главного управления Генерального
штаба ходатайство о направлении С.А. Есенина в состав сани­
тарной команды поезда.
25 марта поэт был призван в армию. 5 апреля получил от
полковника Д.Н. Ломана удостоверение об откомандировании в
Царскосельский военно-санитарный поезд № 143.
В середине июня уехал в Москву, затем в Константиново.
«Худой, остриженный наголо, приехал он на побывку. Отпу­
стили его после операции аппендицита.
— Какая тишина здесь, — говорил Сергей, стоя у окна на ули­
цу и любуясь нашей тихой зарёй.
В армии он ездил на фронт с санитарным поездом, и его обя­
занность была записывать имена и фамилии раненых. Много тя­
жёлых и смешных случаев с ранеными рассказывал он. Ему при­
ходилось бывать и в операционной. Он говорил об операции
одного офицера, которому отнимали обе ноги. Сергей рассказы­
вал, что это был очень красивый и совсем молодой офицер. Под
наркозом он пел „Дремлют плакучие ивы”. Проснулся он кале­
кой... Через несколько дней Сергей уехал в Питер. В этот приезд
Сергей написал стихотворение „Я снова здесь, в семье родной”»
(Е. Есенина «В Константинове»).

41
***

Я снова здесь, в семье родной,


Мой край, задумчивый и нежный!
Кудрявый сумрак за горой
Рукою машет белоснежной.

Седины пасмурного дня


Плывут всклокоченные мимо,
И грусть вечерняя меня
Волнует непреодолимо.

Над куполом церковных глав


Тень от зари упала ниже.
О други игрищ и забав,
Уж я вас больше не увижу!

В забвенье канули года,


Вослед и вы ушли куда-то.
И лишь по-прежнему вода
Шумит за мельницей крылатой.

И часто я в вечерней мгле,


Под звон надломленной осоки,
Молюсь дымящейся земле
О невозвратных и далёких.
1916
Около 23 февраля 1917 года С. Есенин выехал в Могилёв —
в распоряжение командира 2-го батальона сводного пехотного
полка царской фамилии.
После Февральской революции, летом 1917 года Есенин вы­
ехал в Мурманск, затем жил в Архангельске, на Соловках, скры­
ваясь от отправки в армию Керенского.
«Когда я ушёл из деревни, мне долго пришлось разбираться
в своём укладе. В годы революции был всецело на стороне Ок­
тября, но принимал всё по-своему, с крестьянским уклоном», —
писал поэт.

После революций и войн. «Вместе с советской властью поки­


нул Петроград» («Автобиография», 1923) и переехал в Москву.
Поэт Пётр Орешин вспоминал об этом времени: «Весной восем­
надцатого года мы перекочевали из Петрограда в Москву, и для

42
Есенина эта весна и этот год были исключительно счастливыми
временами. О нём говорили на всех перекрёстках литературы
того времени. Каждое его стихотворение находило отклик. На
каждое его стихотворение обрушивались потоки похвал и руга­
тельств. Есенин работал неутомимо, развивался и расцветал
своим великолепным талантом с необыкновенной силой».
Вместе с тем Есенин опасался, что новая власть свои задачи
будет решать за счёт крестьянства. Эти сомнения и предположе­
ния с высочайшей художественной силой прозвучали в его
небольшой поэме «Сорокоуст» (1920). Основой для третьей ча­
сти поэмы стала реальная картина, которую наблюдал Есенин
во время поездки на юг. В письме своему знакомому поэт писал,
что он испытывает «грусть за уходящее милое родное звери­
ное», что его страшит «сила мёртвого, механического». И про­
должает: «Вот Вам наглядный случай из этого. Ехали мы от Ти­
хорецкой на Пятигорск, вдруг слышим крики, выглядываем в
окно, и что же? Видим, за паровозом что есть силы скачет ма­
ленький жеребёнок, так скачет, что нам сразу стало ясно, что он
почему-то вздумал обгонять его. Бежал он очень долго, но под
конец стал уставать, и на какой-то станции его поймали. Эпизод
для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень
много. Конь стальной победит коня живого. И этот маленький
жеребёнок был для меня наглядным дорогим вымирающим об­
разом деревни...»

3
Видели ли вы,
Как бежит по степям,
В туманах озёрных кроясь,
Железной ноздрёй храпя,
На лапах чугунных поезд?

А за ним
По большой траве,
Как на празднике отчаянных гонок,
Тонкие ноги закидывая к голове,
Скачет красногривый жеребёнок?
Милый, милый, смешной дуралей,
Ну куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней
Победила стальная конница?

43
Неужель он не знает, что в полях бессиянных
Той поры не вернёт его бег,
Когда пару красивых степных россиянок
Отдавал за коня печенег?
По-иному судьба на торгах перекрасила
Наш разбуженный скрежетом плёс,
И за тысчи пудов конской кожи и мяса
Покупают теперь паровоз.
4
Чёрт бы взял тебя, скверный гость!
Наша песня с тобой не сживётся.
Жаль, что в детстве тебя не пришлось
Утопить, как ведро в колодце.
Хорошо им стоять и смотреть,
Красить рты в жестяных поцелуях, —
Только мне, как псаломщику, петь
Над родимой страной «аллилуйя».
Оттого-то в сентябрьскую склень
На сухой и холодный суглинок,
Головой размозжась о плетень,
Облилась кровью ягод рябина.
Оттого-то вросла тужиль
В переборы тальянки звонкой.
И соломой пропахший мужик
Захлебнулся лихой самогонкой.
Сорокоуст, 1920

Некоторые детали этой поездки легли в основу поэтических


образов. Товарищ Есенина, поэт А. Мариенгоф, рассказывал:
«В Дербенте наш проводник, набирая воду, в колодец упустил
ведро. Есенин и его использовал в обращении к железному го­
стю в „Сорокоусте”:
Жаль, что в детстве тебя не пришлось
Утопить, как ведро в колодце.
В Петровском порту стоял целый состав малярийных боль­
ных. Нам пришлось видеть припадки поистине ужасные. Люди
прыгали на своих досках, как резиновые мячи, скрежетали зуба­
ми, обливались потом, то ледяным, то дымящимся, как кипяток.
В „Сорокоусте”:
Се изб древенчатый живот
Трясёт стальная лихорадка!»
Такова реальная основа «Сорокоуста» — одного из самых
пронзительных, очень личных и в то же время предельно обоб­
щённых произведений поэта.
Несовпадение ожидаемого и реального, тоска по уходящему
и внутренний страх перед будущим, боль и любовь выражены в
«Сорокоусте» в каждой строке, в каждом слове, в том, как они со­
относятся друг с другом. Так, например, высокая лексика с рито­
рическим обращением («О, электрический восход») и фраза, на­
чинающаяся с уходящего из языка местоимения «се» в значении
«этот» соседствуют с просторечиями «жалостная», имитацией
припева из народной песни «Таля-ля-ля, тили-ли-гом». Образ
«тоскующих песен» и лягушиный писк в соломе становятся эле­
ментами художественного мира стихотворения.
Подобные образные средства словно готовят кульминацион­
ные строки «Сорокоуста» в части третьей. Развязка происходит
в четвёртой главке, где проявляется главное: неизбежность рас­
платы за этот неистовый, бешеный и равнодушно-паровозный
гон, темп которого не в состоянии вынести «красногрудый же­
ребёнок». Есенин максимально приближает события каждому,
кто будет читать его строки, своим обращением-вопросом:
Видели ли вы,
Как бежит по степям...
И даже это лёгкое сближение «ли — ли» («ВидеЛИ ЛИ...»),
похожее в данном случае на косноязычие, передаёт состояние
особого возбуждения, которое также должно перейти к читате­
лю. Эмоциональное напряжение усиливается введением в текст
риторических вопросов (в третьей части они присутствуют в
каждой из трёх строф, а в заключительной строфе их подряд че­
тыре). Пятое предложение — итог. Риторического вопроса в нём
нет — и это тоже художественный ход поэта. Незачем и некого
спрашивать. Все предрешено. И перед тем, как выплеснуть са­
мое страшное, вдруг возникает выпадающее из литературного
языка просторечие «тысчи» — и многократно усиливает основ­
ной трагический мотив:
И за тысчи пудов конской кожи и мяса
Покупают теперь паровоз.
Такова цена. И не она ли теперь будет основной в новой жиз­
ни, когда за всё заплатят чужой кожей и чужим мясом? Трагиче­
ские предчувствия Есенина, к сожалению, имели основания —
45
во время Гражданской войны, где во имя идеи брат убивал бра­
та. Подтвердятся они очень скоро и трагической судьбой людей,
погибших в тюрьмах и лагерях.
* * *

В 1922 году Есенин вместе с Айседорой Дункан1 посетил не­


сколько стран Европы, побывал в США. Американская пресса и
публика были равнодушны к русскому поэту. Они больше писа­
ли о сапогах мужа госпожи Дункан, чем о его стихах. Есенина это
оскорбляло. «Одноэтажной Америки» он не увидел и не узнал.
Многоэтажная виделась ему каким-то монстром, пожирающим
души. «Железным Миргородом» назвал он эту страну в своих
очерках. 3 августа 1923 года Есенин вернулся в Москву. В книге
воспоминаний «Люди. Годы. Жизнь» писатель И.Г. Оренбург от­
мечал: «Он промчался по Европе, по Америке и ничего не заме­
тил... Конечно, на Западе тогда был не только фокстрот, но и
кровавые демонстрации, и голод, и Пикассо2, и Ромен Роллан, и
Чаплин3, и много другого. Но состояние Есенина мне понятно.
Дело не только в любви к берёзкам, о которой много писали, де­
ло и в том, что он издали увидел во весь рост народ, ринувший­
ся к будущему. Вернувшись в Россию, он попытался сделать вы­
воды». В автобиографии 1923 года Есенин отметил: «Доволен
больше всего тем, что вернулся в Советскую Россию».
Резким контрастом Америке показалось Есенину Закав­
казье, куда он приехал после посещения США. Поэт побывал в
Тифлисе, Ереване, Баку. Редактор «Бакинского рабочего»
П.И. Чагин, один из руководителей Советского государства
С.М. Киров4 и многие другие сделали всё, чтобы поэт чувство­
вал себя на Кавказе комфортно, спокойно. Они создали ему все
условия для отдыха и творчества. «Работается и пишется мне
дьявольски хорошо», — отмечал Есенин.
На Востоке Есенин создал один из лучших своих поэтиче­
ских циклов — «Персидские мотивы». 1 января 1925 года газета
«Бакинский рабочий» опубликовала стихотворения «Шаганэ
ты моя, Шаганэ!..» и «Ты сказала, что Саади...» под общим заго­
ловком «Персидские мотивы».

' Дункан Айседора (1877—1927) — балерина, жена С. Есенина.


2 Пикассо Пабло (1881 — 1973) — французский живописец.
3 Чаплин Чарлз Спенсер (1889 — 1977) — американский актёр, режиссёр,

сценарист.
4 Киров (псевдоним; настоящая фамилия Костриков) Сергей Миронович

(1886—1934) — советский партийный и государственный деятель.


46
Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Потому что я с севера, что ли,
Я готов рассказать тебе поле,
Про волнистую рожь при луне.
Шаганэ ты моя, Шаганэ.

Потому что я с севера, что ли,


Что луна там огромней в сто раз,
Как бы ни был красив Шираз,
Он не лучше рязанских раздолий,
Потому что я с севера, что ли.

Я готов рассказать тебе поле,


Эти волосы взял я у ржи,
Если хочешь, на палец вяжи —
Я нисколько не чувствую боли.
Я готов рассказать тебе поле.

Про волнистую рожь при луне


По кудрям ты моим догадайся.
Дорогая, шути, улыбайся,
Не буди только память во мне
Про волнистую рожь при луне.

Шаганэ ты моя, Шаганэ!


Там, на севере, девушка тоже,
На тебя она страшно похожа,
Может, думает обо мне...
Шаганэ ты моя, Шаганэ.
1924

Стихотворение обращено к Шаганэ Нерсесовне Тальян —


в те годы преподавательнице литературы в одной из школ Бату-
ма. В своих воспоминаниях о встречах с Есениным Ш.Н. Тальян
писала: «На третий день нашего знакомства он принёс мне руко­
пись стихотворения „Шаганэ ты моя, Шаганэ!..”, посвящённого
мне. Поэт подарил мне также книгу стихов с автографом:
Дорогая моя Шаганэ,
Вы приятны и милы мне.
С. Есенин. 4/1 — 25. Батум
В конце января 1925 года Сергей Есенин уехал из Батуми, и
с тех пор мы не встречались».
Среди средств художественной выразительности стихотво­
рения основной является внутристрофная кольцевая компози­
ция. При этом каждая строфа повторяет определённую строку
первой строфы. Это создаёт особое эмоциональное звучание и
настроение.
23 декабря 1925 года Есенин приехал в Ленинград. Остано­
вился в гостинице «Англетер». 27 декабря он рассказал своим
друзьям, что утром хотел написать стихотворение, но поскольку
в гостинице не оказалось чернил, надрезал себе руку и написал
стихи кровью. Стихотворение он отдал поэту В.И. Эрлиху в
присутствии нескольких друзей и попросил прочитать позднее,
наедине. Эрлих забыл о стихотворении, прочитал его только
28 декабря, уже после смерти Есенина.

***
До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,


Не грусти и не печаль бровей, —
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.
1925

Есенин покончил жизнь самоубийством в ночь с 27 на 28 де­


кабря 1925 года. Многие до сих пор убеждены в том, что это
было убийство.

,
Для вас любознательные 11
1. С. Есенин читает свои стихи
Писатель Л. Никулин в статье «Памяти Есенина» отмечал:
«Непринуждённо и просто Есенин читал стихи, не подчёркивая
их смысла, не нажимая по-актёрски на выигрышные строфы, и
стихи доходили, что называется, брали за сердце, притом читал
48
он без тени какого-либо местного говора. <...> Надо сказать, что
его с особенным вниманием слушали неискушённые люди, в са­
мом чтении Есенина было непостижимое очарование».
4 ноября 1920 года Есенин читал стихи в Большом зале Мо­
сковской консерватории. Один из слушателей, П.В. Шаталов,
вспоминал: «...он, встав в непринуждённую позу, откинув маши­
нально концы шарфа, звонко, выразительно, отдавая слушате­
лям всё своё сердце, прочитал стихотворение „В том краю, где
жёлтая крапива...”. Слишком волнующе и трогательно прозву­
чали последние строфы стихотворения:
И меня по ветряному свею...
В зале творилось невообразимое: „Браво! Бис!..” Дружные
аплодисменты бесспорно свидетельствовали о выражении са­
мых искренних чувств к поэту. И Есенин читал одно стихотво­
рение за другим. Эмоциональное переживание слушателей бы­
ло созвучно с чувствами поэта. Это было очаровательно.
Каждый из присутствующих как будто прикоснулся к источни­
ку живой воды...
Такова была всемогущая сила истинной поэзии. Есенин яв­
лялся ярким её представителем». Совершенно блестяще, вдох­
новенно читал Есенин свою драматическую поэму «Пугачёв».
М. Горький вспоминал: «Есенина попросили читать. Он охотно
согласился, встал и начал монолог Хлопуши. Вначале трагиче­
ские выкрики каторжника показались театральными.
Сумасшедшая, бешеная, кровавая муть!
Что ты? Смерть?
Но вскоре я почувствовал, что Есенин читает потрясающе, и
слушать его стало тяжело до слёз. Я не могу назвать его чтение
артистическим, искусным и так далее, все эти эпитеты ничего не
говорят о характере чтения. Голос поэта звучал несколько хри­
пло, крикливо, надрывно, и это как нельзя более резко подчёр­
кивало каменные слова Хлопуши. Изумительно искренно, с не­
вероятной силою прозвучало неоднократно и в разных тонах
повторенное требование каторжника:

Я хочу видеть этого человека!


И великолепно был передан страх:

Где он? Где? Неужель его нет?


49
Даже не верилось, что этот маленький человек обладает та­
кой огромной силой чувства, такой совершенной выразительно­
стью. Читая, он побледнел до того, что даже уши стали серыми.
Он размахивал руками не в ритм стихов, но это так и следовало,
ритм их был неуловим, тяжесть каменных слов капризно разно­
весна. Казалось, что он мечет их, одно — под ноги себе, другое —
далеко, третье — в чьё-то ненавистное ему лицо. И вообще всё:
хриплый, надорванный голос, неверные жесты, качающийся
корпус, тоской горящие глаза, - всё было таким, как и следова­
ло быть всему в обстановке, окружавшей поэта в тот час.
Совершенно изумительно прочитал он вопрос Пугачёва,
трижды повторенный:

Вы с ума сошли? —

громко и гневно, затем тише, но ещё горячей:

Вы с ума сошли?

И наконец совсем тихо, задыхаясь в отчаянии:

Вы с ума сошли?
Кто сказал вам, что мы уничтожены?

Неописуемо хорошо спросил он:

Неужель под душой так же падаешь, как под ношею?

И после коротенькой паузы вздохнул, безнадёжно, прощально:


Дорогие мои...
Хор-рошие...

Взволновал он меня до спазмы в горле, рыдать хотелось. Пом­


нится, я не мог сказать ему никаких похвал, да он — я думаю — и
не нуждался в них.
Я попросил его прочитать о собаке, у которой отняли и бро­
сили в реку семерых щенят.
— Если вы не устали...
— Я не устаю от стихов, — сказал он и недоверчиво спросил: —
А вам нравится о собаке?
Я сказал ему, что, на мой взгляд, он первый в русской ли­
тературе так умело и с такой искренней любовью пишет о жи­
вотных.
50
— Да, я очень люблю всякое зверьё, — молвил Есенин задум­
чиво и тихо, а на мой вопрос, знает ли он „Рай животных” Кло­
деля, не ответил, пощупал голову обеими руками и начал читать
„Песнь о собаке”. И когда произнёс последние строки:

Покатились глаза собачьи


Золотыми звёздами в снег, —

на его глазах тоже сверкнули слёзы.

После этих стихов невольно подумалось, что Сергей Есенин


не столько человек, сколько орган, созданный природой исклю­
чительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой „печали
полей”, любви ко всему живому в мире, и милосердия, которое
более всего иного — заслужено человеком».
«Самыми яркими впечатлениями от встреч с Есениным, —
рассказывал писатель И.В. Евдокимов, — было чтение им сти­
хов. Он тогда ни на кого не глядел, глаза устремлялись куда-то
в сторону, свисала к груди голова, тряслись волосы непокорны­
ми вьюнами, а губы уставлялись детским капризным топнич-
ком. И как только раздавались первые строчки, будто запевал
чуть неслаженный музыкальный инструмент, понемногу звуки
вырастали, исчезала начальная хрипотца — и строфа за строфой
лились жарко, хмельно, страстно... Я слушал лучших наших ар­
тистов, исполнявших стихи Есенина, но, конечно, никто из них
не передавал даже примерно той внутренней и музыкальной си­
лы, какая была в чтении самого поэта. Никто не умел извлекать
из его стихов нужные интонации, никому так не пела та под­
спудная, непередаваемая музыка, какую создавал Есенин, читая
свои произведения. Чтец это был изумительный. И когда он чи­
тал, сразу понималось, что чтение для него самого есть внутрен­
нее, глубоко важное дело.
Забывая о присутствующих, будто в комнате оставался толь­
ко он один и его звеневшие стихи, Есенин громко и жарко и
горько кому-то говорил о своих тягостных переживаниях, гро­
зил, убеждал, спорил... Расходясь и расходясь, он жестикулиро­
вал, сдвигал на лоб шапку, на лице выступал тончайший пот, гу­
бы быстро-быстро шевелились...
Первый раз я слушал его весной 1924 года... Он принёс сти­
хотворение «Письмо к матери»... Кто-то попросил его прочи­
тать. Держа в руке листок и не глядя в него, он начал читать. Ли­

51
ца его не было видно. Он стоял спиной к окну... Помню, как по
спине пошла мелкая, холодная оторопь, когда я услышал:
Пишут мне, что ты, тая тревогу,
Загрустила шибко обо мне,
Что ты часто ходишь на дорогу
В старомодном ветхом шушуне.

Я искоса взглянул на него: у окна темнела чрезвычайно гру­


стная и печальная фигура поэта. Есенин жалобно мотал головой:

Будто кто-то мне в кабацкой драке


Саданул под сердце финский нож.

Тут голос Есенина пресёкся, он, было видно, трудно пошёл


дальше, захрипел... и ещё раз запнулся на строчках:
Я вернусь, когда раскинет ветви
По-весеннему наш белый сад.
Дальше мои впечатления пропадают, потому что зажало мне
крепко и жестоко горло, таясь и прячась, я плакал в глуби
огромного нелепого кресла, на котором сидел в темнеющем про­
стенке между окнами». 2

2. Образ поэта в воспоминаниях современников


«Поглядел я на него: хорош! Свежее юношеское лицо, светлый
пушок над губами, синие глаза и кудри — всё то, о чём потом все
мы читали в его позднейших стихах: „Я сыграю на тальяночке
про синие глаза”, которые „кто-то тайным тихим светом напо­
ил”, о которых говорил он в последние годы: „были синие глаза,
да теперь поблёкли”. Ему всего двадцать два года, от всей его
стройной фигуры веяло уверенностью и физической силой, и по
его лицу нежно светилась его розовая молодость: „глупое, милое
счастье, свежая розовость щёк”. Если бы я не видел его воочию,
я никогда не поверил бы, что „свет от розовой иконы на златых
моих ресницах” — написано им про самого себя. А когда он
встряхивал головой или менял положение головы, я не мог не
сказать ему, что у него хорошие волосы, и опять он вместо отве­
та улыбнулся и заговорил о стихах. После я понял эту его улыб­
ку, которая говорила: „А ты думаешь, я не знаю, что хорошо и что
плохо... отлично знаю!” И действительно, разве мы не читали по­
том: „старый клён головой на меня похож”, „ах, увял головы
52
моей куст!” или „тех волос золотое сено превращается в серый
цвет”, или „запрокинулась и отяжелела золотая моя голова”...
Я изумлялся его энергии и удивлялся его внешним видом.
В нём было то, что даётся человеку от рождения: способность гово­
рить без слов. В сущности, он говорил очень мало, но зато в его раз­
говоре участвовало всё: и лёгкий кивок головы, и выразительней­
шие жесты длинноватых рук, и порывистое сдвигание бровей, и
прищуривание синих глаз... Говорил он, обдумывая каждое слово и
развивая до крайних пределов свою интонацию, но собеседнику
всегда казалось, например, мне, что Есенин высказался в данную
минуту до самого дна, тогда как до самого дна есенинской мысли на
самом деле никогда и никто донырнуть не мог! Одну и ту же тему,
один и тот же разговор он поворачивал и так и эдак, и по существу
высказывался всегда одинаково, только с разных сторон, с разны­
ми образами...» (Я. Орешин «Моё знакомство с С. Есениным»).
«Больше всего он любил русские песни. За ними он прово­
дил целые вечера, а иногда и дни. Он заставлял петь всех, при­
ходивших к нему. Песней можно было его удержать дома, когда
он, простуженный, собирался в дождь и слякоть выходить на
улицу, песней можно было прогнать его плохое настроение и
песней же можно было привести его в какое угодно настроение.
Он знал песню, как теперь редко кто знает, и любил её — гру­
стную, задорную, старинную, современную. Он понимал песню,
чувствовал её как-то по-особенному, по-своему. Большой радо­
стью бывало для него подбить свою мать на песни; споёт она, а
он говорит: „Вот это песня! Сёстры так не умеют, это старая пе­
сня”» (С. Виноградская «Как жил Сергей Есенин»),
О
Вопросы и задания • 123
1. Вспомните всё, что вам известно о жизни и творчестве С. А. Есени­
на. Составьте хронологическую таблицу «Основные вехи биографии
С. Есенина».
2. Напишите небольшое сочинение-размышление на тему «Мой Есе­
нин».
3. Подготовьте развёрнутую характеристику стихотворения «Пись­
мо к женщине».
В процессе работы не обойдите вниманием следующие моменты:
— дата написания стихотворения и значимость этого периода жизни
для мироощущения С. Есенина;

53
— жанр письма и мотив исповедальное™ в лирике С. Есенина;
— автобиографическое и художественно обобщённое в стихотворении;
— Она и её образ в изображении Есенина;
— Он и его характер. Приём самораскрытия;
— движение лирического сюжета: от «вы» — к «я»; от «я» — к «мы»
(страна); от «мы» — к «я» и «вы»;
— мотив любви в стихотворении;
— место стихотворения «Письмо к женщине» в интимной лирике
С. Есенина.

Книжная полка
1. Составьте список стихотворений С. Есенина, ставших песнями
или романсами. Расскажите об одном из этих произведений.
2. Сотни поэтов посвятили С. Есенину свои стихотворения. Неодно­
кратно к его образу обращался Н.И. Рыленков. Вот его стихотворение:

ПАМЯТИ ЕСЕНИНА
Он был твой верный сын, о Русь,
Певец берёзового ситца,
И радость нёс тебе и грусть —
Всё, что в твоих просторах снится.

Как колокольчик золотой,


Он звонкой песней захлебнулся.
Так не кляни его за то,
Что на крутом пути споткнулся.

Он жил, одной тобой дыша,


И, пусть смежил до срока веки,
Его певучая душа
С тобой останется навеки.

Подберите другие стихотворения, посвящённые С. Есенину.


3. У прозаика А.Д. Андреева в издательстве «Московский рабочий»
вышел двухтомник «Есенин». В нём рассказано о юности поэта, его
первых шагах в творчестве. Книга Андреева основана на докумен­
тальных материалах, свидетельствах очевидцев. Найдите её и озна­
комьтесь с этими интересными сведениями.
ВЛАДИМИР
ВЛАДИМИРОВИЧ
МАЯКОВСКИЙ
1893—1930

ПОРТРЕТ ПОЭТА
В памяти всех, кто хотя бы однажды видел В. Маяковского, он
запечатлелся удивительно красивым, высоким, неожиданным,
искромётным. Маяковский в стихах создал автопортрет, в кото­
ром, наверное, наиболее полно и точно воссоздаёт не столько
свой внешний облик, сколько глубокий и противоречивый вну­
тренний мир. Этот портрет скорее психологическое художе­
ственное полотно, чем удивительно точная и мастерски сделан­
ная фотография.
В поэме «Облако в штанах» (1914—1915) он сказал о себе:

У меня в душе ни одного седого волоса,


и старческой нежности нет в ней!
Мир огрбмив мощью голоса,
иду — красивый,
двадцатидвухлетний.
Здесь важно всё: и молодость, и красота, и мощь поэтическо­
го дарования, которую он вполне осознаёт, но самое главное (это
поставлено на первое место) — молодость души: «У меня в душе
ни одного седого волоса...»
Однако впечатление о том, что поэт — молодой и красивый —
постоянный оптимист, рушится сразу при прочтении первых же
его произведений. Ключом к пониманию личности Маяковско­
го, его отношения ко всему происходящему в стране и мире яв­
ляются, например, такие строки:
55
Вот — я,
весь
боль и ушиб.

«Весь» — вобрал в себя боль тысяч и тысяч, вобрал так, что


она ощущается физически, она постоянна и повсеместна. При­
ведённые строки из стихотворения 1916 года «Ко всему» напи­
саны в дни Первой мировой войны, которая была отвергнута
Маяковским и проклята им. Война, понимает поэт, ведётся из-за
корысти, захвата чужих территорий. Об этом он писал много, в
том числе и в стихотворении с очень точным названием — «К от­
вету!» (1917):

Скоро
у мира
не останется неполоманного ребра.
И душу вытащат.
И растопчут там её
только для того,
чтоб кто-то
к рукам прибрал
Месопотамию.

В настоящем обращаться не к кому — все опьянены кровавой


бойней. И лирический персонаж Маяковского обращается к
грядущим людям. Они будут чище и лучше:

Грядущие люди!
Кто вы?
Вот — я,
весь
боль и ушиб.
Вам завещаю я сад фруктовый
моей великой души.
Ко всему, 1916

В приведённых строчках проявились очень важные художе­


ственные особенности поэтического мировосприятия Маяков­
ского: предельное преувеличение деталей, которые, благодаря
такой гиперболизации, вырастают до мощных, ёмких символов
решительного отвержения, неприятия происходящего. Носите­
лем справедливости, добра выступает Поэт.

56
А мне
сквозь строй,
сквозь грохот
как пронести любовь к живому?
Оступлюсь —
и последней любовишки кроха
навеки канет в дымный омут, —

писал Маяковский в поэме «Война и мир» (1917).


В мире самодовольства, зла и стяжательства лирический пер­
сонаж поэта чувствует себя предельно одиноким, что подчёрки­
вается сгущением, смысловой насыщенностью поэтических об­
разов, в данном случае при помощи сравнения:

Я одинок, как последний глаз


у идущего к слепым человека!
Несколько слов о себе самом, 1913

Маяковский решительно не принимает общества, находя­


щегося во власти материальных ценностей. Он видит опасность
утверждения морали, при которой растлеваются души под при­
крытием нередко правильных слов. Всё покупается и продаёт­
ся, даже святая святых — любовь, искусство. Сытые считают,
что поэзия, музыка должны служить им, услаждать их низмен­
ные страсти. Протест против такого отношения к искусству с
трагической силой выражен в стихотворении «Кое-что по по­
воду дирижёра» (1915). Талантливый музыкант вместе с орке­
стром вынужден играть в ресторане, где истинная музыка не
нужна; необходимы звуки для услаждения слуха во время
приёма пищи. Дирижёр не может больше мириться с этим. Он
решается «на последний концерт», приказывая оркестрантам
исполнить настоящую музыку. Ситуация гиперболизирована,
практически всё изображение — сплошная метафора. Настоя­
щую музыку дирижёру не простят. Другую он играть больше
не может и не будет — лучше смерть.
Тема боли, смерти — одна из основных в творчестве
Маяковского в эти военные годы. Он не принимает никаких
объяснений происходящего. Мир обезумел от крови и ненави­
сти. Поэт не видит никого, кто хотел бы и мог остановить войну,
поставить заслон кровавой реке.
57
Его отрицание мира зла не знает границ. Но нельзя жить од­
ним отрицанием. Нельзя без любви, даже если она не дарит ра­
дости ответных чувств.
В 1916 году Маяковский пишет одно из самых проникновен­
ных своих стихотворений о любви — «Лиличка!». Стихотворение
о трагической любви героя-романтика ко вполне земной женщи­
не. Этой же теме посвящена пронзительная поэма 1915 года
« Флейта-позвоночник».
Любимая уходит от поэта. Ей непонятны и не нужны его сло­
ва, его пульсирующие, как кровь в вене, искренние строки. Мно­
гие в ответ могли бы сказать что-то жёсткое и злое. Многие, но
не он. В его сердце — истинная любовь. Она несовместима со
злом. Она уходит? «Дай хоть последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг...» Как не вспомнить здесь пушкинское:
«Я вас любил так искренно, так нежно, / Как дай вам Бог люби­
мой быть другим»...
Тема любви до последних дней Маяковского остаётся одной
из центральных в его творчестве. «Если я чего сочинил, если че­
го сказал, — признаётся он в поэме „Хорошо!”, — виной тому
глаза-небеса, любимой моей глаза».
Помимо поэмы «Хорошо!» (1927), воспевающей жизнь стра­
ны после Октябрьской революции, Маяковский задумал напи­
сать поэму «Плохо!». В жанре поэмы замысел остался невопло­
щённым. Но можно сказать, что «Плохо!» было Маяковским
создано — в форме сатирических стихотворений.
Сатира Маяковского — «оружие любимейшего род», по его
собственному признанию, — бичевала не только внешних врагов
страны: государства Антанты, объявившие войну послереволю­
ционной России, но и внутренних. Оружие сатиры было напра­
влено против белогвардейских генералов — Колчака, Деникина.
Бил стихом поэт прогульщиков, лодырей и пьяниц. Но прежде все­
го и сильней всего его сатирическое перо обращалось в сторону но­
вой советской бюрократии — «столпов», «прозаседавшихся», «под­
лиз» — «дряни»: таким жёстким и точным словом назвал их поэт.
В сатирических произведениях Маяковский пользовался
тем же испытанным приёмом, к которому прибегал и в ранних
своих стихах, — предельной гиперболизацией. Определённая по­
дробность, деталь во много раз увеличивалась под пером поэта-
сатирика. Явление становилось выпукло-образным, его омерзи­
тельная сущность — предельно наглядной. Умение чиновников
«множиться» изображено в его «Бюрократиаде» (1922), стремле­

58
ние погубить любое творческое дело в цепи бесконечных заседа­
ний — в «Прозаседавшихся» (1922). В этих и подобных сти­
хотворениях — общий, коллективный образ бюрократов-парази-
тов. Маяковский умел наделить их конкретным, индивидуальным
лицом. Он блистательно сделал это в пьесах «Клоп» (1929) и «Ба­
ня» (1930), в стихотворениях «Столп», «Подлиза» и многих-мно-
гих других.
Талант Маяковского был огромен и ярок. Доказательством
является его разноплановое творчество: лирика, гражданские
стихи, эпические и лиро-эпические поэмы, сатирические плака­
ты и пьесы, статьи по вопросам литературы и искусства. Маяков­
ский был замечательным художником и незаурядным актёром —
об этом свидетельствуют его рисунки, роль в немом (тогда не бы­
ло звукового) кино в фильме «Барышня и хулиган», снятом по
его сценарию. Его пьесы с успехом шли на сценах многих совет­
ских театров. Его стихотворения с блеском исполняли знамени­
тые актёры, среди которых лучшими были Владимир Яхонтов и
Игорь Ильинский. На стихи Маяковского написал ораторию за­
мечательный композитор XX века Георгий Свиридов.
Маяковский видел свою задачу в том, чтобы обогатить язык
народа новым словом. «<...> Каждый писатель должен внести
новое слово, потому что он прежде всего седой судья, вписываю­
щий свои приказания в свод законов человеческой мысли», —
писал он ещё в 1914 году в статье «Два Чехова». «Улица корчи­
лась безъязыкая» — поэт хотел дать ей слово. Он выполнил
свою миссию.

Г
Для вас, любознательные
1. М. Горький о В. Маяковском
0 первой встрече Маяковского с Горьким осенью 1914 года
на вилле Ланг, где жил М. Горький, рассказывает в своих воспо­
минаниях в 1940 году М.Ф. Андреева1. Маяковский приехал в то
время, когда Горький работал. До обеда, по предложению
М.Ф. Андреевой, пошли собирать грибы.
1 Андреева (псевдоним; настоящая фамилия Юрковская) Мария Фёдоров­
на(1868—1953) — русская актриса. На сцене с 1894 года, в 1898—1905 годах —
в МХТ. Одна из основателей и артистка Большого драматического театра в
Петрограде (1919). Гражданская жена М. Горького.
59
«Когда мы вернулись домой, пришли все наши — стол у нас
всегда был большой и многолюдный. Слышим: лестница скрипит,
спускается Алексей Максимович. Очень было занятно смотреть,
как волновался Маяковский... Алексей Максимович вошёл, по­
смотрел на него. „А, здравствуйте! Вы кто — вы Владимир Мая­
ковский?” — „Да”. — „Ну, отлично, чудесно, чудесно! Давайте
обедать! Вы уже познакомились?”
За обедом говорил больше Алексей Максимович, а Маяков­
ский больше слушал; и по тому, как он смотрел на Алексея Мак­
симовича, и по тому, как Алексей Максимович на него посма­
тривал, я твёрдо знала, что моё предположение о том, что они
друг в друга влюбятся, правильно, — весьма ближайшее буду­
щее показало, что это так и было.
...Такова была первая встреча Алексея Максимовича с Мая­
ковским. Помню, Маяковский несколько раз к нам приезжал в
Мустамяки. Очень часто он бывал у нас в Петербурге, на Крон­
веркском проспекте, когда мы ещё жили на пятом этаже. Это
было в 1915—1916 годах.
... Алексей Максимович восхищался им, хотя беспокоила его
немножко, если можно так выразиться, зычность поэзии Влади­
мира Владимировича. Помнится, как-то он ему даже сказал:
„Посмотрите, — вышли вы на заре и сразу заорали, что есть си­
лы-мочи. А хватит ли вас, день-то велик, времени много?”
Про Маяковского много времени спустя он говорил также,
что это чудесный лирический поэт, с прекрасным чувством, что
хорошо у него выходит и тогда, когда он и не лирикой мысли
высказывает».
В апреле 1914 года в «Журнале журналов» была напечатана
статья М. Горького «О русском футуризме» с примечанием ре­
дакции: «Ввиду путаницы, созданной газетными известиями о
выступлении Максима Горького на вечере футуристов, редак­
ция „Журнала журналов” обратилась к знаменитому писателю с
просьбой выяснить его точку зрения».
«Русского футуризма нет. Есть просто Игорь Северянин, Мая­
ковский, Бурлюк, В. Каменский. Среди них есть, несомненно, та­
лантливые люди, которые в будущем, отбросив плевелы, вырастут
в определённую величину. Они мало знают, мало видели, но они,
несомненно, возьмутся за разум, начнут работать, учиться.
Их много ругают, и это, несомненно, огромная ошибка. Не
ругать их нужно, к ним нужно просто тепло подойти, ибо даже в
этом крике, в этой ругани есть хорошее: они молоды, у них нет

застоя, они хотят нового, свежего слова, и достоинство несом­
ненное. Достоинство ещё в другом: искусство должно быть вы­
несено на улицу, в народ, в толпу, и это они делают; правда,
очень уродливо, но это простить можно. Они молоды... моло­
ды... И все они, этот хоровод галдящих, кричащих и именующих
себя почему-то футуристами, сделают своё маленькое, — а мо­
жет, и большое! — дело, которое, очевидно, даст всходы. Пусть
крик, пусть ругань, пусть угар, но только не молчание, мёртвое,
леденящее молчание.
Трудно сказать, во что они выльются, но хочется верить, что
это будут новые, молодые, свежие голоса. Мы их ждём, мы их
хотим.
Их породила сама жизнь, наши современные условия. Они
не выкидыши, они вовремя рождённые ребята.
И только недавно увидел их впервые живыми, настоящими,
и, знаете, футуристы не так уже страшны, какими выдают себя и
как разрисовывает их критика.
Вот возьмите для примера Маяковского — он молод, ему все­
го двадцать лет, он криклив, необуздан, но у него, несомненно,
где-то под спудом есть дарование. Ему надо работать, надо
учиться, и он будет писать хорошие, настоящие стихи. Я читал
его книжку стихов. Какое-то меня остановило. Оно написано
настоящими словами...»
«...Алексей Максимович за последнее время носится с
Вл. Маяковским, — записывает один из современников Горького
в 1916 году. — Он его считает талантливейшим, крупнейшим
поэтом. Восхищается его стихотворением „Флейта-позвоночник”.
Говорит о чудовищном размахе Маяковского, о том, что у него —
своё лицо. „Собственно говоря, никакого футуризма нет, а есть
только Вл. Маяковский. Поэт. Большой поэт...”».
Сохранилась открытка Горького Маяковскому от 3 июля
1915 года: «Буду рад видеть Вас. Если можно, приезжайте к ча­
су, к завтраку». В «Автобиографии» В. Маяковский напишет:
«Поехал в Мустамяки. М. Горький. Читал ему части „Облака”.
Расчувствовавшийся Горький обплакал мне весь жилет. Рас­
строил стихами. Я чуть загордился».
Об этой встрече Горький вспоминал в апреле 1930 года, после
смерти Маяковского: «...Там он читал „Облако в штанах”,
„Флейта-позвоночник” — отрывки и много различных лириче­
ских стихов. Стихи очень понравились мне, и читал он отлично,
даже разрыдался, как женщина, чем весьма испугал и взволно­
6i
вал меня. Жаловался на то, что „человек делится горизонталь­
но по диафрагме”. Когда я сказал ему, что — на мой взгляд — у
него большое, хотя, наверно, очень тяжёлое будущее, он угрю­
мо ответил: „Я хочу будущего сегодня” и ещё: „без радости не
надо мне будущего, а радости я не чувствую”. Вёл он себя
очень нервозно, очевидно, был глубоко расстроен... Он гово­
рил как-то в два голоса, то — как чистейший лирик, то — рез­
ко сатирически».

2. Эпизод с художником И.Е. Репиным


В воспоминаниях К. Чуковского есть описание чтения Маяков­
ским «Облака в штанах» на даче у Чуковского.
«Неожиданно появился Репин.
Вот они оба очень любезно, но сухо здороваются, и Репин, при­
сев к столу, просит, чтобы Маяковский продолжал своё чтение.
Маяковский начинает своего „Апостола” с первой строки.
На лице у него — вызов и боевая готовность.
Я жду от Репина грома и молнии, но вдруг он произносит
влюблённо:
— Браво, браво!
И начинает глядеть на Маяковского с возрастающей нежно­
стью. И после каждой строфы повторяет:
— Вот так так! Вот так так!
„Тринадцатый апостол” дочитан до последней строки. Репин
просит: „Ещё”. Маяковский читает и „Кофту фата”, и отрывки
из трагедии, и своё любимое „Нате!”.
Репин восхищается всё жарче. „Темперамент! — кричит он. —
Какой темперамент!” И, к недоумению многих присутствующих,
сравнивает Маяковского с Гоголем, с Мусоргским...
Репин всё ещё не в силах успокоиться и в конце концов гово­
рит Маяковскому:
— Я хочу написать ваш портрет! Приходите ко мне в мастер­
скую.
Это было самое приятное, что мог сказать Репин любому из
окружавших его. „Я напишу ваш портрет”. Эта честь выпадала
немногим. Репин в своё время наотрез отказался написать пор­
трет Ф.М. Достоевского, о чём сам неоднократно вспоминал с
сожалением. Я лично был свидетелем того, как он в течение не­
скольких лет уклонялся от писания портретов В.В. Розанова и
Ивана Бунина.
На прощание Репин сказал Маяковскому:
62
— Уж вы на меня не сердитесь, но, честное слово, какой же
вы, к чертям, футурист!..
Маяковский буркнул ему что-то сердитое, но через несколько
дней, когда Репин пришёл ко мне снова и увидел у меня рисунки
Маяковского, он ещё настойчивее высказал то же суждение.
Когда Маяковский пришёл к Репину в „Пенаты”, Репин сно­
ва расхвалил его рисунки и потом повторял своё:
—Я всё же напишу ваш портрет!
— А я ваш! — отозвался Маяковский и быстро-быстро тут же
в мастерской сделал с Репина несколько моментальных набро­
сков, которые, несмотря на свой карикатурный характер, вызва­
ли жаркое одобрение художника.
—Какое сходство!.. И какой (не сердитесь на меня) реализм!..
А портрета Маяковского Репин так и не написал. Пригото­
вил широкий холст у себя в мастерской, выбрал подходящие ки­
сти и краски и всё повторял Маяковскому, что хочет изобразить
его „вдохновенные волосы”. В назначенный час Маяковский
явился к нему (он был почти всегда пунктуален), но Репин, уви­
дев его, вдруг вскрикнул страдальчески:
— Что вы наделали!., о!
Оказалось, что Маяковский, идя на сеанс, нарочно зашёл в
парикмахерскую и обрил себе голову, чтобы и следа не осталось
от тех „вдохновенных” волос, которые Репин считал наиболее
характерной особенностью творческой личности.
— Я хотел изобразить вас народным трибуном, а вы...
И вместо большого холста Репин взял маленький и стал не­
охотно писать безволосую голову, приговаривая:
— Какая жалость! И что это вас угораздило!
Маяковский утешал его:
— Вырастут!»

Книжная полка
В 1939 году поэт Николай Асеев написал поэму «Маяковский начи­
нается». В главе «Косой дождь» им поэтически воссоздан портрет
Маяковского:

Мы все
любили его за то,
что он не похож на всех.

63
За неустанный его задор,
за неуёмный смех.
Тот смех
такое
свойство имел,
что прошлого
рвал пласты;
и жизнь веселела,
когда он гремел,
а скука
ползла в кусты.
Такой
у него
был огромный путь,
такой ширины шаги, —
что слышать его,
на него взглянуть
сбегались друзья и враги.
Одни в нём видели
остряка,
ломающего слова;
других —
за сердце брала строка,
до слёз горяча и жива.
Вот он встаёт,
по грудь над толпой,
над полюсом всех широт...
И в сумрак
уходит завистник тупой,
а друг
выступает вперёд.

Я доли десятой
не передам,
как весел и смел его взгляд;
и — рукоплесканье
летит по рядам
строке,
попадающей в лад.
Ладони бьют,
и щёки горят...
64
Ещё ли
усмешка коса!
За словом
слова тяжёлый снаряд
летит, шевеля волоса...
Всё шире плечи,
прямей голова,
всё искристее глаза...
Ещё,
и ещё,
и ещё наплывай,
живительная гроза.
И вдруг,
как девушку — нежной рукой,
обнимет весёлой строкой.
А это —
надобно понимать,
как девушек обнимать...

Вопросы и задания • 123


1. Какой образ Маяковского-человека и Маяковского-поэта сложил­
ся у вас после чтения биографических материалов о нём и при зна­
комстве с его творчеством?
2. Подготовьте короткое сообщение по теме «В. Маяковский и футу­
ризм».
3. Дайте развёрнутый анализ одного из стихотворений В. Маяковского.

3—1484
МАРИНА
ИВАНОВНА
ЦВЕТАЕВА
1892—1941

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ПОЭТОМ


Прочитайте стихотворение М.И. Цветаевой «Пригвождена...».
Запишите, что можно сказать об этой женщине, персонаже сти­
хотворения, о её судьбе.

***
Пригвождена к позорному столбу
Славянской совести старинной,
С змеёю в сердце и с клеймом на лбу,
Я утверждаю, что — невинна.

Я утверждаю, что во мне покой


Причастницы перед причастьем,
Что не моя вина, что я с рукой
По площадям стою — за счастьем.

Пересмотрите всё моё добро,


Скажите — или я ослепла?
Где золото моё? Где серебро?
В моей ладони — горстка пепла!

И это всё, что лестью и мольбой


Я выпросила у счастливых.
И это всё, что я возьму с собой
В край целований молчаливых.
1920
66
Вчитайтесь в стихотворение. Какие звуки в нём преоблада­
ют? Как вы думаете, почему?
***
Рябину
Рубили
Зорькою.
Рябина —
Судьбина
Горькая.
Рябина —
Седыми
Спусками...
Рябина!
Судьбина
Русская.
1934
Прочитайте стихотворение «Красною кистью...» (из цикла
«Стихи о Москве», 1916). Определите цвета, которые переданы
в тексте. Попробуйте подобрать к нему музыку.
Уловите ритм следующего стихотворения и попытайтесь пе­
редать его в своём чтении.

ДУША И ИМЯ

Пока огнями смеётся бал,


Душа не уснёт в покое.
Но имя мне Бог иное дал:
Морское оно, морское!
В круженье вальса, под нежный вдох
Забыть не могу тоски я.
Мечты иные мне подал Бог:
Морские они, морские!
Поёт огнями манящий зал,
Поёт и зовёт, сверкая.
Но душу Бог мне иную дал:
Морская она, морская!
1911-1912
67
Сформулируйте вывод о том, что вы услышали и представи­
ли себе во время чтения следующего стихотворения:
***
Кто создан из камня, кто создан из глины, —
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело — измена, мне имя — Марина,
Я — бренная пена морская.
Кто создан из глины, кто создан из плоти —
Тем гроб и надгробные плиты...
— В купели морской крещена — и в полёте
Своём — непрестанно разбита!
Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети
Пробьётся моё своеволье.
Меня — видишь кудри беспутные эти? —
Земною не сделаешь солью.
Дробясь о гранитные ваши колена,
Я с каждой волной — воскресаю!
Да здравствует пена — весёлая пена —
Высокая пена морская!
1920

Запишите: Поэзия — это... Дайте своё определение. Что ха­


рактерно для поэзии Марины Цветаевой? Как вы это поняли из
только что прочитанных стихов?

СУДЬБА И ЖИЗНЬ
Страницы былого. Цельность её характера, цельность её чело­
веческой личности была замешана на противоречиях; ей была
присуща двоякость (но отнюдь не двойственность) восприятия
и самовыражения: чувств (из жарчайшей глубины души) и
взгляда на (чувства же, люди, события), взгляда до такой степе­
ни со стороны, что — как бы с иной планеты.
Поразительная памятливость была в ней равна способности
к забвению; детская изменчивость равнялась высокой верности,
замкнутость — доверительности, распахнутости; в радость каж­
дой встречи сама она закладывала зерно разлуки и в золе каж­
дой разлуки готова была раздуть уголёк для нового костра. Та­
68
кое бескорыстие в любви — и такая ревность к пеплу сгоревшего.
Такое «диссонирующее» равновесие бездн и вершин, такое вза-
имопритяжение миров и антимиров в её внутренней вселенной...
И ещё: способность постигать сегодняшний день главным
образом через и сквозь прошедший (день, век, тысячелетие),
всем болевым опытом былого поверяя гадательное грядущее...
А. Эфрон1

Как она писала? Отметя все дела, все неотложности, с раннего


утра, на свежую голову, на пустой и поджарый живот.
Налив себе кружечку кипящего чёрного кофе, ставила на
письменный стол, к которому каждый день своей жизни шла,
как рабочий к станку — с тем же чувством ответственности, не­
избежности, невозможности иначе.
Глохла и слепла ко всему, что не рукопись, в которую бу­
квально впивалась — остриём мысли и пера.
На отдельных листах не писала — только в тетрадях любых —
от школьных до гроссбухов, лишь бы не расплывались чернила.
В годы революции шила тетради сама.
Писала простой деревянной ручкой с тонким (школьным)
пером. Самопишущими ручками не пользовалась никогда.
Временами покуривала, делала глоток кофе. Бормотала,
пробуя слова на звук. Не вскакивала, не расхаживала по комна­
те в поисках ускользающего — сидела за столом как пригвож­
дённая.
Добиваясь точности, единства смысла и звучания, страницу
за страницей исписывала столбцами рифм, обычно не вычёрки­
вая те, которые отвергала, а — подводя под ними черту, чтобы
начать новые поиски.
Иногда возвращалась к тетрадям и в течение дня. Ночами
работала над ними только в молодости.
Работе умела подчинять любые обстоятельства, настаиваю:
любые. Талант трудоспособности и внутренней организованно­
сти был у неё равен поэтическому дару.
Закрыв тетрадь, открывала дверь своей комнаты — всем за­
ботам и тяготам дня.
А. Эфрон

1Эфрон Ариадна Сергеевна (1912—1975) — дочь М.И. Цветаевой и С.Я. Эфро­


на. Переводчица, мемуарист, художница, искусствовед, поэтесса.

69
«Читаю от лица Москвы...». Читаю весь свой стихотворный
1915 год — а всё мало, а все — ещё хотят. Ясно чувствую, что чи­
таю от лица Москвы и что этим лицом в грязь — не ударяю, что
возношу его на уровень лица — ахматовского. Ахматова! — Сло­
во сказано. Всем своим существом чую напряжённое — неиз­
бежное — при каждой моей строке — сравнение нас (а в ком и —
стравливание): не только Ахматовой и меня, а петербургской
поэзии и московской, Петербурга и Москвы <...>
Потом — читают все. Есенин читает Марфу-Посадницу, при­
нятую Горьким в «Летопись» и запрещённую цензурой. Помню
сизые тучи голубей и чёрную — народного гнева. — «Как мо­
сковский царь — на кровавой гульбе — продал душу свою — Ан­
тихристу» <...> Слушаю всеми корнями волос <...> Читал весь
Петербург и одна Москва...1
М. Цветаева

ПОЭЗИЯ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ


В двадцать лет Марина Цветаева мечтала:

Моим стихам о юности и смерти,


— Нечитаным стихам! —

Разбросанным в пыли по магазинам


(Где их никто не брал и не берёт),
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд.
Первая книга Цветаевой называлась «Вечерний альбом»;
когда она вышла в свет, поэтессе было семнадцать лет и она ещё
ходила в гимназической форме. Вторая книга «Волшебный фо­
нарь» была издана два года спустя. В этих книгах много детско­
го. Только в самом начале жизни можно написать:

Ты дал мне детство лучше сказки


И дай мне смерть — в семнадцать лет!

1 Свой приезд в Петербург, где она, правда, не встретила ни А. Блока, ни

А. Ахматовой, но познакомилась с М. Кузминым, С. Есениным, О. Мандель­


штамом и другими петербургскими писателями и издателями, Цветаева впо­
следствии описала в мемуарном очерке «Нездешний вечер». Она читала тогда
своим новым знакомым стихи 1915 года.
70
Однако и в незрелых стихах чувствовался подлинный поэт.
О первой книге «Вечерний альбом» писали Валерий Брюсов,
Максимилиан Волошин, Мариэтта Шагинян.
После этого Марина Цветаева создала много прекрасных
стихотворений и поэм, но число людей, знавших её поэзию, не
возрастало. Она умерла в 1941 году, будучи известной только
немногим ревнителям поэзии.
Мы знаем поэтов, оценённых современниками и выдержав­
ших испытание временем: Пушкина и Некрасова, Блока и Мая­
ковского. Были другие поэты, стихи которых отвечали преходя­
щим вкусам или настроениям их современников. Так
увлекались Бенедиктовым, потом одни переписывали в альбо­
мы Апухтина, другие проводили ночи над томиком Надсона, так
сбегались на вечера Игоря Северянина. Теперь эти поэты могут
заинтересовать только историка литературы. Были, наконец,
поэты, нашедшие признание лишь после смерти. Вряд ли Турге­
нев, калеча стихотворение «О, как на склоне наших лет...», пони­
мал всё значение поэзии Тютчева.
Судьба стихов Марины Цветаевой не подходит ни под одну
из этих категорий. Вряд ли кто-нибудь станет утверждать, что
поэзия Цветаевой оставалась малоизвестной, потому что была
чересчур сложна по форме. Многие стихи Александра Блока, не
говоря уже о Пастернаке, куда труднее для восприятия.
Стихи Цветаевой эмоциональны, она быстро уводит читате­
ля в мир своих ритмов, образов, слов. Она любила музыку и
умела ворожить словами, как слагатели древних заговоров. Од­
но слово неожиданно, неоспоримо точно приводит другое:
Как живётся вам, хлопочется,
Ёжится? Встаётся как?
С пошлиной бессмертной пошлости
Как справляетесь, бедняк?
Приведу два отрывка из стихотворений, чтобы показать, на­
сколько ясна поэзия Цветаевой. Из стихотворения, написанно­
го в 1916 году:
Настанет день — печальный, говорят, —
Отцарствуют, отплачут, отгорят,
Остужены чужими пятаками,
Мои глаза, подвижные, как пламя.
По улицам оставленной Москвы
Поеду я, и побредёте вы,
71
И не один дорогою отстанет,
И первый ком о крышку гроба грянет,
И наконец-то будет разрешён
Себялюбивый, одинокий сон.
Из стихотворения 1920 года:
Писала я на аспидной доске,
И на листочках вееров поблёклых,
И на речном, и на морском песке,
Коньками по льду и кольцом на стёклах, —
На собственной руке и на стволах
Берёзовых, — и чтобы всем понятней —
На облаках, и на морских валах,
И на стенах чердачной голубятни.
Как я хотела, чтобы каждый цвёл
В веках со мной. Под пальцами моими.
И как потом, склонивши лоб на стол,
Крест-накрест перечёркивала имя.

Нет, нельзя объяснить «непонятностью» судьбу стихов Цве­


таевой. Современники попросту не знали этих стихов. Книги
выходили в крохотных тиражах. Так, например, сборник «Вёр­
сты» был издан в Москве в 1921 году в количестве одной тыся­
чи экземпляров. Потом Цветаева жила за границей, изредка пе­
чатала стихи в журналах или альманахах, которые мало кто
читал. <...>
Конечно, Цветаева не стремилась к славе, она писала: «Рус­
ский стремление к прижизненной славе считает презренным
или смешным». Но Цветаева сделала всё, чтобы способствовать
своей безвестности. Одни скажут — от гордости, другие попра­
вят — от той чрезмерной чувствительности, которая присуща
поэтам. Вероятно, от того и от другого, а пуще всего от своеоб­
разности своих восприятий. Одиночество, вернее сказать, от­
торжение, всю жизнь висело над ней, как проклятье, но это про­
клятье она старалась выдать не только другим — самой себе за
высшее благо. В любой среде она чувствовала себя изгнанни­
ком, изгоем. Вспоминая о российской спеси, она писала: «Какой
поэт из бывших и сущих не негр?» В «Поэме конца» она сравни­
вает жизнь с гетто. Её мир ей казался островом, а для других она
слишком часто была островитянкой.
72
Её одиночество никак нельзя приписать тому культу «башни
из слоновой кости», который был ещё достаточно распростра­
нён в годы, когда Цветаева входила в русскую поэзию. Брюсов
писал:
Быть может, всё в жизни лишь средство
Для яркопевучих стихов,
И ты с беспечального детства
Ищи сочетания слов.

Эти советы возмущали Цветаеву, она отвечала: «Слов вместо


смыслов, рифм вместо чувств?.. Точно слова из слов, рифмы из
рифм, стихи из стихов рождаются...» Она хотела быть с людьми
и не могла.
Что же мне делать, слепцу и пасынку,
В мире, где каждый и отч и зряч.
Где по анафемам, как по насыпям,
Страсти, где насморком
Назван плач.
Одиночество её давило. Одиночество (а не эгоцентризм) по­
могло ей написать много прекрасных стихов о человеческом
несчастье. И одиночество привело её к самоубийству.
Были поэты, которых увлекал романтизм первой половины
XIX века не как литературная школа, а как некоторая умона-
строенность: они подражали скорее Чайльд-Гарольду, чем Бай­
рону, скорее Печорину, чем Лермонтову. Марина Цветаева ни­
когда не старалась загримироваться под героев романтической
эпохи: своим одиночеством, своими противоречиями, своими
блужданиями она была им сродни. Различные строительные ма­
териалы, будь то дерево или мрамор, гранит или железобетон,
связаны с меняющимися стилями архитектуры, и стили опреде­
ляются временем. Цветаева родилась не в 1792 году, как Шелли,
но ровно сто лет спустя...
В одном стихотворении Цветаева говорит о своих двух баб­
ках: одна была простой русской женщиной, сельской попадьёй,
другая — высокомерной польской панной. Марина Цветаева
совмещала в себе старомодную учтивость и бунтарство, пиетет
перед гармонией и любовь к душевному косноязычию, предель­
ную гордость и предельную простоту. Её жизнь была клубком
прозрений и ошибок. Она писала: «Я все вещи своей жизни по­

73
любила прощанием, а не встречей, разрывом, а не слиянием». Это
не программа, не утверждение какой-то философии пессимизма,
а просто исповедь. Если уж говорить о мироощущении, то Мари­
на Цветаева любила жизнь, утверждала её, но прожить, как ей хо­
телось, не сумела. В Москве она писала про Лорелей, про Париж,
про остров Святой Елены, а в Париже ей мерещились калужские
берёзы и печальный огонь бузины. Её восхищала вольница Сте­
пана Разина, но, встретившись с потомками своего любимого ге­
роя, она их не узнала. Всю свою жизнь она боролась с собой. Она
писала пьесу о сердцееде Казанове, чтобы показаться если не дру­
гим, то себе спокойной, даже весёлой. Е[о Казанова был случай­
ным гостем на час. Она слишком хорошо знала другое:

О, вопль женщин всех времён:


«Мой милый, что тебе я сделала?»
Она писала о стрельцах, о царевне Софии, о русской Вандее.
Было это от мятежного её духа, а вовсе не от тоски по порядку.
Она говорила сыну:

Перестаньте справлять поминки


По эдему, в котором вас
Не было...
Но не было и Марины Цветаевой в мнимом эдеме. Прошлый
мир никогда для неё не был потерянным раем. Она признавалась:

..Я тоже любила смеяться,


Когда смеяться нельзя.
Она многое любила именно потому, что «нельзя». Она апло­
дировала не в тех местах, что её соседи, глядела одна на опустив­
шийся занавес, уходила во время действия из зрительного зала
и плакала в пустом коридоре.
История всех её влечений и увлечений — это длинный пере­
чень разрывов. Подобно Блоку она любила Германию — за Гёте,
за музыку, за старые липы. Во время Первой мировой войны, на­
перекор всему, она писала:
Германия, моё безумье!
Германия, моя любовь!
А четверть века спустя, когда германские фашисты вошли в
Прагу, слово «безумие» в устах Цветаевой приобрело иной смысл:
74
О, мания!
О, мумия!
Величия!
Сгоришь, Германия!
Безумие.
Безумие
Творишь.

В 1922 году Марина Цветаева уехала за границу. Она жила в


Берлине, в Праге, в Париже. В среде белой эмиграции она чув­
ствовала себя одинокой и чужой. В 1939 году она вернулась в
Москву. В 1941 году покончила жизнь самоубийством.
Два глубоких чувства она пронесла через всю свою сложную
и трудную жизнь: любовь к России и заворожённость искус­
ством. Эти два чувства были в ней слиты.
Когда я думаю о русском характере её поэзии, я меньше
всего обращаюсь к её сказкам или к тому, что она взяла от на­
родной песни. Внешние приметы как бы говорят о другом: о
знании и любви к самым различным сторонам — к древней
Греции, к Германии, к Франции. В отрочестве Цветаева увле­
клась «Орлёнком» и всей условной романтикой Ростана. По­
том её увлечения стали глубже: Гёте, «Гамлет», «Федра». Она
писала стихи по-французски и по-немецки. Однако повсюду,
кроме России, она чувствовала себя иностранкой. Всё в ней
было связано с родным пейзажем — от «жаркой рябины» мо­
лодости до последней кровавой бузины. Основными темами
её поэзии были любовь, смерть, искусство, и эти темы она ре­
шала по-русски верная не только традициям великих предше­
ственников, но и душевному складу своего народа. Любовь
для неё тот «поединок роковой», о котором говорил Тютчев.
Любовь — это либо разлука, либо мучительный разрыв. Цве­
таева писала о пушкинской Татьяне: «У кого из народов такая
любовная героиня: смелая и достойная, влюблённая и непре­
клонная, ясновидящая и любящая?» Она ненавидела замени­
телей любви:

Сколько их, сколько их ест из рук,


Белых и сизых!
Целые царства воруют вокруг
Уст твоих,
Низость!
75
О смерти она думала много, настойчиво, без страха, но и без
примирения. Была в ней языческая мудрость, не эллинская,
своя, русская:
...Паром в дыру ушла
Пресловутая ересь вздорная,
Именуемая душа.
Христианская немочь бледная.
Пар. Припарками обложить.
Да её никогда и не было.
Было тело, хотело жить.

Может быть, самыми прекрасными можно назвать стихи


Цветаевой об искусстве.
Она презирала стихотворцев-ремесленников, но твёрдо зна­
ла, что нет вдохновения без мастерства, и высоко ставила реме­
сло. Может быть, повторяя про себя стихи Каролины Павловой,
она назвала одну из своих книг «Ремесло». Минутами ей каза­
лось, что знанием законов сердца можно проверить всё, даже
тайну чувств.

Ищи себе доверчивых подруг,


Не выправивших чудо на число.
Я знаю, что Венера — дело рук,
Ремесленник, я знаю ремесло.

Её стихи, обращённые к письменному столу, — изумитель­


ная исповедь поэта:

Я знаю твои морщины, —


Изъяны, зубцы, рубцы —
Малейшую из зазубрин.
(Зубами — коль стих не шёл.)
Да, был человек влюблён,
И сей человек был — стол.

Она работала упорно, яростно — от утра до ночи и от вечера


до утра, работала с обострённой совестливостью, боясь отдаться
случайному сочетанию слов и проверяя вдохновение недо­
верьем взыскательного художника.
В русскую поэзию она принесла много нового: настойчивый
цикл образов, расходящийся от одного слова, как расходятся
76
круги по воде от брошенного камня, необычайно острое ощуще­
ние притяжений и отталкиваний слов, поспешность ритма, ко­
торые передаёт учащённое биение сердца, композицию стихо­
творений и поэм, похожую на спираль, — так, потрясённый
человек, как бы обрывая мысль, снова к ней возвращается, но не
к той самой, к смежной. Будучи часто не в ладах со своим веком,
Марина Цветаева много сделала для того, чтобы художественно
осмыслить чувства своих современников. Её поэзия — поэзия
открытий.
Когда я говорю, что темы России и искусства в творчестве
Марины Цветаевой были тесно сплетены, я прежде всего думаю
о том сложнейшем вопросе, над которым бились все русские пи­
сатели от Пушкина и Гоголя до наших современников, — о вза­
имосвязи между долгом и совестью. Я не вижу Бальзака, кото­
рый в смятении сжигает свою рукопись, Диккенса, который
уходит в ночь, обличив перед этим всё, чем он жил, Рильке, ко­
торый перед смертью пишет «Двенадцать».
Вся душевная гордость и неуступчивость Марины Цвета­
евой сказалась в её подходе к роли писателя. Она была взыска­
тельна к другим и себе, зачастую несправедлива в своих оцен­
ках, но никогда не равнодушна. Иногда, желая переспорить
эпоху, она закрывала двери и окна своего поэтического дома.
Было бы, однако, неправильным увидеть в этом эстетизм, прене­
брежение к жизни. В 1939 году, после того как фашисты испепе­
лили Испанию и вторглись в Чехословакию, Цветаева впервые
отшатнулась от радости бытия:

Отказываюсь быть
В бедламе нелюдей,
Отказываюсь жить.
С волками площадей
Отказываюсь выть.

Острова не оказалось, и жизнь Цветаевой трагически обор­


валась.
В те годы, когда она ещё противопоставляла поэзию бурям
века, как бы противореча себе, она восхищалась Маяковским.
Она спрашивала себя, что важнее — поэзия или творчество ре­
альной жизни, и отвечала: «За исключением дармоедов, во всех
их разновидностях — всё важнее нас» (поэтов). Одновременно,
вспоминая стихи Маяковского о поэте, наступившем на горло
77
песне, она называла служение поэта народу «подвигом» и гово­
рила о смерти Маяковского: «Прожил, как человек, и умер, как
поэт». О Марине Цветаевой можно сказать иначе: прожила, как
поэт, и умерла, как человек.
«Вечерний альбом» вышел в тот же год, что и моя первая
книга; помнится, Брюсов в одной статье писал о нас обоих. Всё
меньше становится людей моего поколения, которые знали Ма­
рину Ивановну Цветаеву в зените её поэтического сияния. Сей­
час ещё не время рассказать о её трудной жизни: она слишком
близка к нам. Но мне хочется сказать, что Цветаева была чело­
веком большой совести, жила чисто и благородно, почти всегда
в нужде, пренебрегая внешними благами существования, вдох­
новенная и в буднях, страстная в привязанностях и в нелюбви,
необычайно чувствительная. Можно ли упрекнуть её за эту обо­
стрённую чувствительность? Сердечная броня для писателя то
же, что слепота для живописца или глухота для композитора.
Может быть, именно в сердечной обнажённости, в уязвимости
объяснение трагических судеб многих и многих писателей...
У Марины Цветаевой была горделивая осанка, которая
смягчалась беспомощными близорукими глазами и доброй, до­
верчивой улыбкой, очень высокий лоб, коротко стриженные во­
лосы. Мне часто казалось, что, внимательно следя за нитью раз­
говора, она в то же время к чему-то прислушивается: её всегда
окружало, как облако, звучание стихов.
Иннокентий Анненский, стихи которого Цветаева любила,
писал:
Смычок всё понял, он затих.
А в скрипке это всё держалось...
И было мукою для них,
Что людям музыкой казалось.
Наконец-то выходит сборник стихов Марины Цветаевой.
Муки поэта уходят вместе с ним. Поэзия остаётся.
И.Г. Эренбург

,
Для вас любознательные Г

Воспоминания
Мне выпало счастье встретить и узнать Марину Ивановну и
подружиться с нею на самой заре юности, в 1918 году. Ей было
78
тогда 26—27 лет, мне 22—23 года: юношеская пора совпала с ран­
ней зарёй нашего общества и нашей поэзии. С того времени про­
шло без малого 50 лет, вся сознательная жизнь поколения.
Марина Цветаева — статная, широкоплечая женщина с ши­
роко расставленными серо-зелёными глазами. Её русые волосы
коротко острижены, высокий лоб спрятан под чёлку. Тёмно-си­
нее платье не модного, да и нестаромодного, а самого что ни на
есть простейшего покроя, напоминающего подрясник, туго стя­
нуто в талии широким женским ремнём. Через плечо перекину­
та жёлтая кожаная сумка вроде офицерской полевой или охот­
ничьего патронташа, — и в этой неженской сумке умещаются и
сотни две папирос, и клеёнчатая тетрадь со стихами. Куда бы ни
шла эта женщина, она кажется странницей, путешественницей.
Широкими мужскими шагами пересекает она Арбат и близле­
жащие переулки, выгребая правым плечом против ветра, дождя,
вьюги, — не то монастырская послушница, не то только что мо­
билизованная сестра милосердия. Всё её существо горит поэти­
ческим огнём, и он даёт знать о себе в первый же час знакомства.
Речь её быстра, точна, отчётлива. Любое случайное наблюде­
ние, любая шутка, ответ на любой вопрос сразу отливаются в лег­
ко найденные, счастливо отточенные слова и так же легко и непри­
нуждённо могут превратиться в стихотворную строку. Это значит,
что между нею деловой, обычной, будничной и ею же — поэтом
разницы нет, расстояние между обеими неуловимо и ничтожно.
Мы выходим в Борисоглебский переулок, ведущий от Соба­
чьей площади на Поварскую (Воровского) улицу. Из-за забора
свешиваются ветви мощного столетнего тополя. Это любимец
Марины, её товарищ и собеседник. Она живёт в двухэтажном
деревянном оштукатуренном доме. По деревянной лестнице мы
поднимаемся на второй этаж.
Первая комната совсем не женская — разве только на одной
из голых стен висит вверх колёсами старый велосипед в дере­
вянной раме. Вторая комната также пуста, но зато очень жилая.
Здесь на кроватках спят две дочки Марины Ивановны — стар­
шая четырёх лет Аля — Ариадна, и маленькая, полуторагодова­
лая, неизлечимо больная, вскоре погибшая.
По другой лестнице — половина или даже треть витка кру­
той спирали — мы поднялись на чердак. Под крышей — самый
обжитой угол жилища, её сон и бессонница, её гнездо. На стене
прибито чучело орла. Здесь всё сплошь затянуто коврами, даже
окно, так что и днём на столе должна гореть лампа. На тяжёлом

79
маленьком секретере — времён очаковских и покоренья Крыма —
множество старых книжек в иностранных кожаных переплётах:
Державин, Гёте, Лермонтов, Гюго, Мюссе...
С первого взгляда эта тесная мансарда показалась мне
чем-то вроде каюты на старинном паруснике, ныряющем вне
времени, вне географических координат где-то в мировом океа­
не. Хозяйка и её необычный облик усиливали это впечатление.
Несмотря на мебель, много повидавшую на своём веку в москов­
ском особняке, несмотря на окружавший нас густой быт време­
ни военного коммунизма, ощущение каюты было очень есте­
ственным, так что над крышей мерещился надетый парус, и
сквозь воображаемые плохо задраенные иллюминаторы к нам
проникали брызги летящего времени.
...Все было — и ужасающая нужда, и её безвыходность, и от­
сутствие известий о муже, находившемся далеко на Дону в бе­
лой армии. В тот или другой час жизни Марина рассказывала
бы об этом точно и гордо, не выдавая своих чувств, в какой-то
мере безучастно и отрешённо. Но ведь горе и беда <...> только
ещё резче дают знать о себе.
Итак, я впервые был у неё в тот поздний ночной час. И меж­
ду двумя ещё молодыми людьми возникла ещё не дружба, а од­
на только лёгкая и таинственная её возможность. Можно ска­
зать по-диккенсовски: у нас всё было впереди — у нас ничего не
было впереди.
Марина по природе и по призванию ночная птица, а сверх
того никакая не хозяйка. Домовитость, чувство оседлости, забо­
та о быте чужды и неприятны ей. К тому же <...> она ужасающе
бедна. На её рабочем столе появится чёрный, как дёготь, кофе,
согретый на керосинке, и чёрные солёные сухари: и снова мо­
сковский чердак превращался в корабельную каюту.
Это октябрь 18-го года. Все мы одинаково бедны и голодны,
как волки зимой, но мало от этого страдаем.
У Марины поразительное, только ей присущее свойство.
Если собеседник, недавний знакомый, показался ей заниматель­
ным, так или иначе заслужил её внимание, она сразу находит
для него определение — фантастическое, малодостоверное, но в
её глазах оно уже приобрело жизнь, а ей только того и нужно.
И тогда выходит, что такой-то в её глазах «молодой Державин»,
другой — «Казанова», третий — «Гоголь», а четвёртый —
«чёрт-дьявол» собственной персоной. На таком шатком, но для
неё достаточном основании выдумщица строит свою систему

складывающихся отношений, всю их фабулу. Марина верна ей —
себе на радость, товарищам — на поучение!
Марина была первым поэтом, которого я узнал лично и
близко. Мало того, первым поэтом, который во мне угадал со­
брата и поэта. Рядом с нею, восхищаясь ею, я всё-таки понял,
что не боги обжигают нашу глиняную утварь, что она <...> дело
рук человеческих, хоть и нелёгкое, но обыкновенное, по-своему
домашнее и хозяйственное.
П.Г. Антокольский

Вопросы и задания
1. Поэзия М.И. Цветаевой многими нитями связана с устным народ­
ным творчеством. Попытайтесь найти, вычленить эти связи. Какую
роль они играют в её стихах?
2*. Какое место темы истории и культуры занимают в творчестве
М.И. Цветаевой? Составьте список произведений по каждой из этих
тем на основе наиболее полного сборника произведений поэта (же­
лательно иметь сборник из «Большой серии Библиотеки поэта»),
3. Составьте тезисный план по теме «Родина в судьбе поэта».
4. Представьте, что вы редактор. Вам предстоит для библиотеки
школьника сделать подборку стихов М. Цветаевой о России. Обос­
нуйте принципы отбора и выполните эту работу.
5. Каковы наиболее яркие черты образа, созданного в воспомина­
ниях А. Эфрон, П. Антокольского, статье И. Эренбурга?
6. Подготовьте сценарий вечера, посвящённого одному из стихотво­
рений М. Цветаевой. Вы сделали свой выбор?

Книжная полка
В книгах и письмах талантливых современников Марины Цветаевой
есть строки, дающие представление о том, как было встречено её по­
явление в литературе. Найдите их и пополните свою книжную пол­
ку такими материалами. Пока же прочитайте высказывания
В.Я. Брюсова и А.А. Ахматовой.
81
Из статьи «Стихи 1911 года». Стихи Марины Цветаевой... всегда
отправляются от какого-нибудь реального факта, от чего-нибудь дей­
ствительно пережитого. Не боясь вводить в поэзию повседневность,
она берёт непосредственно черты жизни, и это придаёт её стихам жут­
кую интимность. Когда читаешь её книги, минутами становится нелов­
ко, словно заглянул нескромно через полузакрытое окно в чужую квар­
тиру и подсмотрел сцену, видеть которую не должны бы посторонние.
Однако эта непосредственность, привлекательная в более удачных пье­
сах, переходит на многих страницах толстого сборника в какую-то «до­
машность». Получаются уже не поэтические создания (плохие или хо­
рошие, другой вопрос), но просто страницы личного дневника, и
притом страницы довольно пресные. Последнее объясняется молодо­
стью автора, который несколько раз указывает на свой возраст.
...покуда
Вся жизнь как книга для меня, —
говорит в одном месте Марина Цветаева; в другом она свой стих опре­
деляет эпитетом «невзрослый»; ещё где-то прямо говорит о своих «во­
семнадцати годах». Эти признания обезоруживают критику. Но если в
следующих книгах г-жи Цветаевой вновь появятся те же её любимые
герои — мама, Володя, Серёжа, маленькая Аня, маленькая Валенька —
и те же любимые места действия — тёмная гостиная, растаявший ка­
ток, столовая четыре раза в день, оживлённый Арбат и т.п., мы будем
надеяться, что они станут синтетическими образами, символами об­
щечеловеческого, а не просто беглыми портретами родных и знакомых
и воспоминаниями о своей квартире. Мы будем также ждать, что поэт
найдёт в своей душе чувства более острые, чем те милые пустяки, ко­
торые занимают так много места в «Вечернем альбоме», и мысли более
нужные, чем повторения старой истины: «надменность фарисея нена­
вистна». Несомненно талантливая, Марина Цветаева может дать нам
настоящую поэзию интимной жизни и может, при той лёгкости, с ка­
кой она, как кажется, пишет стихи, растратить всё своё дарование на
ненужные, хотя бы и изящные безделушки.
В.Я. Брюсов

«Цветаева». Наша первая — и последняя двухдневная встреча про­


изошла в июне 1941 года на Большой Ордынке, 17, в квартире Ардо­
вых (день первый) и в Марьиной роще у Н.И. Харджиева (день вто­
рой, и последний). Страшно подумать, как бы описала эти встречи
сама Марина, если бы она осталась жива, а я бы умерла 31 августа 41г.
Это была бы «благоуханная легенда», как говорили наши деды. Мо­
жет быть, это было бы причитание по 25-летней любви, которая ока­
залась напрасной, но во всяком случае это было бы великолепно...
АЛ. Ахматова
НИКОЛАЙ
СТЕПАНОВИЧ
ГУМИЛЁВ
1886—1921

4 к
3 апреля 1886 года по старому стилю в Кронштадте в доме Гри­
горьевой по Екатерининской улице у А.И. и С.Я. Гумилёвых ро­
дился сын Николай.
Высочайшим приказом № 294 от 9 феврали 1887 года
С.Я. Гумилёв был произведён в статские советники и уволен по
болезни от службы «с мундиром и пенсионом».
К этому времени Гумилёвы присмотрели дом в Царском Се­
ле на улице Московской. Тогда многие отставные военные, как
представители обедневшей аристократии, селились со своими
семьями в этом уездном городке, представляя собой неопасную
лояльную прослойку общества, соседствующую с летней цар­
ской резиденцией, впрочем, отгороженную от неё невидимым,
но остро ощущаемым табу.
Мать Гумилёва рассказывала, что сын её, Николай, родился
маленьким и худеньким и до десятилетнего возраста был очень
слаб здоровьем. Страдал сильными головными болями. Доктор
Квицинский определил у него, по её выражению, «повышенную
деятельность мозга». Ребёнок необычайно быстро воспринимал
внешние явления, и наступившая вслед за тем реакция ослабля­
ла его так, что вызывала глубокий сон. Тяжко, например, дей­
ствовал на него уличный шум: грохот экипажей, конок, звонки
трамваев. И после прогулок, особенно городских, он чувствовал
себя совершенно больным. Чтобы облегчить его страдания, ему
постоянно закладывали в уши вату. Только позже, в Тифлисе, в
15-летнем возрасте головные боли и следовавшая за ними сон­
ливость прекратятся окончательно...
83
В 1890 году Гумилёвы купили усадьбу по Николаевской же­
лезной дороге — Поповку. Усадьба была небольшой: два дома,
флигель, пруд и вокруг него парк. Парк обрамлялся хвойным
лесом.
Не в одном стихотворении Гумилев обращается к своему
детству. И строфа:

Цветы, что я рвал ребёнком


В зелёном драконьем болоте,
Живые, на стебле тонком,
О, где вы теперь цветёте? —
«Какая странная нега...», 1916

по словам Ахматовой, — о Поповке. В течение десяти лет Гуми­


лёвы проводили в Поповке сначала только летние месяцы, а по­
том, с поступлением детей в гимназию, и зимние каникулы. Ле­
том всей семьёй играли в саду, гуляли в парке, купались в пруду,
зимой катались с гор на санках, строили катки, чистили от сне­
га дорожки для прогулок, лепили снежные городки. Вечерами
читали вслух. На шестом году Коля выучился читать.
Первые попытки литературного творчества относятся имен­
но к этому времени. Мальчик сочинял басни, хотя и не умел ещё
их записывать. Потом научился писать, стал сочинять и стихи.
...Весною 1898 года Гумилёв выдержал экзамен в приготови­
тельный класс Царскосельской гимназии... Перед экзаменами
сомневался в своих познаниях и делился по секрету сомнениями с
гувернанткой. Однако на экзаменах отвечал совершенно спокой­
но, без всякого волнения, а оказалось, что он всё хорошо знает.
Занятия в гимназии всё же утомляли мальчика. Иногда он
засиживался до одиннадцати ночи за списыванием с книги и
выучиванием наизусть тропарей. В конце осени заболел брон­
хитом... Тогда родители взяли сына из гимназии и пригласили
домашнего учителя. Мальчик стал заниматься дома под руко­
водством студента физико-математического факультета Багра-
пия Ивановича Газалова. Студент остался с воспитанником и
летом.
...Всю зиму Баграпий Иванович готовил Гумилёва к вступи­
тельным экзаменам в гимназию знаменитого педагога Гуревича.
Мальчик увлёкся зоологией и географией. Дома развёл раз­
ных животных — морских свинок, белых мышей, птиц, белку.
Студент подарил ему книгу с надписью: «Будущему зоологу», и
84
в шутку называл его Лобачевским. А когда дома читали описа­
ние какого-нибудь путешествия, Гумилёв всегда следил по кар­
те за маршрутом путешественников.
...Гумилёв начал занятия во втором классе гимназии Гуреви­
ча, начал, как всегда, равнодушно-спокойно. Зато увлёк оловян­
ными солдатиками своих сверстников. Устраивались пример­
ные сражения, в которых каждый гимназист выставлял целую
армию солдатиков.
...При всех своих увлечениях мальчик много читал. Прочёл
всё, что было дома и у друзей. Тогда родители договорились со
знакомым букинистом. И Гумилёв смог познакомиться с романа­
ми Майна Рида, Жюля Верна, Фенимора Купера, Гюстава Эмара.
Любимыми книгами стали «Дети капитана Гранта», «Путеше­
ствие капитана Гаттераса». Его комната, хотя и более просторная,
чем в прежней квартире, вся увешанная рисунками, переполня­
лась животными, оловянными солдатиками и книгами, книгами...
Приключенческая литература, наверное, оказала своё влия­
ние на вкусы и мечты мальчика. Он постоянно говорил об Испа­
нии и Китае, об Индии и Африке и писал стихи и прозу. Но, на­
верное, и рассказы отца о его плаваниях по морям-океанам
наложили свой отпечаток.
Кроме того, дядя Гумилёва — контр-адмирал — рассказывал
военные истории о Колином прапрадеде Иване Яковлевиче Ми­
люкове, участнике осады и штурма Очакова при Потёмкине, и не
менее впечатляющие истории о прадеде Коли по другой, мате­
ринской, линии Якове Алексеевиче Викторове: тот участвовал в
сражении под Аустерлицем, был доставлен своим денщиком в
Россию и, лишившийся зрения, дожил до ста с лишним лет...
...Один из гимназических товарищей — Л. Алеман — расска­
зывал, что комната Гумилёва в Петербурге была загромождена
картонными латами, оружием, шлемами и разными другими
доспехами. И всё росла его любовь к животным. Пробудившая­
ся в раннем детстве, она жила в нём всегда. Попугаи, собаки,
тритоны были постоянными обитателями в доме Гумилёва.
1900 год. У старшего брата обнаружился туберкулёз, и роди­
тели решили для укрепления здоровья детей перевезти их на
Кавказ, в Тифлис. Продали Поповку, оставили квартиру в Пе­
тербурге, продали всю обстановку. Отец поехал сначала в Сла-
вянск на лечение, потом в Тифлис...
...В связи с переездом Гумилёв поступил второй раз в четвёр­
тый класс, во 2-ю Тифлисскую гимназию. Поучился в ней пол­

85
года, а 5 января 1901 года родители перевели его в 1-ю Тифлис­
скую мужскую гимназию, находившуюся на Головинском прос­
пекте (ныне проспект Руставели). Она тогда считалась лучшей
гимназией в Тифлисе.
...В то время большая часть тифлисской молодёжи была на­
строена революционно. И там, под влиянием товарищей, в осо­
бенности одного из братьев Легранов, который снабжал полити­
ческой информацией своих друзей, Гумилёв увлёкся — как он
всегда быстро чем-нибудь увлекался — на этот раз политикой.
Начал изучать «Капитал» Маркса. И летом на каникулах, в Бе­
рёзках, между тренировками в верховой езде и чтением левой
политической литературы, стал вести агитацию среди рабочих
посёлка, а так как с детства воспитывал в себе необходимость
учить, поражать, вести за собой, сплачивать вокруг себя едино­
мышленников, словом — лидерствовать, то и с рабочими-мель-
никами это удалось. Естественно, это вызвало серьёзные непри­
ятности со стороны губернских властей, и гимназисту пришлось
даже покинуть Берёзки.
Увлечение политикой оказалось неглубоким. Гумилёв ни­
когда больше к политике не возвращался и не стремился в неё
вникать. Но когда началась русско-японская война, он решил,
как гражданин и патриот России, непременно ехать добро­
вольцем на фронт. Родным и друзьям с трудом удалось его
отговорить.
Не использовав летний отдых до конца, Гумилёв с матерью и
сестрой выехал в Царское Село.
В Царском Селе Гумилёвы сняли квартиру — на углу
Оранжерейной и Средней улиц. Одну из комнат Николай пре­
вратил в «морское дно» — выкрасил стены под цвет морской
воды, нарисовал на них русалок, рыб, разных морских чудищ,
подводные растения, посреди комнаты устроил фонтан, обло­
жил его диковинными раковинами и камнями.
Директор Императорской Николаевской царскосельской
гимназии И.Ф. Анненский вакансий для экстернов1 не имел, и
11 июля 1903 года Николай Гумилёв был определён интерном2,
однако с разрешением ему, в виде исключения, жить дома.

1 Экстерн — ученик закрытого учебного заведения, живущий на частной


квартире, не в интернате.
2 Интерн — ученик, воспитывающийся в закрытом учебном заведении и

живущий в интернате.

86
24 декабря 1903 года общие друзья познакомили Гумилёва с
гимназисткой Анной Горенко, будущим поэтом Анной
Ахматовой. Потом они встретились на катке. Некоторые стихи и
поэмы Гумилёва этого периода были посвящены Ане Горенко и
позже вошли в его первый сборник «Путь конквистадоров». На
экземпляре сборника, подаренного Ахматовой П.Н. Лукницкому,
они помечены её рукою - «мне».
На Пасху 1904 года Гумилёвы в своём доме давали бал, на
котором в числе гостей первый раз была Аня Горенко. С этой
весны начались их регулярные встречи.
С осени родители одноклассника Гумилёва — Дмитрия
Коковцева, писавшего стихи, — стали устраивать литературные
«воскресенья» в своём доме на Магазейной улице. На вечерах
бывали И.Ф. Анненский, поскольку хозяин дома А.Д. Коковцев
был учителем в гимназии, ещё гимназические учителя — Е.М. и
A. М. Мухины, В.Е. Максимов-Евгеньев (литературовед, специа­
лист по Некрасову), М.О. Меньшиков (публицист), М.И. Туган-
Барановский (историк-экономист), К. Случевский (поэт),
B. Микулич (псевдоним писательницы Л.И. Веселитской) и дру­
гие. Гумилёв бывал на этих «воскресеньях», несколько раз высту­
пал с чтением своих стихов и выдерживал яростные нападки со
стороны некоторых из присутствующих. Особенно его критико­
вал молодой хозяин дома...
Гумилёв остро реагировал на непонимание, на литературный
«застой», на творческую «беспросветность» царскосёлов. Он, к
этому времени проштудировав русских модернистов, ушёл
далеко вперёд в своих вкусах и ощущениях от некоторых цар­
скосельских рутинёров. А И.Ф. Анненский был для него, гимна­
зиста, тогда ещё недостижим.
В октябре 1905 года вышел первый сборник стихов Гумилёва
«Путь конквистадоров». В ноябре В. Брюсов опубликовал в
«Весах» рецензию на этот сборник. Рецензия строгая. Тем не
менее в ней было и поощрение поэта: «...в книге есть и несколь­
ко прекрасных стихов, действительно удачных образов.
Предположим, что она только „путь” нового конквистадора и
что его победы и завоевания — впереди».
Гумилёв ни разу не переиздал первую книгу. Он начал свой
поэтический «счёт для всех» книгой «Романтические цветы»,
изданной в Париже в 1908 году.
1918 год был особенно плодотворным для Гумилёва. По вос­
поминаниям А.А. Ахматовой, этот год был для него «годом воз­

87
вращения к литературе. Он надолго от неё был оторван войной, и
ему казалось, что вот теперь всё для него идёт по-старому, что он
может работать так, как хочет — революции он ещё не чувствовал,
она ещё не отразилась на нём». 28 июня 1918 года вышел из печа­
ти «Мик», 11 июля — «Костёр», 13 июля — «Фарфоровый павиль­
он». Были переизданы «Жемчуга» и «Романтические цветы»...
В конце лета Гумилёв стал членом редакционной коллегии
нового издательства «Всемирная литература» под руководством
Горького и принял участие во всей организационной работе,
выработке плана изданий, а впоследствии — во всей текущей
работе издательства.
В течение трёх лет (1918—1921) Гумилёв работал в издатель­
стве, заведовал отделом французской литературы одновременно
с Блоком, ведущим немецкий отдел, был редактором перевод­
ной литературы.
Кроме того, Горький ввёл Гумилёва в комиссию по «инсце­
нировкам истории культуры», которую он сам возглавлял.
В Петрограде открылся первый Детский театр, назывался он
«Коммунальный». Первая пьеса, которая была поставлена в
нём, — пьеса Гумилёва «Дерево превращений». Она шла в теат­
ре несколько раз.
В начале 1921 года Гумилёва выбрали председателем
Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов. Поэт
принимал самое деятельное участие в работе союза, стремился к
улучшению правового и материального положения его членов,
добывал для них от распределяющих органов продовольствие,
дрова, одежду, отстаивал их квартирные и имущественные
права, давал членам союза командировки в провинцию и т.д.
Вместе с тем старался использовать все скудные возможно­
сти, чтобы выявить художественные силы союза, устраивал
литературные вечера, содействовал печатанию стихотворений.
Вопрос «как выжить?» Гумилёв решил для себя однозначно:
работать. При всех бедах и невзгодах спасает одно — работа.
Искусству нет дела до того, какой флаг развевается на
Петропавловской крепости. До тех пор, пока человек чувствует
в себе силы смотреть на мир и удивляться ему, до тех пор, пока
желанье творчества есть в душе его, — он жив.
По воспоминаниям современников, Гумилёв был человеком
добрым, простым, преданным в дружбе товарищем. Но когда
надо было отстаивать свои взгляды на искусство, он становился
непримирим. Его умение не робеть перед несчастиями и бедами
88
было поразительным. Казалось, мир рушится, всё привычное —
гибнет, но нет в Гумилёве растерянности, нет паники... Только
спокойствие. Он не терял способности трезво размышлять даже
в самые трудные минуты, он считал уныние самым тяжким гре­
хом — нельзя опускаться, унижаться до отчаянья. Свято верил,
что литература есть целый мир, управляемый законами, равно­
ценными законам жизни, и он чувствовал себя не только граж­
данином этого мира, но и его законодателем.
Гумилёв не замечал борьбы партий, классов, мировоззрений,
для него искусство — вне общественных бурь и страстей, поли­
тика губит искусство, и его надо от политики уберечь... не толь­
ко злоба против добра, но и злоба против зла разрушает духов­
ный мир человека; на свете — все очень просто и очень сложно:
память есть таинственно раскрывающаяся внутренняя связь
истории духа с историей мира. История мира есть лишь симво­
лика первоначальной истории человеческого духа.

Н.С. Гумилёв был обвинён в участии в контрреволюционном


заговоре, и 25 августа 1921 года, тридцати пяти лет от роду, в
расцвете жизни и таланта, расстрелян...
По В.К. Лукницкой

В МИРЕ ХУДОЖЕСТВЕННОГО СЛОВА Н.С. ГУМИЛЁВА

Звёздная вспышка
(Поэтический мир Н.С. Гумилёва)
Среди образов, объединявших поэзию Гумилёва и его непосред­
ственных предшественников-символистов, особенно заметны
астральные, космические — звёзды, планеты и их «сад» (иногда
«зоологический» — сад «небесных зверей», как они названы в
прозе Гумилёва), Млечный Путь, кометы то и дело возникают в
его стихах. Поэтическая судьба Гумилёва напоминает взрыв
звезды, перед своим уничтожением внезапно ярко вспыхнувшей
и пославшей поток света в окружающие её пространства. <...>
Предложенное сравнение со вспыхнувшей звездой не лестно
для раннего Гумилёва, в чьих сборниках мы найдём только мате­
риал для того, что потом взорвётся.
Поясню свою мысль сопоставлением. Мне всегда казалось,
что Лермонтову мешают многотомные издания, включающие
всё написанное им, начиная с детства. Слишком резко (и об
этом хорошо сказал тот же Гумилёв в одной из статей) проходит
89
грань, отделяющая Лермонтова-романтика с отдельными дости­
жениями («По небу полуночи») от его лучших последних стихов.
Этот рубеж полностью изолирует вершинные предсмертные взлё­
ты ото всего, что было до них. Взлёт оттого и взлёт, что его нельзя
предвидеть. Возможно, что он и подготовлен предшествующим,
но нам бросается в глаза прежде всего различие. Так и у Гумилёва.
Многие теперь согласятся с тем, что «Огненный столп» и непо­
средственно примыкающие по времени написания и по духу к это­
му сборнику стихи неизмеримо выше всего предшествующего.
<•••> В чём секрет поздних стихов Гумилёва? Они отличаются
необычайной мощью, притом такой, которая смещает все привыч­
ные представления и внутри каждого стихотворения. <...>
Стихотворение «Заблудившийся трамвай» (1921) начинается
на «улице незнакомой», откуда «трамвай по трём мостам» уносит
поэта «через Неву, через Нил и Сену» после того, как идущие на
нём «обогнули стену» и «проскочили сквозь рощу пальм». Смеще­
ние и соединение всех земных мест, когда-либо увиденных поэ­
том, сопровождается таким же смещением времён: стихотворение
оттого и называется «Заблудившийся трамвай», что трамвай в нём
«заблудился в бездне времён». До того как Гумилёв увидел заблу­
дившийся в «бездне времён» трамвай, он в стихотворении «Сток­
гольм» (вошедшем в «Костёр») писал о себе самом:
И понял, что я заблудился навеки
В слепых переходах пространств и времён
(вариант: «В глухих коридорах пространств и времён»). Лучше
всего это смещение пространственно-временных представлений
видно в строфе «Заблудившегося трамвая», где возникают со­
бытия недавнего прошлого:
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно, тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Ещё заметнее смещение и временных, и причинно-след­
ственных отношений в конце стихотворения, где автор и его лю­
бимая неожиданно переносятся в XVIII век:
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шёл представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
90
Давно предположено, что в Машеньке, к которой как к лю­
бимой автор обращается в «Заблудившемся трамвае», можно
увидеть воспоминание о героине «Капитанской дочки». Но фа­
була изменена: с Императрицей у Гумилёва встречается автор, а
не Машенька, и после этой встречи им больше не суждено уви­
деть друг друга. Напротив, Императрица естественно вызывает
образ «Медного всадника», ею поставленного, и по простран­
ственной смежности с ним — твердыню Исаакия, где автор дол­
жен отслужить молебен о здравии Машеньки, в смерти которой
перед тем сомневался:
Где теперь твой голос и тело?
Может ли быть, что ты умерла!
На вопрос: «Где я?» — сердце поэта отвечает переиначенной
ссылкой на поиски Индии Духа у немецких романтиков, Шле-
геля и Гейне (вспомним вопрос последнего: «Мы искали Индию
физическую и нашли Америку; теперь мы ищем духовную Ин­
дию, и что мы найдём?»).
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце моё стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?
Две строфы, следующие за этим вопросом, относятся не к
прошлому, а к будущему. Они представляют собой мрачное ме­
тафорическое предвидение смерти поэта:
Вывеска... кровью налитые буквы
Гласят — зелёная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мёртвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом, как вымя,


Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, на ящике скользком, на самом дне.

Сколько можно судить по напечатанной в 1916 году прозе


Гумилёва «Африканская охота (Из путевого дневника)», образ
своей головы, отрубленной палачом по причинам политиче­
ским, привиделся ему ещё в Африке после охоты: «Ночью мне
91
приснилось, что за участие в каком-то абиссинском дворцовом
перевороте мне отрубили голову, и я, истекая кровью, аплоди­
рую умению палача и радуюсь, как всё это просто, хорошо и сов­
сем не больно». Этот пригрезившийся в кошмарном сне образ,
навязчиво повторяющийся в «Заблудившемся трамвае», помно­
жен на отсутствие овощей (примета времени), вместо которых в
зелёной лавке продают мёртвые головы.
<•••> Предвидение собственной смерти в «Заблудившемся
трамвае», где он собирается отслужить в Исаакиевском соборе
панихиду по себе, сопровождается удивительным открытием:

Понял теперь я: наша свобода —


Только оттуда бьющий свет.
Вяч. Вс. Иванов'

,
Для вас любознательные
Из воспоминаний о Н. Гумилёве И.В. Одоевцевой
На лекции в Тенишевском училище
...В будущую пятницу лекция Гумилёва. Стихов Гумилёва до
поступления в «Живое слово»1 2 я не знала, а те, что знала, мне не
нравились.
Я любила Блока, Бальмонта, Ахматову.
0 том, что Гумилёв был мужем Ахматовой, я узнала только в
«Живом слове».
...Первая лекция Гумилёва в Тенишевском училище была
назначена в пять.
Но я пришла уже за час, занять место поближе.
Зал понемногу наполняется разношёрстной толпой. Состав
аудитории первых лекций был совсем иной, чем впоследствии.
Преобладали слушатели почтенного и даже чрезвычайно поч­
тенного возраста. Какие-то дамы, какие-то бородатые интелли­
генты, вперемежку с пролетариями в красных галстуках. Все
1 Иванов Вячеслав Всеволодович (1866—1949) — русский литературовед,

переводчик. Почётный член Американского лингвистического общества.


2 «Живое слово» — имеется в виду Институт живого слова, открывшийся

в Петрограде в 1918 году. Его основатель и директор Всеволод Николаевич


Генгросс-Всеволодский (1882—1962), советский театровед, доктор искусство­
ведения, профессор.
92
они вскоре же отпали и, не получив, должно быть, в «Живом
слове» того, что искали — перешли на другие курсы.
Курсов в те времена было великое множество — от пере­
плётных и куроводства до изучения египетских и санскритских
надписей. Учиться — и даром — можно было всему, что только
пожелаешь.
Пробило пять часов. Потом четверть и половину шестого.
Аудитория начала проявлять несомненные «признаки нетерпе­
ния» — кашлять и стучать ногами.
Всеволодский уже два раза выскакивал на эстраду объя­
влять, что лекция состоится, непременно состоится:
— Николай Степанович Гумилёв уже вышел из дома и сей­
час, сейчас будет. Не расходитесь! Здесь вы сидите в тепле.
Здесь светло и тепло. И уютно. А на улице холод и ветер, и
дождь. Чёрт знает что творится на улице. И дома ведь у вас то­
же не топлено и нет света. Одни коптилки, — убедительно уго­
варивал он. — Не расходитесь!
...И Гумилёв действительно явился. Именно «явился», а не
пришёл. Это было странное явление. В нём было что-то те­
атральное, даже что-то оккультное1. Или, вернее, это было явле­
ние существа с другой планеты. И это все почувствовали —
удивлённый шёпот прокатился по рядам.
И смолк.
На эстраде, выскользнув из боковой дверцы, стоял Гумилёв.
Высокий, узкоплечий, в оленьей дохе с белым рисунком по по­
долу, колыхавшейся вокруг его длинных худых ног. Ушастая
оленья шапка и пёстрый африканский портфель придавали ему
ещё более необыкновенный вид.
Он стоял неподвижно, глядя прямо перед собой. С минуту?
Может быть, больше, может быть, меньше... Потом двинулся к
лекторскому столику у самой рампы, сел, аккуратно положил на
стол свой пёстрый портфель и только тогда обеими руками снял
с головы — как митру — свою оленью ушастую шапку и водру­
зил её на портфель.
Все это он проделал медленно, очень медленно, с явным рас­
чётом на эффект.
— Господа, — начал он гулким, уходящим в небо голосом, —
я предполагаю, что большинство из вас поэты. Или, вернее, счи­

' Оккультный — таинственный. В различных мистических учениях —


необъяснимый посредством законов опыта и положительного знания.

93
тают себя поэтами. Но я боюсь, что, прослушав мою лекцию, вы
сильно поколеблетесь в этой своей уверенности.
Поэзия совсем не то, что вы думаете, что вы пишете и счита­
ете стихами, вряд ли имеет к ней хоть отдалённое отношение.
Поэзия такая же наука, как, скажем, математика. Не только
нельзя (за редчайшим исключением гениев, которые, конечно,
не в счёт) стать поэтом, не изучив её, но нельзя даже быть пони­
мающим читателем, умеющим ценить стихи.
Гумилёв говорит торжественно, плавно и безапелляционно.
Я с недоверием и недоумением слушаю и смотрю на него.
Так вот он какой. А я и не знала, что поэт может быть так не­
похож на поэта. Блок — его портрет висит в моей комнате — та­
кой, каким и должен быть поэт. И Лермонтов и Ахматова...
Мне трудно сосредоточиться на сложной теории поэзии, раз­
виваемой Гумилёвым. Слова скользят мимо моего сознания,
разбиваются на звуки.
И не значат ничего...
Так вот он какой — Гумилёв! Трудно представить себе более
некрасивого, более особенного человека... В улыбке его что-то
жалкое и в то же время лукавое. Что-то азиатское. От «идола ме­
таллического», с которым он сравнивал себя в стихах:
Я злюсь как идол металлический
Среди фарфоровых игрушек.
Но улыбку его я увидела гораздо позже. В тот день он ни ра­
зу не улыбнулся.
Хотя на «идола металлического» он всё же и сейчас похож...
Он сидит чересчур прямо, высоко подняв голову. Узкие руки с
длинными ровными пальцами, похожими на бамбуковые палоч­
ки, скрещены на столе. Одна нога заброшена на другую. Он со­
храняет полную неподвижность. Он, кажется, даже не мигает.
Только бледные губы шевелятся на его застывшем лице.
И вдруг он резко меняет позу. Вытягивает левую руку впе­
рёд. Прямо на слушателей.
— Что это он свою дырявую подмётку нам в нос тычет? Бе­
зобразие! — шепчет мой сосед-студент.
Я шикаю на него.
Но подмётка действительно дырявая. Дырка не посередине,
а с краю. И полкаблука сбито, как ножом срезано. Значит, у Гу­
милёва неправильная, косолапая походка. И это тоже совсем не
идёт поэту.
94
Он продолжает торжественно и многословно говорить.
Я продолжаю, не отрываясь, смотреть на него.
И мне понемногу начинает казаться, что его косые плоские
глаза светятся особым таинственным светом.
Я понимаю, что это о нём, конечно, о нём Ахматова писала:

И загадочных, тёмных ликов


На меня поглядели очи...

Ведь она была его женой. Она была влюблена в него. И вот
уже я вижу совсем другого Гумилёва. Пусть некрасивого, но
очаровательного. У него действительно иконописное лицо —
плоское, как на старинных иконах, и такой же двоящийся за­
гадочный взгляд. Раз он был мужем Ахматовой, он, может
быть, всё-таки «похож на поэта»? Только я сразу не умею раз­
глядеть.
Гумилёв кончил. Он, подняв голову, выжидательно огляды­
вает аудиторию.
—Ждёт, чтоб ему аплодировали, — шепчет мой сосед-студент.
— Может быть, кому угодно задать мне вопрос? — снова раз­
даётся гулкий, торжественный голос.
В ответ молчание. Долго длящееся молчание. Ясно, спраши­
вать не о чем.
И вдруг из задних рядов звенящий, насмешливо-дерзкий
вопрос:
— А где всю эту мудрость можно прочесть?
Гумилёв опускает тяжёлые веки и задумывается, затем, буд­
то всесторонне обдумав ответ, важно произносит:
— Прочесть этой «премудрости» нигде нельзя. Но чтобы
подготовиться к пониманию этой, как вы изволите выражаться,
премудрости, советую вам прочесть одиннадцать книг натурфи­
лософии Кара.
Мой сосед-студент возмущённо фыркает.
— Натурфилософия-то тут при чём?
Но ответ Гумилёва произвёл желаемое впечатление. Никто
больше не осмелился задать вопрос.
Гумилёв, выждав немного, молча встаёт и, стоя лицом к зри­
телям, обеими руками возлагает себе на голову, как корону, оле­
нью шапку. Потом поворачивается и медленно берёт со стола
свой пёстрый африканский портфель и медленно шествует к бо­
ковой дверце.

95
Теперь я вижу, что походка у него действительно косолапая,
но это не мешает её торжественности.
...Много месяцев спустя, когда я уже стала «Одоевцева, моя
ученица», как Гумилёв с гордостью называл меня, он со смехом
признался мне, каким страданием была для него эта первая в его
жизни злосчастная лекция.
— Что это было! Ах, Господи, что это было! Луначарский
предложил мне читать курс поэзии и вести практические за­
нятия в «Живом слове». Я сейчас же с радостью согласился,
ещё бы! Исполнилась моя давнишняя мечта — формировать
не только настоящих читателей, но, может быть, даже и на­
стоящих поэтов. Я вернулся в самом счастливом настроении.
Ночью, проснувшись, я вдруг увидел себя на эстраде — все эти
глядящие на меня глаза, все эти слушающие меня уши — и по­
холодел от страха. Трудно поверить, а правда. Так до утра и не
заснул.
С этой ночи меня стала мучить бессонница. Если бы вы толь­
ко знали, что я перенёс! Я был готов бежать к Луначарскому от­
казаться, объяснить, что ошибся, не могу... Но гордость удержи­
вала. За неделю до лекции я перестал есть. Я репетировал перед
зеркалом свою лекцию. Я её выучил наизусть.
В последние дни я молился, чтобы заболеть, сломать ногу,
чтобы сгорело Тенишевское училище — всё, всё, что угодно,
лишь бы избавиться от этого кошмара.
Я вышел из дома, как идут на казнь. Но войти в подъезд Те-
нишевского училища я не мог решиться. Всё ходил взад и впе­
рёд с сознанием, что гибну. Оттого так и опоздал.
На эстраде я от страха ничего не видел и не понимал. Я боял­
ся споткнуться, упасть или сесть мимо стула на пол. То-то была
картина!..
О, Господи, что это был за ужас! Когда я заговорил, стало
немного легче. Память не подвела меня. Но тут вдруг запрыгало
проклятое колено. Да как! всё сильнее и сильнее. Пришлось,
чтобы не дрыгало, вытянуть ногу вперёд. А подмётка у меня ды­
рявая. Ужас!
Не знаю, не помню, как я кончил. Я сознавал только, что я
навсегда опозорен. Я тут же решил, что завтра же уеду в Бежецк,
что в Петербурге после такого позора я оставаться не могу...
— Но у вас был такой невероятно самоуверенный, важный
тон и вид, — говорю я.
Гумилёв весь трясётся от смеха.
96
— Это я из чувства самосохранения перегнул палку. Как тот
чудак, который, помните:
На чердаке своём повесился
Из чувства самосохранения.
Нет, правда, все это больше всего походило на самоубийство.
Сплошная катастрофа. Самый страшный день в моей жизни...

Вопросы и задания
1. Вы познакомились с материалами к биографии Н.С. Гумилёва.
В сборнике стихотворений поэта найдите произведения, повествую­
щие о путешествии Гумилёва в Африку. Что стоит в центре этих сти­
хотворений: этнографические наблюдения, впечатления путеше­
ственника, эмоциональные переживания? Или ещё что-то, не
сформулированное в вопросе?
2. Подберите несколько особенно понравившихся вам стихотворе­
ний Н. Гумилёва о любви. Многие из них посвящены А. Ахматовой.
Проанализируйте одно из них.
3*. Прочитайте фрагмент статьи Н. Гумилёва «Наследие символизма
и акмеизм». Составьте тезисный план статьи. Сформулируйте вывод
о природе акмеизма. Выполнить эту задачу вам поможет статья об
акмеизме в «Краткой литературной энциклопедии» или другом фи­
лологическом справочнике.
4*. Прочитайте цикл стихотворений Н. Гумилёва «Капитаны». Опре­
делите тематику каждого из четырёх стихотворений цикла. Составь­
те словарь имён собственных, содержащихся в этих стихотворениях.
Попытайтесь обобщить результаты своих наблюдений — это помо­
жет вам доказательно рассуждать о художественных особенностях
цикла Гумилёва «Капитаны».

Книжная полка
Взаимопритяжение больших поэтов проявляется не только в обще­
нии, переписке, но и в творчестве. Часто поэты посвящают стихи то­
варищам по перу. Некоторые из них — отклик на конкретное собы­
тие, другие навеяны воспоминаниями о близком человеке... Но в
любом случае их реальное содержание шире и богаче прямых фактов
биографии, которыми они рождены.
Прочитайте стихи, посвящённые Н.С. Гумилёву, и его стихотворение,
посвящённое А. Ахматовой. Они обогатят ваши представления о поэте.

4—1484 97
А. А. АХМАТОВА

Столько просьб у любимой всегда!


У разлюбленной просьб не бывает.
Как я рада, что нынче вода
Под бесцветным ледком замирает.

И я стану — Христос, помоги! —


На покров этот, светлый и ломкий,
А ты письма мои береги,
Чтобы нас рассудили потомки,

Чтоб отчётливей и ясней


Ты был виден им, мудрый и смелый.
В биографии славной твоей
Разве можно оставить пробелы?

Слишком сладко земное питьё,


Слишком плотны любовные сети.
Пусть когда-нибудь имя моё
Прочитают в учебнике дети,

И, печальную повесть узнав,


Пусть они улыбнутся лукаво...
Мне любви и покоя не дав,
Подари меня горькою славой.
1913

О.Э. МАНДЕЛЬШТАМ

УМЫВАЛСЯ НОЧЬЮ НА ДВОРЕ

Умывался ночью на дворе —


Твердь сияла грубыми звездами.
Звёздный луч — как соль на топоре,
Стынет бочка с полными краями.
На замок закрыты ворота,
И земля по совести сурова, —
Чище правды свежего холста
Вряд ли где отыщется основа.

Тает в бочке, словно соль, звезда,


И вода студёная чернее,
Чище смерть, солёнее беда,
И земля правдивей и страшнее.

М.А. ВОЛОШИН

НА ДНЕ ПРЕИСПОДНЕЙ

С каждым днём всё диче и всё глуше


Мертвенная цепенеет ночь.
Смрадный ветр, как свечи, жизни тушит:
Ни позвать, ни крикнуть, ни помочь.

Тёмен жребий русского поэта:


Неисповедимый рок ведёт
Пушкина под дуло пистолета,
Достоевского на эшафот.

Может быть, такой же жребий выну,


Горькая детоубийца, — Русь!
И на дне твоих подвалов сгину
Иль в кровавой луже поскользнусь,
Но твоей Голгофы не покину,
От твоих могил не отрекусь.
Доконает голод или злоба,
Но судьбы не изберу иной:
Умирать, так умирать с тобой
И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!
1922

99
Н.С. ГУМИЛЁВ

ОНА

[А. Ахматовой]

Я знаю женщину: молчанье,


Усталость горькая от слов
Живёт в таинственном мерцанье
Её расширенных зрачков.

Её душа открыта жадно


Лишь медной музыке стиха,
Пред жизнью дольней и отрадной
Высокомерна и глуха.

Неслышный и неторопливый,
Так странно плавен шаг её,
Назвать нельзя её красивой,
Но в ней всё счастие моё.

Когда я жажду своеволий


И смел и горд — я к ней иду
Учиться мудрой сладкой боли
В её истоме и бреду.

Она светла в часы томлений


И держит молнии в руке,
И чётки сны её, как тени
На райском огненном песке.
1912
АННА
АНДРЕЕВНА
АХМАТОВА
1889—1966

КОРОТКО О СЕБЕ
Я родилась 11 (23) июня 1889 года под Одессой (Большой Фон­
тан). Мой отец был в то время отставной инженер-механик фло­
та. Годовалым ребёнком я была перевезена на север — в Царское
Село. Там я прожила до шестнадцати лет.
Мои первые воспоминания — царскосельские: зелёное, сы­
рое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, иппо­
дром, где скакали маленькие пёстрые лошадки, старый вокзал и
нечто другое, что вошло впоследствии в «Царскосельскую оду».
Каждое лето я проводила под Севастополем, на берегу Стре­
лецкой бухты, и там подружилась с морем. Самое сильное впе­
чатление этих лет — древний Херсонес, около которого мы жили.
Читать я училась по азбуке Льва Толстого. В пять лет, слу­
шая, как учительница занималась со старшими детьми, я тоже
начала говорить по-французски.
Первое стихотворение я написала, когда мне было одинна­
дцать лет. Стихи начались для меня не с Пушкина и Лермонто­
ва, а с Державина («На рождение порфирородного отрока») и
Некрасова («Мороз, Красный нос»). Эти вещи знала наизусть
моя мама.
Училась я в Царскосельской женской гимназии. Сначала
плохо, потом гораздо лучше, но всегда неохотно.
В 1905 году мои родители расстались, и мама с детьми уеха­
ла на юг. Мы целый год прожили в Евпатории, где я дома прохо­
дила курс предпоследнего класса гимназии, тосковала по Цар­
101
скому Селу и писала великое множество беспомощных стихов.
Отзвуки революции Пятого года глухо доходили до отрезанной
от мира Евпатории. Последний класс проходила в Киеве, в Фун-
дуклеевской гимназии, которую и окончила в 1907 году.
Я поступила на юридический факультет Высших женских
курсов в Киеве. Пока приходилось изучать историю права и осо­
бенно латынь, я была довольна; когда же пошли чисто юридиче­
ские предметы, я к курсам охладела.
В 1910 (25 апреля старого стиля) я вышла замуж за Н.С. Гу­
милёва, и мы поехали на месяц в Париж. <...>
Переехав в Петербург, я училась на высших историко-лите­
ратурных курсах Раева. В это время я уже писала стихи, вошед­
шие в мою первую книгу.
Когда мне показали корректуру «Кипарисового ларца» Ин­
нокентия Анненского, я была поражена и читала её, забыв всё на
свете.
В 1910 году явно обозначился кризис символизма, и начи­
нающие поэты уже не примыкали к этому течению. Одни шли в
футуризм, другие — в акмеизм. Вместе с моими товарищами по
Первому Цеху поэтов — Мандельштамом, Зенкевичем и Нарбу-
том — я сделалась акмеисткой.
Весну 1911 года я провела в Париже, где была свидетельницей
первых триумфов русского балета. В 1912 году проехала по Север­
ной Италии (Генуя, Пиза, Флоренция, Болонья, Падуя, Венеция).
Впечатление от итальянской живописи и архитектуры было
огромно: оно похоже на сновидение, которое помнишь всю жизнь.
В 1912 году вышел мой первый сборник стихов — «Вечер».
Напечатано было всего триста экземпляров. Критика отнеслась
к нему благосклонно.
1 октября 1912 года родился мой единственный сын Лев1.
В марте 1914 года вышла вторая книга — «Чётки». Жизни ей бы­
ло отпущено примерно шесть недель. В начале мая петербург­
ский сезон начал замирать, все понемногу разъезжались. На этот
раз расставание с Петербургом оказалось вечным. Мы вернулись
не в Петербург, а в Петроград, из XIX века сразу попали в XX, всё
стало иным, начиная с облика города. Казалось, маленькая кни­
га любовной лирики начинающего автора должна была потонуть
в мировых событиях. Время распорядилось иначе.

1 Гумилёв Лев Николаевич (1912—1992) — доктор исторических наук, про­


фессор, автор книг по истории России.

102
Каждое лето я проводила в бывшей Тверской губернии, в
пятнадцати верстах от Бежецка. Это неживописное место: рас­
паханные ровными квадратами на холмистой местности поля,
мельницы, трясины, осушённые болота, «воротца», хлеба, хле­
ба... Там я написала очень многие стихи «Чёток» и «Белой стаи».
«Белая стая» вышла в сентябре 1917 года.
К этой книге читатели и критика несправедливы. Почему-то
считается, что она имела меньше успеха, чем «Чётки». Этот
сборник появился при ещё более грозных обстоятельствах.
Транспорт замирал — книгу нельзя было послать даже в Москву,
она вся разошлась в Петрограде. Журналы закрывались, газеты
тоже. Поэтому в отличие от «Чёток» у «Белой стаи» не было
шумной прессы. Голод и разруха росли с каждым днём. Как ни
странно, ныне все эти обстоятельства не учитываются.
После Октябрьской революции я работала в библиотеке Аг­
рономического института. В 1921 году вышел сборник моих
стихов «Подорожник», в 1922 году — книга «Anno Domini».
Примерно с середины двадцатых годов я начала очень усер­
дно и с большим интересом заниматься архитектурой старого
Петербурга и изучением жизни и творчества Пушкина. Резуль­
татом моих Пушкинских штудий были три работы — о «Золо­
том петушке», об «Адольфе» Бенжамена Констана и о «Камен­
ном госте».
Все они в своё время были напечатаны. Работы «Алексан­
дрина», «Пушкин и Невское взморье», «Пушкин в 1828 году»,
которыми я занимаюсь почти двадцать последних лет, по-види­
мому, войдут в книгу «Гибель Пушкина».
С середины двадцатых годов мои новые стихи почти пере­
стали печатать, а старые — перепечатывать.
Отечественная война 1941 года застала меня в Ленинграде.
В конце сентября, уже во время блокады, я вылетела на самолё­
те в Москву.
До мая 1944 года я жила в Ташкенте, жадно ловила вести о
Ленинграде, о фронте, как и другие поэты, часто выступала в
госпиталях, читала стихи раненым бойцам. В Ташкенте я впер­
вые узнала, что такое в палящий жар древесная тень и звук во­
ды. А ещё я узнала, что такое человеческая доброта: в Ташкенте
я много и тяжело болела.
В мае 1944 года я прилетела в весеннюю Москву, уже пол­
ную радостных надежд и ожидания близкой победы. В июне
вернулась в Ленинград.

юз
Страшный призрак, притворяющийся моим городом, так по­
разил меня, что я описала эту мою встречу с ним в прозе. Тогда
же возникли очерки «Три сирени» и «В гостях у смерти» — по­
следнее о чтении стихов на фронте в Териоках. Проза всегда ка­
залась мне и тайной и соблазном. Я с самого начала всё знала про
стихи — я никогда ничего не знала о прозе. Первый мой опыт все
очень хвалили, но я, конечно, не верила. Позвала Зощенку. Он
велел кое-что убрать и сказал, что с остальным согласен. Я была
рада. Потом, после ареста сына, сожгла вместе со всем архивом.
Меня давно интересовали вопросы художественного пе­
ревода. В послевоенные годы я много переводила. Перевожу и
сейчас.
В 1962 году я закончила «Поэму без героя», которую писала
двадцать два года. Прошлой зимой, накануне дантовского года,
я снова услышала звуки итальянской речи — побывала в Риме и
на Сицилии1. Весной 1965 года я поехала на родину Шекспира,
увидела британское небо и Атлантику, повидалась со старыми
друзьями и познакомилась с новыми, ещё раз посетила Париж.
Я не переставала писать стихи. Для меня в них — связь моя
с временем, с новой жизнью моего народа. Когда я писала их, я
жила теми ритмами, которые звучали в героической истории
моей страны. Я счастлива, что жила в эти годы и видела собы­
тия, которым не было равных.
1965

ОБРАЗ, ЗАПЕЧАТЛЁННЫЙ В СТИХАХ


В стихах А. Ахматовой немало строк, создающих её образ. Про­
читайте стихотворения и дополните биографию А. А. Ахматовой
на основе возникших после чтения образов и ассоциаций.

ИМЯ

Татарское, дремучее
Пришло из никуда.
К любой беде липучее,
Само оно — беда.

1 На Сицилии в г. Катания 12 декабря 1964 года Ахматовой была торже­

ственно вручена международная литературная премия «Этна-Таормина».

104
И слава лебедью плыла
Сквозь золотистый дым.
А ты, любовь, всегда была
Отчаяньем моим.
1910

***
Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.

Когда шуршат в овраге лопухи


И никнет гроздь рябины жёлто-красной,
Слагаю я весёлые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.

Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь


Пушистый кот, мурлыкая умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озёрной лесопильни.

Лишь изредка прорезывает тишь


Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.
1912

***
Проводила друга до передней,
Постояла в золотой пыли.
С колоколенки соседней
Звуки важные текли.

Брошена! Придуманное слово —


Разве я цветок или письмо?
А глаза глядят уже сурово
В потемневшее трюмо.
1913
***

Я гибель накликала милым,


И гибли один за другим.
О, горе мне! Эти могилы
Предсказаны словом моим.
Как вороны кружатся, чуя
Горячую свежую кровь,
Так дикие песни, ликуя,
Моя насылала любовь.
С тобою мне сладко и знойно,
Ты близок, как сердце в груди.
Дай руки мне, слушай спокойно.
Тебя заклинаю: уйди.
И пусть не узнаю я, где ты.
О Муза, его не зови,
Да будет живым, невоспетым
Моей не узнавший любви.
1921

ОТВЕТ

И вовсе я не пророчица,
Жизнь моя светла, как ручей.
А просто мне петь не хочется
Под звон тюремных ключей.
1930-е годы

(Из поэмы «Реквием»)

Тихо льётся тихий Дон,


Жёлтый месяц входит в дом.
Входит в шапке набекрень,
Видит жёлтый месяц тень.
Эта женщина больна,
Эта женщина одна,
Муж в могиле, сын в тюрьме,
Помолитесь обо мне.
1938
юб
ПРИГОВОР (Из поэмы «Реквием»)

И упало каменное слово


На мою ещё живую грудь.
Ничего, ведь я была готова,
Справлюсь с этим как-нибудь.

У меня сегодня много дела:


Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела,
Надо снова научиться жить, —

А не то... Горячий шелест лета,


Словно праздник за моим окном.
Я давно предчувствовала этот
Светлый день и опустелый дом.
1939

***
Забудут? — вот чем удивили!
Меня забывали не раз,
Сто раз я лежала в могиле,
Где, может быть, я и сейчас.
А Муза и глохла и слепла,
В земле истлевала зерном,
Чтоб после, как Феникс из пепла,
В эфире восстать голубом.
1957

***
Непогребённых всех — я хоронила их,
Я всех оплакала, а кто меня оплачет?
1958

***
Не лирою влюблённого
Иду пленять народ —
Трещотка прокажённого
В моей руке поёт.
Ю7
Успеете наахаться
И воя, и кляня.
Я научу шарахаться
Вас, смелых, о меня.
Я не искала прибыли
И славы не ждала,
Я под крылом у гибели
Все тридцать лет жила.
1960

***
Так не зря мы вместе бедовали,
Даже без надежды раз вздохнуть —
Присягнули — проголосовали
И спокойно продолжали путь.

Не за то, что чистой я осталась,


Словно перед Господом свеча,
Вместе с вами я в ногах валялась
У кровавой куклы палача.

Нет! И не под чуждым небосводом


И не под защитой чуждых крыл —
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
1961

«ТВОРЧЕСТВО АННЫ АХМАТОВОЙ» (Фрагмент)


Основное место в лирике Ахматовой, бесспорно, занимает лю­
бовная тема — как в народной песне и в сонетах Петрарки, в ли­
рике Гёте и Пушкина и во всей мировой поэзии вообще. Любовь
в стихотворениях Ахматовой — это чувство живое и подлинное,
глубокое и человечное, хотя в силу реальных жизненных при­
чин тронутое печатью облагораживающего страдания. Чувство
поэтессы знает разных героев, и мы в настоящее время, в свете
биографических данных, можем назвать их имена и распознать
их непохожие друг на друга лица в её поэтическом изображении,
и в то же время они сливаются в едином образе большой, на­
стоящей любви.

ю8
Как белый камень в глубине колодца,
Лежит во мне одно воспоминанье.
Я не могу и не хочу бороться:
Оно — веселье и оно — страданье.

Мне кажется, что тот, кто близко взглянет


В мои глаза, его увидит сразу,
Печальней и задумчивее станет
Внимающего скорбному рассказу.
«Как белый камень в глубине колодца...», 1916

<...>
Говоря словами... Твардовского, они (любовные стихи. —
Г.М.) отмечены «необычайной сосредоточенностью и взыска­
тельностью нравственного начала».
Новые оттенки чувства, которые сумела открыть Ахматова в
старой любовной теме, воплотив их в простой и строгой, благо­
родной и лаконичной индивидуальной форме, связаны с пра­
вдивым, современным и реалистическим подходом к этой теме,
характерным скорее для психологической прозы, чем для поэ­
зии. В этом смысле прав был друг Ахматовой, поэт О. Мандель­
штам, когда он писал: «Ахматова принесла в русскую лирику
всю огромную сложность и богатство русского романа XIX в. Не
было б Ахматовой, не будь Толстого с „Анной Карениной”, Тур­
генева с „Дворянским гнездом”, всего Достоевского и отчасти
Лескова. Генезис Ахматовой лежит в русской прозе, а не в поэ­
зии. Свою поэтическую форму, острую и своеобразную, она раз­
вила с оглядкой на психологическую прозу».
Новым (вернее, редким в истории поэзии, в том числе рус­
ской) было в особенности то, что устами Ахматовой заговорила
женщина... дар поэтического слова обрели её бесчисленные по­
дражательницы и последовательницы, торопившиеся излить в
стихах интимные переживания женской души. <...>
Но стихи «русской Сапфо» менее всего были «женскими»
или дамскими стихами, подобно душевному рукоделию её
многочисленных, — в большинстве своём забытых — подража­
тельниц... Как в народной песне, в любовных стихах Ахмато­
вой женское чувство имеет общечеловеческое звучание, по­
добно тому как общечеловечны «мужские» стихи Пушкина
или Гёте.
В.М. Жирмунский

109
,
Для вас любознательные Г

Образ Ахматовой в творчестве и воспоминаниях современ­


ников
С. Городецкий:
В начале века профиль странный
(Источен он и горделив)
Возник у лиры.

К. Чуковский: У Ахматовой «наметилась одна главнейшая


черта её личности: величавость. Не спесивость, не надменность,
не заносчивость, а именно величавость».
Г. Адамович: «Анна Андреевна поразила меня своей внешно­
стью. Теперь в воспоминаниях о ней её иногда называют краса­
вицей: нет, красавицей она не была. Но она была больше, чем
красавица, лучше, чем красавица. Никогда мне не приходилось
видеть женщину, лицо и весь облик которой повсюду, среди лю­
бых красавиц, выделялся бы своей выразительностью, непод­
дельной одухотворённостью, чем-то сразу приковывавшим
внимание. Позднее в её наружности отчётливее обозначился
оттенок трагический».
Е. Стюарт:

О, этот голос, низкий и глубокий, —


Жизнь сердца, переплавленная в строки.

А чёрный диск распят на радиоле,


Идёт по кругу острая игла.

Но в голосе ни жалобы, ни боли —


Высок полёт державного крыла.
1969

Б. Пастернак: «Давнишняя ахматовская сжатость, плавность


и свобода от принуждения — качества отныне пушкинские до
бесконечности... в её всегда побеждавшем творчестве».
Л. Чуковская: «Арка второго дома с решёткой на Большой
Ордынке. Лужа под аркой от стены до стены. Разворочённая
чёрная лестница: рёбра торчат. Ступаю осторожно. Второй этаж.
Здесь.

но
Звонок надо дёргать.
Мы не виделись десять лет. Я медлю. Потом дёргаю.
Анна Андреевна сама открывает мне дверь. Пожимает мне
руку, сразу поворачивается, идёт вперёд.
Разительно новое: яркая сплошная седина. И отяжелён-
ность, грузность. Она стала большая, широкая.
Я иду за ней. Прямо, направо и ещё раз направо.
Крохотная комнатушка, пожалуй, даже меньше, чем моя.
Окно во двор. Некое подобие тахты, и постель на этом подобии
занимает всё пространство. Впрочем, есть ещё школьный столик
для уроков и стул, которому тесно. Тумбочка.
И вот мы сидим друг против друга, я на стуле, она на посте­
ли. Она сидит очень прямо, в белой шали и жёлтом ожерелье,
только чуть-чуть опираясь о постель ладонями, глядя на меня
снизу и как будто искоса. Наверное, ей так же трудно привыкать
ко мне новой, как и мне к ней.
Вот оно, значит, что: горе, годы, болезнь. Совсем другая, не
та. Расплылась, отяжелела. Лицо полное, рот кажется малень­
ким между полных щёк. Лицо утратило свою прежнюю чёткую
очерченность, свою резкую горбоносость, словно и нос сделался
меньше и неопределённее, чем был. Даже руки переменились:
огрубели, набухли. А были такие лёгкие, детские! Десять лет...
Только взгляд остался прежний. И голос.
И молчание. Она привольно молчит, поглядывая то в окно,
то на меня. (Серебряная, густая, ровная чёлка. Ни одного не се­
дого волоса.) <...>
Странная вещь: слушая её речи, я опять узнала её. Её преж­
нюю наружность. Не интонации только, или возмущённый по­
ворот плеч, или слова. Я и не заметила, в какую секунду был воз­
вращён мне весь её привычный прежний облик. Десять лет как
не бывало, она, оказывается, не изменилась совсем. Горбатый
нос, чёлка, молчание. Такая же, как в моей комнате, у Пяти
Углов в Ленинграде, или у себя в Фонтанном Доме, или в моей
чистопольской избе, или в Ташкенте. Такая же или, точнее, та
же. Вне времени, болезней, горя: Анна Ахматова».
(Запись сделана 13 июня 1952 года)

А. Тарковский: «Ахматова была всегда горделиво прекрас­


на. Говорят, что даже мёртвая, она вызывала чувство прекло­
нения.

in
Когда у Николы Морского
Лежала в цветах нищета,
Смиренное чуждое слово
Светилось темно и сурово
На воске державного рта...».

Н. Рыленков:
На смерть А. Ахматовой
И лесть и клевета — какие это крохи
В сравненье с бременем святого ремесла,
Для той, что на ветру под грозами эпохи
Честь наших русских муз так высоко несла.
1966

О. Мандельштам: «В последних стихах Ахматовой произо­


шёл перелом к... важности, религиозной простоте и торжествен­
ности: я бы сказал, после женщины настал черёд жены. <...> Го­
лос отречения крепнет всё более и более в стихах Ахматовой, и
в настоящее время её поэзия близится к тому, чтобы стать одним
из символов величия России».
Б. Эйхенбаум: «Поэзия Ахматовой — сложный лирический
роман. Мы можем проследить разработку образующих его пове­
ствовательных линий, можем говорить о его композиции,
вплоть до соотношения отдельных персонажей. При переходе от
одного сборника к другому мы испытывали характерное чув­
ство интереса к сюжету — к тому, как разовьётся этот роман».
А. Урбан: В стихах Ахматовой «ничего лишнего, посторонне­
го, случайного. Они прозрачны, соразмерны, при всём своём ла­
конизме — просторны. В них всегда чувствуется и глубина, и
высота, за которыми есть неразгаданная тайна. Тайна происхож­
дения, тайна подпочвенных связей частного сюжета, частной су­
дьбы с судьбой народа, с жизнью всеобщей».
А. Твардовский: «Имя Анны Ахматовой... — одно из немно­
гих имён русской поэзии XX века, отмеченных в десятилетиях
неизменностью читательских симпатий, хотя революционные
потрясения и' социально-исторические перемены этих годов,
казалось бы, способны были безвозвратно предать забвению
этот негромко и с большими перерывами звучавший лириче­
ский голос. <...>

112
Это поэзия, чуждая жеманства, игры в чувство, мелочных
переживаний, неутолённой страсти, бездумной «бабьей» ревно­
сти, душевного эгоизма. Владений этой поэзии не касается даже
тень пошлости — многоликого и страшнейшего врага любовной
лирики <...>
Анна Ахматова редко обращалась к непосредственно обще­
значимой в идейно-политическом смысле теме, но когда она это
делала, она не снижала своей взыскательности к слову, остава­
лась сама собой в своей глубокой искренности и достоинстве
своего неподкупного таланта».

А.А. АХМАТОВА

ЭПИЛОГ (Из поэмы «Реквием»)

Опять поминальный приблизился час.


Я вижу, я слышу, я чувствую вас:
И ту, что едва до окна довели,
И ту, что родимой не топчет земли,
И ту, что, красивой тряхнув головой,
Сказала: «Сюда прихожу, как домой».
Хотелось бы всех поимённо назвать,
Да отняли список, и негде узнать.
Для них соткала я широкий покров
Из бедных, у них же подслушанных слов.
О них вспоминаю всегда и везде,
О них не забуду и в новой беде,
И если зажмут мой измученный рот,
Которым кричит стомильонный народ,
Пусть так же они поминают меня
В канун моего поминального дня.
А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,
Согласье на это даю торжество.
Но только с условьем — не ставить его
Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем разорвана связь,
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,
А здесь, где стояла я триста часов1
И где для меня не открыли засов.
Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание чёрных марусь2.
Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.
И пусть с неподвижных и бронзовых век,
Как слёзы, струится подтаявший снег,
И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.
1940

Вопросы и задания ?

1. Какие основные темы и мотивы в творчестве А.А. Ахматовой вы


бы выделили?
2*. Имеется несколько портретов А.А. Ахматовой (работы Модилья­
ни, Осьмеркина, Делла-Вос-Кардовской). Познакомьтесь с этими
произведениями, попытайтесь определить, какие грани личности
А.А. Ахматовой в них переданы.
3*. Вы познакомились с творчеством А.А. Ахматовой и М.И. Цвета­
евой. Есть ли в лирике двух поэтов сходные или близкие мотивы, те­
мы? Назовите их. В чём художественные миры А.А. Ахматовой и
М.И. Цветаевой не похожи?
4. Выберите несколько наиболее понравившихся вам стихотворений
А.А. Ахматовой. Напишите на них рецензию.

1 Там, где стояла я триста часов. — Имеется в виду место у входа в приём­

ную НКВД, где всегда стояла очередь родственников заключённых, чтобы


хоть что-то узнать о судьбе своих близких.
Забыть громыхание чёрных марусь. — «Марусями» в народе называли
машины, в которых перевозили заключённых. Другие названия этого транс­
порта — «чёрный ворон», «воронок».

114
Книжная полка
Познакомьтесь с аннотациями к некоторым изданиям, посвящённым
А.А. Ахматовой. Продолжите поиск источников самостоятельно.
Чуковская Л.К. Записки об Анне Ахматовой: в 2 т. СПб.; Харьков,
1996.
Книга Лидии Корнеевны Чуковской об Анне Ахматовой — не воспо­
минания. Это — дневник, записи для себя, по живому следу событий.
В записках отчётливо проступают приметы ахматовского быта, круг
её друзей, черты её личности, характер её литературных интересов.
Записки ведутся в «страшные годы ежовщииы». В тюрьме расстре­
лян муж Лидии Чуковской, в тюрьме ждёт приговора и получает
«срок» сын Анны Ахматовой. Как раз в эти годы Ахматова создаёт
свой «Реквием»: записывает на клочках бумаги стихи, даёт их Чу­
ковской — запомнить — мгновенно сжигает. Начинается также рабо­
та над «Поэмой без героя»... А вслед за ежовщиной — война... Таковы
границы записей первого тома.
Во втором томе рассказано о десятилетии 1952—1962, вместившем в
себя смерть Сталина, возвращение из лагеря Льва Гумилёва, издание
ахматовских стихотворных сборников 1958 и 1961 года и встречи ав­
тора с Ахматовой в Москве, Ленинграде, Комарове.
На страницах дневника Лидии Чуковской обрисованы многие по­
дробности литературной жизни и нравов тех лет.
Павловский А.И. Анна Ахматова: жизнь и творчество. М., 1991.
В книге представлен сложный творческий путь Анны Ахматовой,
рассматриваются её первые поэтические книги «Вечер», «Чётки» и
«Белая стая», анализируются произведения периода Великой Отече­
ственной войны и послевоенного времени («Реквием», «Поэма без
героя» и др.). Алексей Ильич Павловский использовал значительное
количество документальных материалов.
Кац Б., Тименчик Р. Анна Ахматова и музыка: исследовательские
очерки. Л., 1989.
В книге, выпущенной к столетию со дня рождения Анны Ахматовой,
освещаются её музыкальные впечатления и вкусы. Авторы книги
описывают биографические эпизоды, связанные с музыкой и музы­
кантами, указывают на то значение, которое музыка имела в творче­
стве Ахматовой, а также рассматривают тему музыки в её стихах.
К изданию прилагается нотный указатель музыкальных сочинений
на стихи поэта.

После уроков •••


Подготовьтесь и проведите час поэзии «Любовь и Россия в лирике
М. Цветаевой и А. Ахматовой».
МИХАИЛ
АФАНАСЬЕВИЧ
БУЛГАКОВ
1891—1940

ПИСАТЕЛЬ О СЕБЕ
Автобиография. Родился в г. Киеве в 1891 году. Учился в Киеве
ив 1916 году окончил университет по медицинскому факульте­
ту, получив звание лекаря с отличием.
Судьба сложилась так, что ни званием, ни отличием не
пришлось пользоваться долго. Как-то ночью в 1919 году, глухой
осенью, едучи в расхлябанном поезде, при свете свечки, вста­
вленной в бутылку из-под керосина, написал первый маленький
рассказ. В городе, в который затащил меня поезд, отнёс рассказ
в редакцию газеты. Там его напечатали. Потом напечатали не­
сколько фельетонов. В начале 1920 года я бросил звание с отли­
чием и писал. Жил в далёкой провинции и поставил на местной
сцене три пьесы. Впоследствии в Москве в 1923 году, перечитав
их, торопливо уничтожил. Надеюсь, что нигде ни одного экзем­
пляра не осталось.
В конце 1921 года приехал без денег, без вещей в Москву,
чтобы остаться в ней навсегда. В Москве долго мучился: чтобы
поддерживать существование, служил репортёром и фельетони­
стом в газетах и возненавидел эти звания, лишённые отличий.
Заодно возненавидел редакторов, ненавижу их и сейчас и буду
ненавидеть до конца жизни.
В берлинской газете «Накануне» в течение двух лет писал
большие сатирические и юмористические фельетоны.
Не при свете свечки, а при тусклой электрической лампе со­
чинил книгу «Записки на манжетах». Эту книгу у меня купило
берлинское издательство «Накануне», обещав выпустить в мае
116
1923 года. И не выпустило вовсе. Вначале меня это очень волно­
вало, а потом я стал равнодушен.
Напечатал ряд рассказов в журналах в Москве и Ленинграде.
Год писал роман «Белая гвардия». Роман этот люблю больше
всех других моих вещей.
Москва, октябрь 1924

Автобиография.Сын профессора Киевской духовной академии,


родился 3 мая 1891 года в Киеве. В 1909 году окончил Киевскую
первую гимназию, а в 1916 году - Киевский университет по ме­
дицинскому факультету.
В 1916—17 годах служил в качестве врача в земстве Смолен­
ской губернии. В 1918—19 годах проживал в Киеве, начиная за­
ниматься литературой одновременно с частной медицинской
практикой.
В 1919 году окончательно бросил занятие медициной. В 1920 го-
году проживал в г. Владикавказе, работая в Подотделе искусств,
сочиняя первые пьесы для местного театра.
В 1921 году приехал в Москву на постоянное жительство.
В 1921—1924 годах в Москве служил в Лито Главполитпро­
света1, работая в газетах в качестве хроникёра, а впоследствии —
фельетониста, печатая первые маленькие рассказы. В 1925 году
был напечатан мой роман «Белая гвардия» (журнал «Россия»)
и сборник рассказов «Дьяволиада» (изд-во «Недра»). В 1926 го­
ду МХАТ поставил пьесу «Дни Турбиных», в том же году театр
имени Вахтангова поставил пьесу «Зойкина квартира».
В 1928 году Камерным московским театром была поставле­
на моя пьеса «Багровый остров».
В 1930 году МХАТ принял меня на службу в качестве режис­
сёра-ассистента.
В 1932 году Московским Художественным театром была вы­
пущена моя пьеса по Гоголю «Мёртвые души» при моём участии
в качестве режиссёра-ассистента.
В 1932—1936 годах, продолжая работу режиссёра-ассистен­
та в МХАТ, одно время работал в качестве актёра (роль предсе­
дателя суда в спектакле «Пиквикский клуб» по Диккенсу).
В 1936 году МХАТом была поставлена пьеса «Мольер» при мо­
ём участии и в качестве режиссёра-ассистента. В том же году

'Лито Главполитпросвета — литературное объединение Главного полити­


ко-просветительного комитета республики.
117
Театром сатиры в Москве была подготовлена к выпуску моя пье­
са «Иван Васильевич» и снята после генеральной репетиции.
В 1936 году после снятия моей пьесы «Мольер» с репертуара по­
дал в отставку в МХАТ и был принят на службу в Государствен­
ный академический Большой театр Союза ССР в Москве на дол­
жность либреттиста и консультанта, в какой нахожусь и в
настоящее время.
Для Государственного академического Большого театра в
том же году сочинил либретто оперы «Минин и Пожарский».
В 1937 году для ГАБТ сочинил либретто оперы «Чёрное море».
Помимо вышеперечисленных пьес, автор пьес: «Бег», «Алек­
сандр Пушкин» и других.
Москва, март 1937

Вопросы и задания
1. Какие вехи биографии М. Булгаков считал важными и отразил в
своих автобиографиях?
2. Почему М.А. Булгакову «ни званием, ни отличием не пришлось
пользоваться долго»?
3. Может быть, вы самостоятельно прочитали какие-либо произведе­
ния М.А. Булгакова? Расскажите о них.

«СОБАЧЬЕ СЕРДЦЕ»

В художественном мире повести


Свою повесть опубликованной при жизни М.А. Булгаков не
увидел. Оба машинописных экземпляра были изъяты у писате­
ля в мае 1926 года, возвращены только через три года и находи­
лись в его личном архиве. Впервые «Собачье сердце» было на­
печатано в шестом номере журнала «Знамя» за 1987 год.
Кратко восстановим сюжет повести. Дворовая собака неожи­
данно оказывается в доме крупного учёного Преображенского,
который проводит уникальный опыт: из Шарика пёс превращает­
ся в Полиграфа Полиграфовича Шарикова. И всё бы хорошо, но
дурные наклонности и главное — влияние беспринципного чело­
века революционной фразы, разрушителя, прикрывающегося но­
выми советскими ритуалами, делают жизнь в доме профессора
невыносимой для всех. Шариков всё больше наглеет под покро­
ив
вительством Швондера. Пределов безобразиям Шарикова не
видно. Тогда приходит решение: вернуть Полиграфа Полиграфо-
вича в прежнее собачье состояние.
Забавный, почти фантастический сюжет, окрашенный в
сочные сатирические тона, на самом деле наполнен мощными
образами-символами и символическими мотивами. Часто они
разрушают прежние устойчивые представления. Так, мотив со­
бачьей верности и преданности преображается в мотив небла­
годарности, граничащей с наглостью. Образ Швондера выра­
стает в символ никчёмности, псевдореволюционной демагогии
и беспринципности.
Удивительно художественное пространство произведения.
С одной стороны, и это характерно для очень многих сочинений
писателя, место, где разворачиваются события, географически
точно, часто связано с событиями жизни самого автора. Это
придаёт повести особую атмосферу реальности происходящего.
С другой стороны, географическая точность обманчива, ибо зда­
ния, учреждения, улицы и переулки особым образом «участву­
ют» в фантастических событиях, которые в обыденном созна­
нии практически невозможны.
Читатель, знакомый со старой Москвой, сразу узнавал Пре­
чистенскую улицу с расположенной на ней пожарной частью,
ресторан «Бар», находившийся между Театральным проездом и
Трубной площадью. Некоторые московские адреса связаны с
биографией родственников Булгакова. Например, в доме на
углу Пречистенки и Обухова переулка (ныне он называется Чи­
стым переулком) жил дядя М.А. Булгакова, известный москов­
ский врач Н.М. Покровский. В этом доме Булгаков останавли­
вался после приезда в Москву в ноябре 1917 года. Упоминается
в «Собачьем сердце» Мёртвый переулок, ныне Пречистенский
переулок; Сухаревский рынок, в XIX веке — центр букинисти­
ческой торговли, в первые годы советской власти ставший за­
урядной «барахолкой». Узнаваем и «Славянский базар» — ре­
сторан на Никольской улице, расположенный в гостинице,
которая также именовалась «Славянским базаром».
Повести «Собачье сердце» присуща некоторая автобиогра­
фичность, связанная не только с художественным простран­
ством, но частично и с образным миром произведения. Так, вто­
рая жена М.А. Булгакова Л.Е. Белозерская считала, что
прототипом Филиппа Филипповича Преображенского был
родной брат его матери, врач Н.М. Покровский.
119
Зачастую М.А. Булгаков даёт персонажам повести фамилии,
имена своих знакомых. «Этот Мориц» в повествовании назван
по фамилии В.Э. Морица, искусствоведа, трудившегося в Госу­
дарственной академии художественных наук; фамилию матери
Л.Б. Белозерской носит «буржуй Саблин». Называются имена
великих учёных: М.В. Ломоносова, И.И. Мечникова, Д.И. Мен­
делеева — действие ведь происходит в доме профессора медици­
ны. Эти люди в реальных событиях никак не участвуют, но па­
мять о них наполняет особой атмосферой дом профессора
Преображенского, и эта атмосфера резко противопоставлена
миру швондеров и представлениям шариковых.
Происходящее в доме Преображенского в ряде случаев стано­
вится похожим на анекдотический сюжет. Жанр сатирической
повести вдруг становится цепочкой небольших анекдотов. Такая
особенность повести «Собачье сердце» связана с общими тенден­
циями развития отечественной литературы в 1920-е годы. Сатира
вообще и фельетон в частности были широко распространены в
прозе М. Зощенко, Н. Тэффи, А. Аверченко, в поэзии и драматур­
гии В. Маяковского и многих-многих других писателей и поэтов.

Фельетон — жанр художественно-публицистической литературы,


представленный преимущественно в газетах и журналах; имеет, как
правило,сатирическую направленность.

Общим было также и направление сатирических произведе­


ний — разоблачение зарождающегося советского обывателя, ко­
торый, не имея никаких заслуг и талантов, стремится быстрее
добиться чиновничьего положения в обществе. Его цель — пу­
стословием и наглостью завоевать право на самодовольство, сы­
тость, служебное и бытовое благополучие и, самое главное, пра­
во управления людьми, то есть получить блага, которых он
недостоин.
Булгаков создаёт резко сатирический портрет нового хозяи­
на жизни — пролетария, человеческие качества которого хуже
свойств дворового пса. Шариков, ещё не обременённый новой
советской идеологией, ещё находящийся во власти своих жи­
вотных представлений и инстинктов, интуитивно ненавидит
пролетариев, особенно дворников и поваров. Он генетически
помнит их необоснованную жестокость, из-за которой не раз и
не два страдал сам, находясь на собачьем положении. Шариков
пока способен сочувствовать голодным (вспомним его отноше­
120
ние к машинистке), работящим, трудолюбивым людям, и преж­
де всего к профессору Преображенскому, ежедневный и ежечас­
ный труд которого постоянно находится в поле его зрения.
Глубоко символично, что эти добрые задатки собаки посте­
пенно отмирают под напором генов пролетария, невежды, пья­
ницы и преступника Клима Чугункова, чей генотип вселён в
Полиграфа Полиграфовича, и под воздействием певцов револю­
ционных гимнов, которые оплодотворяют дурную наследствен­
ность бездуховностью и безнравственностью.
Человек в новом государстве беззащитен, если не имеет доку­
мента. Официальная бумага наделяется неограниченной властью
над жизнью. Реальная значимость личности не представляет
практически никакой ценности. Именно официальная бумага
спасает профессора Преображенского от доносов Шарикова и
произвола Швондера и не позволяет произвести уплотнения в
квартире. Здесь появляется ещё один важный мотив повести:
безразличия, если не ненависти власти по отношению к интелли­
генции. В вершении человеческих судеб важнейшей и опреде­
ляющей силой становится классовая ненависть к таланту, зна­
нию, умению трудиться. Для «пролетариев» донос Шарикова
справедлив уже потому, что он теперь в компании пролетария
Швондера. И никого не беспокоит его истинное лицо. Швондеры
ведь практически все выросли из шариковых, причём для этого не
потребовалось даже трудных и уникальных операций.
Естественным, вернее, противоестественным, но реальным
становится мотив гибели культуры и науки под напором швон-
деров и шариковых. В случае смерти профессора Преображен­
ского медицинская наука лишилась бы многих важнейших до­
стижений и открытий. Гибель профессора Персикова, героя
другой повести М.А. Булгакова, «Роковые яйца», неизбежно
влечёт за собой смерть его открытия. Ценность их жизни и дея­
тельности бесспорна. Ухода Шарикова, возвращения его в пер­
воначальное состояние дворняги Шарика не заметил никто. Он
не оплодотворил мир ни трудом своим, ни хотя бы тягой к про­
свещению. Однако не менее важен и другой мотив — ответствен­
ности учёного, изобретателя за своё творение, за те последствия
и изменения в мире, которые оно принесёт.
Не скрываемая Булгаковым сатирическая направленность
повести «Собачье сердце» была точно понята новой властью,
так и не давшей разрешения на её публикацию вплоть до сере­
дины 80-х годов XX века.
121
Вопросы и задания 9
1. Как вы думаете, можно ли назвать повесть «Собачье сердце» гру­
стной сатирой? Аргументируйте свои выводы.
2. Чем современна повесть М.А. Булгакова, написанная ещё в 20-е
годы XX столетия?
3*. В каких эпизодах повести присутствуют реальные приметы ста­
рой Москвы? Назовите и прокомментируйте их.
4. Очевидна ли позиция автора на страницах «Собачьего сердца»?
Дайте развёрнутый ответ.
5*. Посмотрите кинофильм «Собачье сердце» и попробуйте сопоста­
вить его с повестью М.А. Булгакова.

,
Для вас любознательные 1 Г

1. Несколько комментариев к повести


...А форсу, как у комиссарши... — Форс — надменность, чван­
ство (просторечн.).
Атавизм — появление у человека, животных или растений
признаков, отсутствовавших у их ближайших предков, но суще­
ствовавших у очень далёких предков.
...Без всякой реторты Фауста создан гомункул... — Реторта —
сосуд, применявшийся ранее в лабораторной практике.
Гомункул — в средневековых представлениях существо, подоб­
ное человеку, которое можно получить искусственным путём.
...В халате, похожем на саван... — Саван — погребальное
одеяние из белой ткани для покойников.
Вильно — официальное название города Вильнюса, столицы
Литвы, до 1939 года.
Гипофиз —- нижний мозговой придаток, железа внутренней
секреции, играющая у всех позвоночных животных и у человека
ведущую роль в гормональной регуляции. Гипофиз расположен
в так называемом турецком седле основной кости черепа, у ос­
нования головного мозга.
Глухой... хорал донёсся откуда-то... — Хорал — род религиоз­
ных песнопений.
— Да уж известно, не нэпман. — Нэпман — в СССР в 1920-е го­
ды частный предприниматель.

122
...Под белым колпаком, напоминающим патриаршую скуфей­
ку. — Скуфейка — остроконечная бархатная шапка у православ­
ного духовенства, монахов.
...Поёт... «Милая Аида»... — ария Амнерис из оперы «Аида»
Дж. Верди (1813 —1901).
Сады Семирамиды — одно из семи чудес света — «висячие»
сады в древнем Вавилоне.
...Свёрнутые в виде папских тиар... — Тиара — тройная коро­
на Папы Римского.
...Сотворил перед Филиппом Филипповичем какой-то на­
маз. — Намаз — у мусульман: ежедневная пятикратная молитва
из стихов Корана.
...Фильдеперсовые чулочки... — Фильдеперс — особо обрабо­
танная шелковистая пряжа, употребляемая на лучшие трико­
тажные изделия.
Фонограф — прибор для механической звукозаписи и звуко­
воспроизведения. В усовершенствованном виде фонограф при­
менялся до 1930-х годов преимущественно как диктофон.
Эскулап — врач, по имени бога врачевания в древнеримской
мифологии.
Я ему устрою бенефис... — Здесь: неприятное публичное вы­
ступление (ирон., перен.).
Я заботился... об евгенике. — Евгеника — учение о наслед­
ственном здоровье человека и путях улучшения его наслед­
ственных свойств. 2

2. «Собачье сердце» на театральной сцене, теле- и ки­


ноэкране
1976 год. Повесть экранизирована итальянским режиссёром
Альберто Латтуада.
1988 год. Вышел двухсерийный чёрно-белый художествен­
ный телефильм, режиссёр Владимир Бортко. Создан лишь спу­
стя год после первой публикации повести в журнале «Знамя».
2002 год. Первый международный булгаковский фестиваль
открыт спектаклем «Собачье сердце» в исполнении театра Zoo
District из Лос-Анджелеса.
2005 год. Премьера спектакля в Барнаульском театре драмы.
2006 год. Премьера спектакля в Московском независимом
театре, режиссёр-постановщик Анатолий Трегуб.
2006 год. Спектакль в Алтайском краевом Театре драмы
имени В.М. Шукшина, режиссёр Владимир Золотарь.
123
2007 год. Премьера спектакля в Нижегородском ТЮЗе, ре­
жиссёр Владимир Золотарь.
2009 год. Спектакль «Собачье сердце», режиссер Григорий
Гладий, показан на сцене театра «Prospero» в Монреале.

ТЕМЫ ДЛЯ СООБЩЕНИЙ, РЕФЕРАТОВ, ТВОРЧЕСКИХ РАБОТ


1. Места, где жил и трудился М.А. Булгаков.
2*. Своеобразие художественного времени и пространства в
повести «Собачье сердце».
3. Шариков и Швондер... Кто опаснее и почему?
4. Образы-символы на страницах повести «Собачье сердце».
5. М.А. Булгаков и власть.
6. Произведения М.А. Булгакова в кино и на телеэкране.

Книжная полка
Прочитайте несколько тезисов из книги современного исследовате­
ля Евгения Александровича Яблокова (Яблоков ЕЛ. Художествен­
ный мир Михаила Булгакова. М., 2001). Они помогут вам лучше по­
нять некоторые важные особенности художественной системы
повести «Собачье сердце». Эта книга окажется вам полезной и в
старшей школе при изучении других произведений М. Булгакова.
«Функция „шарообразных” демонических персонажей-брюнетов...
придана в „Собачьем сердце” Швондеру, но, говоря точнее, эта роль
„распределена” между двумя персонажами — Швондером и Шарико­
вым: данная пара своеобразно пародирует пару Преображенский —
Борменталь (учитель — ученик). Характерно, что один из членов до­
моуправления и швондеровских подручных — „молодой человек, ока­
завшийся женщиной” (кстати, именно она вручает Шарикову доку­
менты, юридически подкрепляющие его „человеческий статус”),
носит фамилию Вяземская, которая тоже в какой-то мере стимулиру­
ет „наполеоновские” ассоциации: именно под Смоленском произо­
шло первое крупное сражение с наполеоновской армией».
«Пародийным вариантом мотива „имя вместо человека” предстаёт в
булгаковских произведениях ситуация, когда персонажу даётся заве­
домо „чужое” имя и он оказывается однофамильцем какого-либо из­
вестного человека — как правило, деятеля культуры. Таковы „литера­
турные” фамилии <...> Бунина и Вяземская в „Собачьем сердце”».
«В структуре пространства профессорской квартиры с кухней под-
текстно сопоставлена смотровая, которая внешне, естественно, отли­
чается „ангельской” белизной, однако на самом деле похожа не толь-
124
ко на „рай”, но и на „ад”. Не случайно при первом появлении Шари­
ка смотровая предстаёт вначале как „тёмная комната, которая мгно­
венно не понравилась псу своим зловещим запахом”; затем, как по
волшебству, „тьма щёлкнула и превратилась в ослепительный день,
причём со всех сторон засверкало, засияло и забелело”. Позже, пона­
блюдав именно за ходом приёма пациентов, пёс делает „компромис­
сный” вывод: „Похабная квартирка... но до чего хорошо!”
Выдержав нападки „извне”, „нехорошая квартирка” Преображенско­
го едва не превращается в коммунальную, её целостности создаётся
угроза „изнутри”: Шариков... „томится... по плоти, по реальному су­
ществованию в реальном мире” и пытается „вочеловечиться” путём
обретения жилплощади. Попытка терпит фиаско: соответственно
первоначальный статус и относительный покой восстановлены.
Впрочем, с учётом намёка на возможность повторения эксперимента,
сохраняется и угроза квартире».

После уроков •••

Подготовьте книжную выставку, посвящённую жизни и творчеству


М.А. Булгакова, из произведений писателя, книг о нём, фотодоку­
ментов и иллюстраций. Материалы этой выставки вы сможете ис­
пользовать как на уроках, так и в устном журнале, посвящённом
творчеству драматурга, прозаика, театрального деятеля М. Булгако­
ва. Название журналу придумайте сами.
МИХАИЛ
АЛЕКСАНДРОВИЧ
ШОЛОХОВ
1905—1984

Михаил Александрович Шолохов был одним из самых ярких со­


ветских писателей XX века. Он лауреат Нобелевской премии и Го­
сударственной премии СССР, член Академии наук СССР. Дваж­
ды ему присваивалось звание Героя Социалистического Труда.
Шолохов не очень любил писать о своей жизни. Его авто­
биография «О себе», предваряющая собрание сочинений в вось­
ми томах, изданных в 1956 — 1960 годах, состоит из нескольких
строк. Он пишет: «Родился в 1905 году в хуторе Кружилином,
станицы Вёшенской, бывшей Донской области. Отец — русский,
мать — украинка.
До 1918 года я учился в гимназии, но начавшаяся в ту пору
Гражданская война прервала моё учение, и с 1918 года я стал ра­
ботать. За пять лет переменил много профессий. С 1923 года на­
чал печататься. С того времени литературная деятельность ста­
ла моей основной профессией в жизни».
Несколько более подробная автобиография была написана в
1934 году:
«Родился в 1905 году в семье служащего торгового предприятия
в одном из хуторов станицы Вёшенской, бывшей Донской области.
Отец смолоду работал по найму, мать, будучи дочерью кре­
постного крестьянина, оставшегося после „раскрепощения” на
помещичьей земле и обременённого большой семьёй, с двена­
дцати лет пошла в услужение: служила у одной старой вдо-
вы-помещицы. Недвижимой собственности отец не имел и, ме­
няя профессии, менял и местожительство. Революция 1917 года
застала его на должности управляющего паровой мельницы в
х[уторе] Плешакове, Еланской станицы.
126
Я в это время учился в мужской гимназии в одном из уезд­
ных городов Воронежской губернии. В 1918 году, когда окку­
пационные немецкие войска подходили к этому городу, я прер­
вал занятия и уехал домой. После этого продолжать учение не
мог, так как Донская область стала ареной ожесточённой Граж­
данской войны. До занятия Донской области Красной Армией
жил на территории белого казачьего правительства.
С 1920 года, то есть с момента окончательного установления
Советской власти на юге России, я, будучи пятнадцатилетним
подростком, сначала поступил учителем по ликвидации негра­
мотности среди взрослого населения, а потом пошёл на продо­
вольственную работу и, вероятно, унаследовав от отца стремле­
ние к постоянной перемене профессии, успел за шесть лет
изучить изрядное количество специальностей.
Работал статистиком, учителем в низшей школе, грузчиком,
продовольственным инспектором, каменщиком, счетоводом,
канцелярским работником, журналистом. Несколько месяцев,
будучи безработным, жил на скудные средства, добытые вре­
менным трудом чернорабочего. Всё время усиленно занимался
самообразованием.
Писать начал с 1923 года. Первые рассказы мои напечатаны
в 1924 году.
В 1926 году начал писать „Тихий Дон”. Восемь лет я потра­
тил на создание этого романа и теперь, пожалуй, окончательно
„нашёл себя” в профессии писателя, в этом тяжёлом и радост­
ном творческом труде.
Cm. Вёшенская, 10 марта 1934 г.».

М. Шолохов был активным участником событий, происходив­


ших в России в переломные периоды её истории. Он участво­
вал в проведении продразвёрсток в 20-е годы, был военным
корреспондентом в годы Великой Отечественной войны. Война
своим тяжёлым катком прошлась и по семье Шолоховых —
мать писателя, Анастасия Даниловна, погибла в 1942 году. В рай­
оне станицы Вёшенской немецкие войска вышли на правый бе­
рег Дона, но переправиться на левую сторону реки, в родную
станицу писателя, так и не смогли.
В прозе М. Шолохова ярко и убедительно отображены са­
мые сложные, почти всегда трагические, исторические собы­
тия: Гражданская война, коллективизация, Великая Отече­
ственная война.
127
«СУДЬБА ЧЕЛОВЕКА»

Творческая история рассказа


В равной мере талант писателя проявлялся и в крупных эпиче­
ских формах — в жанре романа, и в жанре «малого» эпоса — рас­
сказе. Одним из самых известных является рассказ М. Шолохо­
ва «Судьба человека». Он был написан в 1956 году и впервые
опубликован в газете «Правда» в последний день уходящего
1956 года — 31 декабря.
1956 год... Почти середина XX века. Время надежд и тревож­
ных ожиданий. Время, когда на XX съезде партии Н.С. Хрущёвым
был прочитан доклад о культе личности Сталина и преодолении
его последствий. Страна, победившая фашизм, ещё залечивала ра­
ны, нанесённые войной. Большинство её солдат возвратились к
пепелищам — сожжены или разрушены очаги, сгинули в огне по­
жарищ родные и близкие люди. Война забирает не только сол­
дат — потери среди мирного населения не менее впечатляющие.
Война страшна и тогда, когда она, кажется, уже закончилась.
После неё необыкновенно трудно привыкать к другой, мирной
жизни. На войне их профессией было искусство убивать. На
войне они привыкли к крови и страданиям. Война обесценивает
человеческую жизнь. Война стала работой, смерть — обычным,
обыденным делом.
Солдаты возвращались, чтобы жить и возрождать страну.
Большинство из вернувшихся к середине XX века были живы.
Как складывалась их судьба? Что дало им силы не ожесточиться,
выстоять, оставаться Людьми? Эти вопросы нормального челове­
ка волнуют всегда. Во всяком случае, до тех пор, пока на земле
ещё есть страдание и боль, пока в больших и малых войнах гибнут
люди: солдаты и ни в чём не повинные женщины, дети, старики.
«Судьба человека» М. Шолохова отвечает на эти вопросы с
удивительной силой художественной правды.
Существует несколько предположений о том, что явилось
основой рассказа, однако все они лишь детали, пусть важные, но
небольшие эпизоды в общем художественном замысле.
Журналист М. Кокта в очерке «В станице Вёшенской» пи­
сал: «А знает ли читатель о том, что Шолохов повстречался с ге­
роем рассказа „Судьба человека” Андреем Соколовым именно
на охоте. В первый послевоенный год поехал он поохотиться
ранней весной на большой, образовавшийся от талых вод степ-
128
ной лиман поблизости от хутора Моховского. На том лимане
безбоязненно садились пернатые — дикие гуси и казарки. При­
сев на плетень отдохнуть у разлившейся степной речушки Блан­
ки, он заметил мужчину, который вёл за руку мальчика по на­
правлению к речной переправе. Усталые путники подошли к
нему и, приняв его за шофёра, запросто сели отдохнуть. Тог­
да-то, на этом плетне и поведал Андрей Соколов „своему бра-
ту-шоферу” о своей судьбе. Путник собирался было уже ухо­
дить, но в это время подъехала к писателю его жена и выдала
его, что называется, с головой. Путник ахнул от такой неожи­
данности, но уже было поздно — всё успел рассказать о себе, и
быстро распрощался.
А писатель жалел, что не успел узнать его фамилию». Рас­
сказ случайного знакомого сильно захватил Шолохова. «Воз­
вратился тогда писатель с охоты необычно взволнованным и всё
ещё находился под впечатлением от встречи с неизвестным шо­
фёром и мальчиком.
— Напишу рассказ об этом, обязательно напишу, — решил
М.А. Шолохов.
Прошло десять лет. И вот однажды, находясь в Москве, чи­
тая и перечитывая рассказы зарубежных мастеров — Хемин­
гуэя, Ремарка и других, — рисующих человека обречённым и
бессильным, писатель вновь вернулся к прежней теме. Перед
глазами снова воскресла, ожила картина незабываемой встре­
чи с шофёром у речной переправы. Тем мыслям и образам, ко­
торые у него зрели, вынашивались, был дан новый толчок и
придана конкретная форма и направленность. Не отрываясь от
письменного стола, напряжённо работал писатель семь дней.
А на восьмой — из-под его волшебного пера вышел замечатель­
ный рассказ „Судьба человека”...» Этот очерк М. Кокты был
опубликован в 1959 году в газете «Советская Украина».
В книге «О подвиге народном. Жизнь и творчество М.А. Шо­
лохова» литературовед Ф.Г. Бирюков приводит материалы ро­
стовского писателя Петра Лебеденко о фронтовом эпизоде, свя­
занном с М.А. Шолоховым, который, по мнению исследователя,
в художественно переработанном виде был использован в рас­
сказе «Судьба человека»:
«Шли бои. Михаил Александрович был на передовой, в око­
пе. Начальник политотдела дивизии приказал капитану взять
писателя из опасного места, где ожидалась немецкая контрата­
ка. Капитан попробовал это сделать, но Шолохов ответил: „Вы­
129
5—1484
полняйте свои обязанности, капитан. А я буду выполнять свои.
И давайте не мешать друг другу”.
В окопе находились ещё двое, сибиряки — отец с сыном. Нем­
цы начали обстрел. Над головами просвистели снаряды. Удари­
ли миномёты. Застрекотал пулемёт. И вдруг сын — отец звал его
Митькой — начал грузно сползать вниз. Он был мёртв. Отец опу­
стил сына на землю, снял с себя каску, встал с колен. Долго мол­
чал... Шолохов склонился над убитым парнем, — вспоминает
очевидец случая Лебеденко, — взял его руку в свои ладони, креп­
ко сжал её, словно хотел всё тепло своё отдать уже холодеющему
телу. О чём он думал сейчас, что чувствовал, что видел за этой
смертью? Лицо его вдруг посерело, на висках взбухли бугорки
вен, а в глазах была мука, столько муки, будто вобрал он в себя
великое горе тысяч таких вот отцов, как этот солдат-сибиряк.
Рота пошла в атаку. Солдаты пошли убивать, умирать, по­
беждать. Сибиряк склонился над сыном, губами прижался к его
лбу, сказал чуть слышно:
— Прощай, Митька. Вернусь — похороню.
И через несколько минут смешался с цепью атакующих...»
Публикация рассказа вызвала большое количество критиче­
ских и читательских откликов. Его огромную популярность отме­
чал писатель Ефим Пермитин в 1957 году в «Литературной газе­
те»: «Непрекращающийся поток писем в адрес автора, редакций
газет, опубликовавших рассказ, радиостанциям, несколько раз пе­
редавшим его в эфир, говорит об исключительной силе воздей­
ствия этого произведения на читателей и слушателей. ...В дни
трансляций рассказа по радио, — продолжает Пермитин, — мне
случилось жить в станице Вёшенской. Стол писателя был завален
письмами. Писали люди, пережившие ужасы фашистского плена,
семьи погибших фронтовиков, рабочие, колхозники, врачи, педа­
гоги, учёные, советские и зарубежные писатели, такие, как Нико­
лай Задорнов, Фёдор Кравченко, Борис Полевой, Эрих Мария
Ремарк, Эрнест Хемингуэй, и многие, многие другие. С каждым
днём поток писем всё увеличивался. Ни автор, ни окружающие
его люди не в состоянии были ответить и на сотую их часть. Все
их не приведёшь и не перескажешь».
По мотивам рассказа Ю. Лукиным и Ф. Шахмагоновым соз­
дан киносценарий, опубликованный в «Литературной газете» в
октябре 1957 года. По этому сценарию режиссёр Сергей Бондар­
чук снял фильм, в котором исполнил главную роль — Андрея
Соколова.

130
«СУДЬБА ЧЕЛОВЕКА» И «НАУКА НЕНАВИСТИ»

Художественное своеобразие рассказов


Великая Отечественная война стала темой, не отпускающей
М.А. Шолохова. Он писал о войне на войне: в очерках 1941—
1942 годов: «На Смоленском направлении», «Гнусность»,
«Военнопленные», «На юге», в рассказе 1942 года «Наука
ненависти»...
Рассказ «Наука ненависти» впервые был опубликован в га­
зете «Правда» 22 июня 1942 года, в день годовщины начала Ве­
ликой Отечественной войны. В этой же газете он получил свою
первую оценку в статье, озаглавленной «Лицо врага»: «Как рож­
дается в сердце бойца Красной Армии неугасимая ненависть к
врагу, недавно рассказал в замечательной художественной пове­
сти „Наука ненависти” писатель Михаил Шолохов». Это было
написано 28 июня, спустя всего шесть дней после публикации
рассказа. Затем «Наука ненависти» неоднократно переиздава­
лась и многими признавалась как одно из лучших произведений
о войне, написанных на войне.
В центре событий — судьба лейтенанта Герасимова в первые
месяцы войны. История его на страницах шолоховского рассказа
завершается 1942 годом, временем сдачи произведения в печать.
Основные события в рассказе «Судьба человека», написан­
ном спустя четырнадцать лет, в основном происходят в период с
1942 года. Интересно то, что не только судьба, но и жизнь цен­
тральных персонажей — Герасимова и Соколова — удивительно
похожи, в ряде случаев очень близки. Андрей Соколов прожива­
ет на страницах рассказа почти ту же жизнь и уж наверняка ту
же судьбу, что и лейтенант Герасимов. Андрей Соколов дожил
до Победы. Он живёт и действует после 1945 года в новых об­
стоятельствах.
В своём выступлении на чествовании в связи с 25-летием ли­
тературной деятельности М. Шолохов сказал: «В Великую Оте­
чественную войну мы все очень быстро откликались на волную­
щие темы. Этого требовала жизнь. Я тоже тогда писал быстро.
Однако я отстаиваю своё право на работу более медленную, чем
хотелось бы читателям, но чтобы эта медлительность была
оправдана качеством».
Сказанное совсем не означает, что «Наука ненависти», напи­
санная по горячим следам событий, сделана некачественно. Нет.

131
Просто писателю потребовалось увидеть финал истории и про­
должение жизни: великую Победу и судьбу солдата на войне и
после войны.
Для того чтобы убедиться в тематической, событийной и ху­
дожественно-образной близости двух рассказов М. Шолохова,
сопоставим их. Выделим основные, ключевые мотивы и рассмо­
трим, как они представлены в тексте каждого из рассказов.
Оба произведения объединены образом рассказчика, кото­
рый из первых уст, от самих участников, узнаёт о событиях и по­
вествует о них.
«Наука ненависти»: «Мы лежали под кустом орешника, и
лейтенант Герасимов, отмахиваясь от комаров сломленной вет­
кой, неторопливо рассказывал о себе. Я передаю этот рассказ
так, как мне удалось его запомнить».
«Судьба человека»: «Мы закурили крепчайшего самосада и
долго молчали. Я хотел было спросить, куда он идёт с ребёнком,
какая нужда его гонит в такую распутицу, но он опередил меня
вопросом...»
Ключевой мотив заключён в слове судьба. В «Науке ненави­
сти» оно звучит в первом предложении: «На войне деревья, как
и люди, имеют каждое свою судьбу», в рассказе об Андрее Соко­
лове вынесено в название — «Судьба человека».
Общими для двух рассказов являются повествования о до­
военной жизни героев. Они различны в частностях, но едины в
главном: это биографии обычных людей труда.
«Наука ненависти»: «— До войны работал я механиком на
одном из заводов Западной Сибири. В армию призван девятого
июля прошлого года. Семья у меня — жена, двое ребят,
отец-инвалид».
«Судьба человека»: «— Поначалу жизнь моя была обыкно­
венная. Сам я уроженец Воронежской губернии, с тысяча девя­
тисотого года рождения. В Гражданскую войну был в Красной
Армии, в дивизии Киквидзе. В голодный двадцать второй год
подался на Кубань, ишачить на кулаков, потому и уцелел. А отец
с матерью и сестрёнкой дома померли от голода. Остался один.
Родни — хоть шаром покати, — нигде, никого, ни одной души.
Ну, через год вернулся с Кубани, хатёнку продал, поехал в Воро­
неж. Поначалу работал в плотницкой артели, потом пошёл на
завод, выучился на слесаря. Вскорости женился. Жена воспиты­
валась в детском доме. Сиротка. Хорошая попалась мне девка!
Смирная, весёлая, угодливая и умница, не мне чета. Она с дет­
132
ства узнала, почём фунт лиха стоит, может, это и сказалось на её
характере. Со стороны глядеть — не так уж она была из себя вид­
ная, но ведь я-то не со стороны на неё глядел, а в упор. И не бы­
ло для меня красивей и желанней её, не было на свете и не будет!
Придёшь с работы усталый, а иной раз и злой, как чёрт. Нет,
на грубое слово она тебе не нагрубит в ответ. Ласковая, тихая, не
знает, где тебя усадить, бьётся, чтобы и при малом достатке
сладкий кусок тебе сготовить. Смотришь на неё и отходишь
сердцем, а спустя немного обнимешь её, скажешь: „Прости, ми­
лая Иринка, нахамил я тебе. Понимаешь, с работой у меня нын­
че не заладилось”. И опять у нас мир, и у меня покой на душе.
Аты знаешь, браток, что это означает для работы? Утром я
встаю как встрёпанный, иду на завод, и любая работа у меня в
руках кипит и спорится! Вот что это означает — иметь умную
жену-подругу. <...>
Вскорости дети у нас пошли. Сначала сынишка родился, че­
рез год ещё две девочки... <...>
В двадцать девятом году завлекли меня машины. Изучил ав­
тодело, сел за баранку на грузовой. Потом втянулся и уже не за­
хотел возвращаться на завод. За рулём показалось мне веселее.
Так и прожил десять лет и не заметил, как они прошли».
Оба героя — рабочие, у каждого своя профессия. Различие
состоит лишь в том, что жизнь Андрея Соколова до войны вос­
создана М. Шолоховым несколько более подробно, чем жизнь
Герасимова. Это и понятно — в публикации для газеты в самый
разгар войны было не до длинных описаний.
Мотив проводов на фронт, присутствующий в обоих расска­
зах, различен в деталях. Это объясняется, скорее всего, разным
временем написания произведений. На начальном этапе войны
Шолохов вряд ли хотел усиливать трагедийный аспект проща­
ния. Поэтому в «Науке ненависти» этот эпизод имеет публици-
стически-официальное звучание, что совершенно изменено в
«Судьбе человека», где чувства близких переданы психологиче­
ски точнее и по-человечески тоньше. Сравним.
«Наука ненависти»: «Ну, на проводах, как полагается, жена
и поплакала и напутствие сказала: „Защищай родину и нас
крепко. Если понадобится — жизнь отдай, а чтобы победа была
нашей”. Помню, засмеялся я тогда и говорю ей: „Кто ты мне
есть, жена или семейный агитатор? Я сам большой, а что каса­
ется победы, так мы её у фашистов вместе с горлом вынем, не
беспокойся!”

133
Отец, тот, конечно, покрепче, но без наказа и тут не обо­
шлось. „Смотри, — говорит, — Виктор, фамилия Герасимовых —
это не простая фамилия. Ты — потомственный рабочий; прадед
твой ещё у Строганова работал; наша фамилия сотни лет желе­
зо для родины делала, и чтобы ты на этой войне был железным.
Власть-то — твоя, она тебя командиром запаса до войны держа­
ла, и должен ты врага бить крепко”.
„Будет сделано, отец”.
А тут ещё жена развеселила. Сами понимаете, что провожать
мужа на фронт никакой жене невесело; ну, и моя жена, конечно,
тоже растерялась немного от горя, всё хотела что-то важное ска­
зать, а в голове у неё сквозняк получился, все мысли вылетели.
И вот уже поезд тронулся, а она идёт рядом с моим вагоном, ру­
ку мою из своей не выпускает и быстро так говорит: „Смотри,
Витя, береги себя, не простудись там, на фронте”. — „Что ты, —
говорю ей, — Надя, что ты! Ни за что не простужусь: там климат
отличный и очень даже умеренный”. И горько мне было расста­
ваться, и веселее стало от милых и глупеньких слов жены, и та­
кое зло взяло на немцев. Ну, думаю, тронули нас, вероломные
соседи, — теперь держитесь! Вколем мы вам по первое число!»
«Судьба человека»'. «А тут вот она, война. На второй день по­
вестка из военкомата, а на третий — пожалуйте в эшелон. Про­
вожали меня все четверо моих: Ирина, Анатолий и дочери — На­
стенька и Олюшка. Все ребята держались молодцом. Ну, у
дочерей — не без того, посверкивали слезинки. Анатолий толь­
ко плечами передёргивал, как от холода, ему к тому времени уже
семнадцатый год шёл, а Ирина моя... Такой я её за все семна­
дцать лет нашей совместной жизни ни разу не видал. Ночью у
меня на плече и на груди рубаха от её слёз не просыхала, и утром
такая же история... Пришли на вокзал, а я на неё от жалости гля­
деть не могу: губы от слёз распухли, волосы из-под платка выби­
лись, и глаза мутные, несмысленные, как у тронутого умом чело­
века. Командиры объявляют посадку, а она упала мне на грудь,
руки на моей шее сцепила и вся дрожит, будто подрубленное де­
рево... И детишки её уговаривают и я, — ничего не помогает!
— Оторвался я от Ирины, взял её лицо в ладони, целую, а у
неё губы как лёд. С детишками попрощался, бегу к вагону, уже
на ходу вскочил на подножку. Поезд взял с места тихо-тихо;
проезжать мне — мимо своих. Гляжу, детишки мои осиротелые в
кучку сбились, руками мне машут, хотят улыбаться, а оно не вы­
ходит. А Ирина прижала руки к груди; губы белые как мел,

134
что-то она ими шепчет, смотрит на меня, не сморгнет, а сама вся
вперёд клонится, будто хочет шагнуть против сильного ветра...
Такой она и в памяти мне на всю жизнь осталась: руки, прижатые
к груди, белые губы и широко раскрытые глаза, полные слёз...»
Советские люди в самом начале Великой Отечественной
войны относились к военнопленным немцам беззлобно, по-че­
ловечески. Это отношение передано в начале рассказа «Наука
ненависти»: «— До войны на завод к нам поступали машины из
Германии. При сборке, бывало, раз по пять ощупаю каждую де­
таль, осмотрю её со всех сторон. Ничего не скажешь — умные
руки эти машины делали. Книги немецких писателей читал и
любил и как-то привык с уважением относиться к немецкому
народу. Правда, иной раз обидно становилось за то, что такой
трудолюбивый и талантливый народ терпит у себя самый пас­
кудный гитлеровский режим, но это было, в конце концов, их
дело. Потом началась война в Западной Европе...
И вот еду я на фронт и думаю: техника у немцев сильная; ар­
мия — тоже ничего себе. Чёрт возьми, с таким противником да­
же интересно подраться и наломать ему бока. Мы-то тоже к со­
рок первому году были не лыком шиты. Признаться, особой
честности я от этого противника не ждал, какая уж там чест­
ность, когда имеешь дело с фашизмом, но никогда не думал, что
придётся воевать с такой бессовестной сволочью, какой оказа­
лась армия Гитлера».
В экспозиции рассказа лейтенант Виктор Герасимов необыч­
но реагирует на появление группы немецких военнопленных:
«Но вдруг он умолк, и лицо его мгновенно преобразилось: сму­
глые щёки побледнели, под скулами, перекатываясь, заходили
желваки, а пристально устремлённые вперёд глаза вспыхнули
такой неугасимой, лютой ненавистью, что я невольно повернул­
ся в сторону его взгляда и увидел шедших по лесу от переднего
края нашей обороны трёх пленных немцев и сзади — конвоиро­
вавшего их красноармейца в выгоревшей, почти белой от солн­
ца, летней гимнастёрке и сдвинутой на затылок пилотке.
Красноармеец шёл медленно. Мерно раскачивалась в его ру­
ках винтовка, посверкивая на солнце жалом штыка. И так же
медленно брели пленные немцы, нехотя переставляя ноги, обу­
тые в короткие, измазанные жёлтой глиной сапоги.
Шагавший впереди немец — пожилой, со впалыми щеками,
густо заросшими каштановой щетиной, — поравнялся с блинда­
жом, кинул в нашу сторону исподлобный, волчий взгляд, отвер­

135
нулся, на ходу поправляя привешенную к поясу каску. И тогда
лейтенант Герасимов порывисто вскочил, крикнул красноар­
мейцу резким, лающим голосом:
— Ты что, на прогулке с ними? Прибавить шагу! Веди бы­
стрей, говорят тебе!..
Он, видимо, хотел ещё что-то крикнуть, но задохнулся от
волнения и, круто повернувшись, быстро сбежал по ступенькам
в блиндаж. Присутствовавший при разговоре политрук, отвечая
на мой удивлённый взгляд, вполголоса сказал:
— Ничего не поделаешь, — нервы. Он в плену у немцев был,
разве вы не знаете? Вы поговорите с ним как-нибудь. Он очень
много пережил там и после этого живых гитлеровцев не может
видеть, именно живых! На мёртвых смотрит ничего, я бы ска­
зал — даже с удовольствием, а вот пленных увидит и либо за­
кроет глаза и сидит бледный и потный, либо повернётся и уйдёт. —
Политрук придвинулся ко мне, перешёл на шёпот: — Мне с ним
пришлось два раза ходить в атаку; силища у него лошадиная, и
вы бы посмотрели, что он делает... Всякие виды мне приходи­
лось видывать, но как он орудует штыком и прикладом, знаете
ли, — это страшно!»
Этот мотив в «Науке ненависти» повторен не единожды. Вот
ещё пример: «В конце июля наша часть прибыла на фронт. В бой
вступили двадцать седьмого рано утром. Сначала, в новинку-то,
было страшновато малость. Миномётами сильно они нас одоле­
вали, но к вечеру освоились мы немного и дали им по зубам, вы­
били из одной деревушки. В этом же бою захватили мы группу,
человек в пятнадцать, пленных. Помню, как сейчас: привели их,
испуганных, бледных; бойцы мои к этому времени остыли от
боя, и вот каждый из них тащит пленным всё, что может: кто —
котелок щей, кто — табаку или папирос, кто — чаем угощает. По
спинам их похлопывают, „камрадами” называют: за что, мол,
воюете, камрады?..
А один боец-кадровик смотрел-смотрел на эту трогательную
картину и говорит: „Слюни вы распустили с этими „друзьями”.
Здесь они все камрады, а вы бы посмотрели, что эти камрады де­
лают там, за линией фронта, и как они с нашими ранеными и с
мирным населением обращаются”. Сказал, словно ушат холод­
ной воды на нас вылил, и ушёл».
На смену мотиву «благодушного» отношения к пленным
немцам вскоре приходит другой — мотив первых уроков прозре­
ния: «Вскоре перешли мы в наступление и тут действительно

136
насмотрелись... Сожжённые дотла деревни, сотни расстрелян­
ных женщин, детей, стариков, изуродованные трупы попавших
в плен красноармейцев, изнасилованные и зверски убитые жен­
щины, девушки и девочки-подростки....
Особенно одна осталась у меня в памяти: ей было лет один­
надцать, она, как видно, шла в школу; немцы поймали её, зата­
щили на огород, изнасиловали и убили. Она лежала в помятой
картофельной ботве, маленькая девочка, почти ребёнок, а кру­
гом валялись залитые кровью ученические тетради и учебники...
Лицо её было страшно изрублено тесаком, в руке она сжимала
раскрытую школьную сумку. Мы накрыли тело плащ-палаткой
и стояли молча. Потом бойцы так же молча разошлись, а я стоял
и, помню, как исступлённый, шептал: „Барков, Половинкин.
Физическая география. Учебник для неполной средней и сред­
ней школы”. Это я прочитал на одном из учебников, валявших­
ся там же, в траве, а учебник этот мне знаком. Моя дочь тоже
училась в пятом классе.
Вы думаете, можно рассказать словами обо всём, что при­
шлось видеть? Нельзя! Нет таких слов. Это надо видеть самому.
И вообще хватит об этом! — Лейтенант Герасимов надолго умолк.
— Можно здесь закурить? — спросил я его.
— Можно. Курите в руку, — охрипшим голосом ответил он.
И, закурив, продолжал:
— Вы понимаете, что мы озверели, насмотревшись на всё, что
творили фашисты, да иначе и не могло быть. Все мы поняли, что
имеем дело не с людьми, а с какими-то осатаневшими от крови
собачьими выродками. Оказалось, что они с такой же тщатель­
ностью, с какой когда-то делали станки и машины, теперь уби­
вают, насилуют и казнят наших людей».
В «Судьбе человека» такой мотив не нужен — на фронте и в
тылу люди уже знали, на что способен фашизм.
И Герасимов, и Соколов попадают в плен. Не по своей воле.
Пленение происходит в условиях напряжённого боя, когда солда­
ты получают ранения и никак не могут сами влиять на события.
«Наука ненависти»\ «...Не думал я тогда, что придётся по­
бывать у фашистов в плену, однако пришлось. В сентябре я был
первый раз ранен, но остался в строю. А двадцать первого, в
бою под Денисовкой, Полтавской области, я был ранен вторич­
но и взят в плен.
Немецкие танки прорвались на нашем левом фланге, следом
за ними потекла пехота. Мы с боем выходили из окружения.

137
В этот день моя рота понесла очень большие потери. Два раза
мы отбили танковые атаки противника, сожгли и подбили шесть
танков и одну бронемашину, уложили на кукурузном поле чело­
век сто двадцать гитлеровцев, а потом они подтянули миномёт­
ные батареи, и мы вынуждены были оставить высотку, которую
держали с полудня до четырёх часов. С утра было жарко. В небе
ни облачка, а солнце палило так, что буквально нечем было ды­
шать. Мины ложились страшно густо, и, помню, пить хотелось
до того, что у бойцов губы чернели от жажды, а я подавал коман­
ду каким-то чужим, окончательно осипшим голосом. Мы пере­
бегали по лощине, когда впереди меня разорвалась мина. Кажет­
ся, я успел увидеть столб чёрной земли и пыли, и это — всё.
Осколок мины пробил мою каску, второй попал в правое плечо.
Не помню, сколько я пролежал без сознания, но очнулся от
топота чьих-то ног. Приподнял голову и увидел, что лежу не на
том месте, где упал. Гимнастёрки на мне нет, а плечо наспех
кем-то перевязано.
„Вот и смерть”, — подумал я. О чём я ещё думал в этот мо­
мент? Если вам это для будущего романа, так напишите
что-нибудь от себя, а я тогда ничего не успел подумать. Немцы
были уже очень близко, и мне не захотелось умирать лёжа.
Просто я не хотел, не мог умереть лёжа, понятно? Я собрал все
силы и встал на колени, касаясь руками земли. Когда они под­
бежали ко мне, я уже стоял на ногах. Стоял и качался, и ужасно
боялся, что вот сейчас опять упаду, и они меня заколют лежаче­
го. Ни одного лица я не помню. Они стояли вокруг меня, что-то
говорили и смеялись. Я сказал: „Ну, убивайте, сволочи! Убивай­
те, а то сейчас упаду”. Один из них ударил меня прикладом по
шее, я упал, но тотчас снова встал. Они засмеялись, и один из
них махнул рукой — иди, мол, вперёд. Я пошёл. Все лицо у ме­
ня было в засохшей крови, из раны на голове всё ещё бежала
кровь, очень тёплая и липкая, плечо болело, и я не мог поднять
правую руку. Помню, что мне очень хотелось лечь и никуда не
идти, но я всё же шёл...»
«Судьба человека»: «Только не пришлось мне и года пово­
евать... Два раза за это время был ранен, но оба раза по лёгости:
один раз — в мякоть руки, другой — в ногу; первый раз — пулей
с самолёта, другой — осколком снаряда. Дырявил немец мне ма­
шину и сверху и с боков, но мне, браток, везло на первых порах.
Везло-везло, да и довезло до самой ручки... Попал я в плен под
Лозобеньками в мае сорок второго года при таком неловком

138
случае: немец тогда здорово наступал, и оказалась одна наша
стодвадцатидвухмиллиметровая гаубичная батарея почти без
снарядов; нагрузили мою машину снарядами по самую завязку,
и сам я на погрузке работал так, что гимнастёрка к лопаткам
прикипала. Надо было сильно спешить потому, что бой прибли­
жался к нам: слева чьи-то танки гремят, справа стрельба идёт,
впереди стрельба, и уже начало попахивать жареным...
<...>... до батареи остался какой-нибудь километр, уже свер­
нул я на просёлок, а добраться до своих мне, браток, не при­
шлось... Видно, из дальнобойного тяжёлый положил он мне возле
машины. Не слыхал я ни разрыва, ничего, только в голове будто
что-то лопнуло, и больше ничего не помню. Как остался я живой
тогда — не понимаю, и сколько времени пролежал метрах в
восьми от кювета — не соображу. Очнулся, а встать на ноги не
могу: голова у меня дёргается, всего трясёт, будто в лихорадке, в
глазах темень, в левом плече что-то скрипит и похрустывает, и
боль во всём теле такая, как, скажи, меня двое суток подряд би­
ли чем попадя. Долго я по земле на животе елозил, но кое-как
встал. Однако опять же ничего не пойму, где я и что со мной
стряслось. Память-то мне начисто отшибло. А обратно лечь бо­
юсь. Боюсь, что ляжу и больше не встану, помру. Стою и качаюсь
из стороны в сторону, как тополь в бурю.
Когда пришёл в себя, опомнился и огляделся как следует, —
сердце будто кто-то плоскогубцами сжал: кругом снаряды ва­
ляются, какие я вёз, неподалёку моя машина, вся в клочья по­
битая, лежит вверх колёсами, а бой-то, бой-то уже сзади меня
идёт.
<...> Молодой парень, собою ладный такой, чернявый, а губы
тонкие, в нитку, и глаза с прищуром. „Этот убьёт и не задумает­
ся”, — соображаю про себя. Так оно и есть: вскинул он автомат —
я ему прямо в глаза гляжу, молчу, — а другой, ефрейтор, что ли,
постарше его возрастом, можно сказать, пожилой, что-то крик­
нул, отодвинул его в сторону, подошёл ко мне, лопочет по-свое­
му и правую руку мою в локте сгибает, мускул, значит, щупает.
Попробовал и говорит: „О-о-о!” — и показывает на дорогу, на за­
ход солнца. Топай, мол, рабочая скотинка, трудиться на наш
райх. Хозяином оказался, сукин сын!»
Тематически и событийно сближает М. Шолохов два расска­
за мотивом плена, в который попадают герои в первые дни тра­
гедии. Ситуация расходится в деталях, но близка в главном — в
отношении фашистов к военнопленным.

139
«Наука ненависти»: «Нет, я вовсе не хотел умирать и тем бо­
лее — оставаться в плену. С великим трудом преодолевая голо­
вокружение и тошноту, я шёл, — значит, я был жив и мог ещё
действовать. Ох, как меня томила жажда! Во рту у меня спе­
клось, и всё время, пока мои ноги шли, перед глазами колыха­
лась какая-то чёрная штора. Я был почти без сознания, но шёл и
думал: „Как только напьюсь и чуточку отдохну — убегу!”
На шестые сутки я почувствовал, что у меня ещё сильнее за­
болело плечо и рана на голове. Началось нагноение. Потом по­
явился дурной запах. Рядом с лагерем были колхозные конюш­
ни, в которых лежали тяжелораненые красноармейцы. Утром я
обратился к унтеру из охраны и попросил разрешения обратить­
ся к врачу, который, как сказали мне, был при раненых. Унтер
хорошо говорил по-русски. Он ответил: „Иди, русский, к своему
врачу. Он немедленно окажет тебе помощь”.
Тогда я не понял насмешки и, обрадованный, побрёл к ко­
нюшне.
Военврач третьего ранга встретил меня у входа. Это был уже
конченый человек. Худой до изнеможения, измученный, он
был уже полусумасшедшим от всего, что ему пришлось пере­
жить. Раненые лежали на навозных подстилках и задыхались от
дикого зловония, наполнявшего конюшню. У большинства в ра­
нах кишели черви, и те из раненых, которые могли, выковыри­
вали их из ран пальцами и палочками... Тут же лежала груда
умерших пленных, их не успевали убирать.
„Видели? — спросил у меня врач. — Чем же я могу вам по­
мочь? У меня нет ни одного бинта, ничего нет! Идите отсюда,
ради Бога, идите! А бинты ваши сорвите и присыпьте раны зо­
лой. Вот здесь у двери — свежая зола”.
Я так и сделал. Унтер встретил меня у входа, широко улыба­
ясь. „Ну, как? О, у ваших солдат превосходный врач! Оказал он
вам помощь?” Я хотел молча пройти мимо него, но он ударил
меня кулаком в лицо, крикнул: „Ты не хочешь отвечать, скоти­
на?!” Я упал, и он долго бил меня ногами в грудь и в голову. Бил
до тех пор, пока не устал. Этого фашиста я не забуду до самой
смерти, нет, не забуду! Он и после бил меня не раз. Как только
увидит сквозь проволоку меня, приказывает выйти и начинает
бить, молча, сосредоточенно...»
«Судьба человека»-. «В полночь пришли мы в какое-то полу-
сожжённое село. Ночевать загнали нас в церковь с разбитым ку­
полом. На каменном полу — ни клочка соломы, а все мы без ши­
140
нелей, в одних гимнастёрках и штанах, так что постелить и разу
нечего. Кое на ком даже и гимнастёрок не было, одни бязевые
исподние рубашки. В большинстве это были младшие команди­
ры. Гимнастёрки они посымали, чтобы их от рядовых нельзя бы­
ло отличить. И ещё артиллерийская прислуга была без гимна­
стёрок. Как работали возле орудий растелешённые, так и в плен
попали.
„Я — военврач, может быть, могу тебе чем-нибудь помочь?”
Я пожаловался ему, что у меня левое плечо скрипит и пухнет и
ужасно как болит. Он твёрдо так говорит: „Сымай гимнастёрку
и нижнюю рубашку”. Я снял всё это с себя, он и начал руку в
плече прощупывать своими тонкими пальцами, да так, что я све­
та невзвидел. Скриплю зубами и говорю ему: „Ты, видно, вете­
ринар, а не людской доктор. Что же ты по больному месту да­
вишь так, бессердечный ты человек?” А он всё щупает и злобно
так отвечает: „Твоё дело помалкивать! Тоже мне, разговорчики
затеял. Держись, сейчас ещё больнее будет”. Да с тем как дёрнет
мою руку, аж красные искры у меня из глаз посыпались. Опом­
нился я и спрашиваю: „Ты что же делаешь, фашист несчастный?
У меня рука вдребезги разбитая, а ты её так рванул”. Слышу, он
засмеялся потихоньку и говорит: „Думал, что ты меня ударишь
с правой, но ты, оказывается, смирный парень. А рука у тебя не
разбита, а выбита была, вот я её на место и поставил. Ну, как те­
перь, полегче тебе?” И в самом деле, чувствую по себе, что боль
куда-то уходит. Поблагодарил я его душевно, и он дальше пошёл
в темноте, потихоньку спрашивает: „Раненые есть?” Вот что зна­
чит настоящий доктор!»
Немногословно, но фактически и психологически точно вос­
произведена жизнь военнопленных в фашистском концлагере в
«Науке ненависти»; более подробно, в деталях — в «Судьбе че­
ловека». Шолохов подчёркивает: ничто не могло победить со­
ветского солдата, сломать его волю. Можно было лишить его
жизни, но нельзя, неподвластно — лишить чувства любви к ро­
дине, гордости, человеческого достоинства.
«Наука ненависти»: «Стерегли нас разжиревшие от грабе­
жей солдаты. Все они по характеру были сделаны на одну колод­
ку. Наша охрана на подбор состояла из отъявленных мерзавцев.
Как они, к примеру, развлекались: утром к проволоке подходит
какой-нибудь ефрейтор и говорит через переводчика:
„Сейчас раздача пищи. Раздача будет происходить с левой
стороны”.

141
Ефрейтор уходит. У левой стороны огорожи толпятся все,
кто в состоянии стоять на ногах. Ждём час, два, три. Сотни дро­
жащих, живых скелетов стоят на пронизывающем ветру... Стоят
и ждут.
И вдруг на противоположной стороне быстро появляются
охранники. Они бросают через проволоку куски нарубленной
конины. Вся толпа, понукаемая голодом, шарахается туда, око­
ло кусков измазанной в грязи конины идёт свалка...
Охранники хохочут во всё горло, а затем резко звучит длин­
ная пулемётная очередь. Крики и стоны. Пленные отбегают к
левой стороне огорожи, а на земле остаются убитые и раненые...
Высокий обер-лейтенант — начальник лагеря — подходит с пе­
реводчиком к проволоке. Обер-лейтенант, еле сдерживаясь от
смеха, говорит: „При раздаче пищи произошли возмутительные
беспорядки. Если это повторится, я прикажу вас, русских сви­
ней, расстреливать беспощадно! Убрать убитых и раненых!”
Гитлеровские солдаты, толпящиеся позади начальника лагеря,
просто помирают со смеху. Им по душе „остроумная” выходка
их начальника.
Мы молча вытаскиваем из лагеря убитых, хороним их непо­
далёку, в овраге... Били и в этом лагере кулаками, палками, при­
кладами. Били так просто, от скуки или для развлечения. Раны
мои затянулись, потом, наверное, от вечной сырости и побоев,
снова открылись и болели нестерпимо. Но я всё ещё жил и не те­
рял надежды на избавление... Спали мы прямо в грязи, не было
ни соломенных подстилок, ничего. Собьёмся в тесную кучу, ле­
жим. Всю ночь идёт тихая возня: зябнут те, которые лежат на са­
мом низу, в грязи, зябнут и те, которые находятся сверху. Это
был не сон, а горькая мука.
Так шли дни, словно в тяжком сне. С каждым днём я слабел
всё более. Теперь меня мог бы свалить на землю и ребёнок.
Иногда я с ужасом смотрел на свои обтянутые одной кожей, вы­
сохшие руки, думал: „Как же я уйду отсюда?” Вот когда я про­
клинал себя за то, что не попытался бежать в первые же дни. Что
ж, если бы убили тогда, не мучился бы так страшно теперь».
«Судьба человека»: «Били за то, что ты — русский, за то, что на
белый свет ещё смотришь, за то, что на них, сволочей, работаешь.
Били и за то, что не так взглянешь, не так ступнёшь, не так повер­
нёшься. Били запросто, для того, чтобы когда-нибудь да убить до
смерти, чтобы захлебнулся своей последней кровью и подохнул от
побоев. Печей-то, наверно, на всех нас не хватало в Германии.

142
И кормили везде, как есть, одинаково: полтораста грамм эр­
зац-хлеба пополам с опилками и жидкая баланда из брюквы.
Кипяток — где давали, а где нет. Да что там говорить, суди сам:
до войны весил я восемьдесят шесть килограмм, а к осени тянул
уже не больше пятидесяти. Одна кожа осталась на костях, да и
кости-то свои носить было не под силу. А работу давай, и слова
не скажи, да такую работу, что ломовой лошади и то не в пору».
В «Судьбе человека» мотив противостояния героя и фа­
шистской системы, направленной на уничтожение человеческо­
го в человеке, передан через целый ряд эпизодов, которые лишь
усиливают впечатление от рассказа Андрея Соколова, приве­
дённого выше.
Одним из основных свидетельств того, что фашистам не уда­
ётся сломить волю русского солдата, является мотив побега.
Стремление вырваться из плена возникает с первых минут пле­
нения. И эта цель — главное, что поддерживает солдата, что по­
могает жить и выживать. Андрей Соколов рассказывает: «...ещё
с первого дня задумал я уходить к своим. Но уходить хотел на­
верняка. До самой Познани, где разместили нас в настоящем ла­
гере, ни разу не предоставился мне подходящий случай. А в
Познанском лагере вроде такой случай нашёлся: в конце мая по­
слали нас в лесок возле лагеря рыть могилы для наших же умер­
ших военнопленных, много тогда нашего брата мёрло от дизен­
терии; рою я познанскую глину, а сам посматриваю кругом и вот
приметил, что двое наших охранников сели закусывать, а третий
придремал на солнышке. Бросил я лопату и тихо пошёл за куст...
А потом — бегом, держу прямо на восход солнца <...>
На двух мотоциклах подъехали немцы. Сначала сами били в
полную волю, а потом натравили на меня собак, и с меня только
кожа с мясом полетели клочьями. Голого, всего в крови и при­
везли в лагерь. Месяц отсидел в карцере за побег, но всё-таки
живой... живой я остался!..»
Избавление от плена — свидетельство величия духа, мораль­
ной победы, которая куёт и победу военную. Не сдастся солдат,
пока жив. И при первой же возможности, при первом случае бу­
дет идти к своим, чтобы вновь бороться — и побеждать!
«Наука ненависти»-. «Укрепления строились в лесу. Немцы
значительно усилили охрану, выдали нам лопаты. Нет, не стро­
ить им укрепления, а разрушать я хотел!
В этот же день перед вечером я решился, вылез из ямы, кото­
рую мы рыли, взял лопату в левую руку, подошёл к охраннику...

143
До этого я приметил, что остальные немцы находятся у рва и,
кроме этого, какой наблюдал за нашей группой, поблизости ни­
кого из охраны не было.
— У меня сломалась лопата... вот посмотрите, — бормотал я,
приближаясь к солдату. На какой-то миг мелькнула у меня
мысль, что если не хватит сил и я не свалю его с первого удара, —
я погиб. Часовой, видимо, что-то заметил в выражении моего
лица. Он сделал движение плечом, снимая ремень автомата, и
тогда я нанёс удар лопатой ему по лицу. Я не мог ударить его по
голове, на нём была каска. Силы у меня всё же хватило, немец
без крика запрокинулся навзничь.
В руках у меня автомат и три обоймы. Бегу! И тут-то оказа­
лось, что бегать я не могу. Нет сил, и баста! Остановился, перевёл
дух и снова еле-еле потрусил рысцой. За оврагом лес был гуще, и
я стремился туда. Уже не помню, сколько раз падал, вставал, сно­
ва падал... Но с каждой минутой уходил всё дальше».
«Судьба человека»: «”Ну, — думаю, — ждать больше нечего,
пришёл мой час! И надо не одному мне бежать, а прихватить с
собою и моего толстяка, он нашим сгодится!”
<...> Немецкий передний край проскакивал между двух дзо­
тов. Из блиндажа автоматчики выскочили, и я нарочно сбавил
ход, чтобы они видели, что майор едет, но они крик подняли, ру­
ками махают, мол, туда ехать нельзя, а я будто не понимаю, под­
кинул газку и пошёл на все восемьдесят. Пока они опомнились
и начали бить из пулемётов по машине, а я уже на ничьей земле
между воронками петляю не хуже зайца.
Тут немцы сзади бьют, а тут свои очертели, из автоматов мне
навстречу строчат. В четырёх местах ветровое стекло пробили,
радиатор попороли пулями... Но вот уже лесок над озером, наши
бегут к машине, а я вскочил в этот лесок, дверцу открыл, упал на
землю и целую её, и дышать мне нечем...»
На этом можно было бы поставить точку. Шолохов про­
должает повествование: коротко в «Науке ненависти», по­
дробно, в деталях — в «Судьбе человека». Избавление от
плена — это лишь физическое спасение, что само по себе
необыкновенно важно. Но во имя чего? Ответ следует в обо­
их рассказах. Для героя «Науки ненависти» получение свобо­
ды — это возможность продолжать сражаться с фашизмом.
Виктор Герасимов прошёл такую «науку ненависти», что её
хватит на всю жизнь, до последнего вздоха. То же можно ска­
зать и об Андрее Соколове, которого война продолжает испы­

144
тывать «на прочность». Может быть, ещё более сурово и же­
стоко, чем в плену.
«Наука ненависти»: «На другой день меня подобрали парти­
заны. Недели две я отлёживался у них в землянке, окреп и на­
брался сил. Вначале они относились ко мне с некоторым подо­
зрением, несмотря на то, что я достал из-под подкладки шинели
кое-как зашитый мною в лагере партбилет и показал им. Потом,
когда я стал принимать участие в их операциях, отношение ко
мне сразу изменилось. Ещё там открыл я счёт убитым мною фа­
шистам, тщательно веду его до сих пор, и цифра помаленьку по­
двигается к сотне.
В январе партизаны провели меня через линию фронта. Око­
ло месяца пролежал в госпитале. Удалили из плеча осколок ми­
ны, а добытый в лагерях ревматизм и все остальные недуги буду
залечивать после войны. Из госпиталя отпустили меня домой на
поправку. Пожил дома неделю, а больше не мог. Затосковал, и
всё тут! Как там ни говори, а моё место здесь до конца».
«Судьба человека»: «Из госпиталя сразу же написал Ирине
письмо <...>
На третьей неделе получаю письмо из Воронежа. Но пишет
не Ирина, а сосед мой, столяр Иван Тимофеевич. <...> Сообща­
ет он, что ещё в июне сорок второго года немцы бомбили авиаза­
вод и одна тяжёлая бомба попала прямо в мою хатёнку. Ирина и
дочери как раз были дома... Ну, пишет, что не нашли от них и
следа, а на месте хатёнки — глубокая яма... Не дочитал я в этот
раз письмо до конца. <...> Пишет сосед, что Анатолий во время
бомбёжки был в городе. Вечером вернулся в посёлок, посмотрел
на яму и в ночь опять ушёл в город. Перед уходом сказал соседу,
что будет проситься добровольцем на фронт».
На этом различная в биографических деталях, но в главных
моментах общая история героев завершается. Читателю лишь
предстоит догадываться, что ожидает Виктора Герасимова в
дальнейшей борьбе.
К середине века судьба героев войны была уже не только из­
вестна, но во многом осмыслена. Конечно, каждым по-своему,
ибо в жизненном пути советского солдата всё было непросто.
Самым сложным оказалось научиться жить дальше — после
войны. О том, как постигала страна науку доброты и любви по­
сле науки ненависти, Шолохов рассказал в «Судьбе человека».
Может быть, именно так он свою задачу и определил — расска­
зать о послевоенной науке жить.

145
В авторском выводе «Науки ненависти» уже имеется этот
мотив:
«— -И воевать научились по-настоящему, и ненавидеть, и лю­
бить. На таком оселке, как война, все чувства отлично оттачива­
ются. Казалось бы, любовь и ненависть никак нельзя поставить
рядышком; знаете, как это говорится: „В одну телегу впрячь не
можно коня и трепетную лань”, — а вот у нас они впряжены и здо­
рово тянут! Тяжко я ненавижу фашистов за всё, что они причини­
ли моей родине и мне лично, и в то же время всем сердцем люблю
свой народ и не хочу, чтобы ему пришлось страдать под фашист­
ским игом. Вот это-то и заставляет меня, да и всех нас, драться с
таким ожесточением, именно эти два чувства, воплощённые в
действие, и приведут к нам победу. И если любовь к родине хра­
нится у нас в сердцах и будет храниться до тех пор, пока эти серд­
ца бьются, то ненависть всегда мы носим на кончиках штыков.
Извините, если это замысловато сказано, но я так думаю, — закон­
чил лейтенант Герасимов и впервые за время нашего знакомства
улыбнулся простой и милой, ребяческой улыбкой».
Близок этому вывод-раздумье в «Судьбе человека»: «Два
осиротевших человека, две песчинки, заброшенные в чужие
края военным ураганом невиданной силы... Что-то ждёт их впе­
реди? И хотелось бы думать, что этот русский человек, человек
несгибаемой воли, выдюжит и около отцовского плеча вырастет
тот, который, повзрослев, сможет всё вытерпеть, всё преодолеть
на своём пути, если к этому позовёт его родина».

Вопросы и задания 1 2 3 4 ?

1. Составьте перечень эпизодов рассказа «Судьба человека», не упо­


мянутых в сравнительной характеристике двух произведений. Под­
берите название для каждого из них.
2. Какие события, факты в рассказе «Судьба человека», связанные с
войной или с послевоенной жизнью героя, произвели на вас наи­
большее впечатление? Объясните свой выбор.
3. Составьте цитатный план второй части рассказа «Судьба челове­
ка»: от истории с сыном Андрея Соколова Анатолием и до конца по­
вествования.
4. Подберите один из эпизодов рассказа «Судьба человека» и попро­
буйте определить художественные средства, с помощью которых
автор описывает обстоятельства и раскрывает образы.

146
Живое слово
1. Напишите сочинение-рассуждение на тему «Наука любви и доб­
роты» (По страницам рассказа М.А. Шолохова «Судьба человека»).
2. Подготовьте сообщение «Рассказ „Судьба человека” в кино и жи­
вописи».

!
Для васу любознательные
Рассказ «Судьба человека» в живописи, театральном ис­
кусстве и кино
1959 год. Режиссёр Сергей Бондарчук снял фильм по расска­
зу М. Шолохова «Судьба человека».
Фильм удостоен призов различных кинофестивалей: Боль­
шой и Золотой приз на I Международном кинофестивале в
Москве (1959 год); особый главный приз X Международного
кинофестиваля в Чехословакии (1959 год); Большой приз на
кинофестивале в Минске (1960 год); призы международных ки­
нофестивалей в Мельбурне, Сиднее и Канберре (Австралия);
специальный приз XVII международного фестиваля в Карло­
вых Варах (Чехословакия, 1970 год); приз на международном
кинофестивале в Джорджтауне (Кооперативная Республика
Гайана, 1976 год).
В 1960 году режиссёру и исполнителю роли Андрея Соколо­
ва С. Бондарчуку и оператору фильма В. Монахову присуждена
Ленинская премия.
Произведения М.А. Шолохова иллюстрировали такие из­
вестные мастера, как О.Г. Верейский (г. Москва), С.Г. Король­
ков, Ю.П. Ребров (г. Москва), Кукрыниксы (г. Москва),
В.Л. Гальдяев (г. Москва), В. и Л. Петровы (г. Санкт-Петербург),
Н.В. Усачёв (г. Москва), И.А. Чарская (г. Ростов-на-Дону),
А.Г. Мосин (г. Ростов-на-Дону) и другие.
1963 год. Художники Кукрыниксы (Михаил Васильевич Ку­
приянов, Порфирий Никитич Крылов, Николай Александрович
Соколов) обратились к рассказу «Судьба человека». Они вы­
полнили серию иллюстраций чёрно-белой акварелью <...>.
О своей работе они говорили: «Рассказ Шолохова „Судьба чело­
века” мы решили иллюстрировать потому, что в этом маленьком

147
по размеру произведении увидели огромную, волнующую всех
тему — силу советского человека. Силу, которую не смогла сло­
мить даже война... <...>
В цветовом отношении мы старались решить всю серию в
2-х планах: почти все сюжеты немецкой оккупации, и особенно
концлагеря, изобразили в мрачной тяжёлой гамме. И, наоборот,
радостные эпизоды, например встречу Андрея Соколова с Ва­
нюшкой, мы показали в ярком, солнечном освещении. В зависи­
мости от темы рисунка мы старались и пейзаж сделать либо ра­
достным, либо серым, гнетущим. <...>
Мы старались выбрать для каждого рисунка свои особые то­
на, особые краски. Что и говорить, работа над иллюстрированием
шолоховского рассказа доставила нам большое удовольствие».
1965 год. Художники В. и Л. Петровы сделали к рассказу
эстампы. На выставке книжной графики в Берлине за эту серию
эстампов художники получили Большую серебряную медаль.
1981 год. В издательстве «Книга» к 25-летию первой публи­
кации рассказа готовилось подарочное издание с иллюстрация­
ми О.Г. Верейского. Портрет Андрея Соколова был повторён в
юбилейном издании, остальные 10 рисунков художник создал
заново.
Художник Юрий Петрович Ребров иллюстрировал почти
все произведения Шолохова. Он вспоминал: «Судьба свела ме­
ня с Шолоховым на следующий день после того, как в „Правде”
была опубликована „Судьба человека” — издательство „Моло­
дая гвардия” предложило мне проиллюстрировать этот рассказ.
Сейчас, быть может, я бы подумал, что эта работа слишком от­
ветственна, а тогда, по молодости, согласился. Михаил Алексан­
дрович посмотрел эскизы и утвердил их. М.А. Шолохов боль­
шое внимание уделял мелочам, знанию жизни, этнографии. Он
бы не простил неправильно нарисованной уздечки! Но меня вы­
ручало то, что сам я родом из казачьей семьи, только с Кубани, и
уж, конечно, знаю, что такое уздечка, шашка, вспаханное поле, а
потом — я ведь исходил пешком весь Дон, завязал много зна­
комств, изучил «шолоховские» типы. Но я не сказал бы, что
Шолохов излишне опекал меня — так было бы невыносимо тво­
рить, ведь писатель «задавил» бы своим авторитетом. В своей
работе я почти не был ограничен, и мои иллюстрации — это как
бы «параллельные листы» к произведениям Шолохова, мои
впечатления о его героях. Единственное, в чём я себя ограничи­
вал, — я стремился не разрушать те удачные зрительные образы,
148
которые уже до меня были найдены художниками и кинорежис­
сёрами, работавшими над произведениями Шолохова».
2006 год. В музее-заповеднике М. Шолохова Ростовский те­
атр им. М. Горького играл спектакль по рассказу М. Шолохова.
Актёры вспоминали: «Мы, артисты, побывали сегодня на усадь­
бе, в доме Шолохова, возложили цветы на его могилу. Мы
вспомнили образы шолоховских героев, ведь наш театр рос и
мужал на этом репертуаре: у нас был поставлен „Тихий Дон”,
дважды „Поднятая целина” и „Судьба человека”, „Полк идёт”...
Шолохов — самое яркое явление в художественной жизни
XX века. И сегодня перед вёшенцами, перед земляками писате­
ля мы будем работать с открытой душой».

Книжная полка
В 1969 году в издательстве «Советская Россия» вышла книга Михаи­
ла Андреевича Андриасова «Сын Тихого Дона» — рассказ о жизни
писателя. На страницах повествования есть эпизод, связанный с тем,
как воспринимали рассказ М. Шолохова «Судьба человека» моло­
дые читатели. Вот один из таких примеров.
«Есть в предгорьях Кавказа, на холмах Адыгеи, аул Эдепсукай. Лет
десять назад в этом ауле произошло событие, взволновавшее всех
жителей. Поезжайте в Эдепсукай, вам непременно расскажут об
этом.
<.„> ...Рано беда обрушилась на голову маленькой Мариет Каде. Тя­
жело заболела мать, слегла и больше уже не поднялась. А тут похо­
ронная с фронта — погиб отец. Осталась девочка круглой сиротой.
Тяжёлое время. Трудно людям. Но не забыли они Мариет. Она как
бы стала дочерью всего аула. У самих каждый кусок на счету, а дели­
лись с девочкой, помогали, чем могли. Подросла Мариет, пошла в
школу. Потянулась к знаниям.
Не упала девочка на крутой жизненной дороге, люди поддержали.
И всё же солнце не так часто улыбалось Мариет. Детство и отрочество
были небезмятежными. Ну а тот, кого жизнь не очень балует, — душой
богаче, потому что он бережнее хранит то доброе, что выпадает ему.
И сердце у такого человека отзывчивей, оно быстро откликнется на го­
лос зовущего... Шли годы. Мариет училась, всё сильнее привязывалась
к книгам, особенно к таким, в которых рассказывалось, как закалялась
сталь Человеческая. Так она прочла „Судьбу человека". Книга потрясла
девочку. Она знала, что такое горе. Солдат Андрей Соколов стал дорог
Мариет, как родной отец. Она читала, а по лицу текли слёзы...
Руки сами потянулись к столу, и из Эдепсукая пошло автору расска­
за письмо-исповедь. Всю свою жизнь поведала Мариет тому, кто, ни­

149
когда не видя её, так хорошо знал её. Знал её сердце, знал её боль,
знал её надежды. Она рассказала о погибших родителях, о том, как
родные адыги заботились о ней, написала о своей бабушке, о дяде,
„чья жизнь такая же, как у дяди Андрея Соколова”. „Горе Соколо­
ва, — писала Мариет, — сделало меня сильнее. Я ещё больше люблю
нашу землю, наш аул, каждую нашу травиночку”.
Мариет ждала ответа. Она верила, что тот, кто так знает судьбу чело­
века, откликнется. И девочка не ошиблась. В весенний день из Вё-
шенской пришло заветное слово:

„Дорогая Мариет!
У тебя, девочка, очень доброе сердце и хорошая душа, если ты так
близко воспринимаешь чужое горе. Благодарю тебя за тёплое письмо
и желаю тебе здоровья и счастья в жизни.
Передай привет от меня твоим родным — бабушке и дяде, а также
привет твоим подругам.
Напиши мне, что ты будешь делать после окончания десятилетки?
С приветом — М. Шолохов".

Мариет написала. Теперь, когда прошли годы, можно увидеть, что


обещание своё девушка сдержала. Она окончила адыгейский педаго­
гический институт и вернулась в родной аул учительницей. Часто
она рассказывает своим ученикам о „Судьбе человека”, о писателе, о
его письме; обо всём, что так благотворно сказалось на судьбе без­
вестной девочки из аула».

После уроков •••

Проведите обсуждение кинофильма «Судьба человека», просмотр


которого организуйте после изучения рассказа.
АЛЕКСАНДР
ТРИФОНОВИЧ
ТВАРДОВСКИЙ
1910—1971

Будущий Твардовский
Мы познакомились в 1928 году. Скоро наши встречи стали ча­
стыми, временами — почти ежедневными. Конечно, меньше все­
го мне приходило в голову и тогда, и позже, что когда-нибудь я
буду писать о нём воспоминания. Он был на год моложе и здо­
ровья, казалось, был неизбывного, да и меньше всего мы думали
о запечатлении своих встреч. В памяти остались лишь самые об­
щие впечатления тех лет и некоторые события и детали.
Одним из первых общих впечатлений от его личности было
ощущение сочетания очень здорового, нормального, крепкого,
жизненного, коренного и вместе с тем очень духовного. Боль­
шой и вместе с тем сдержанной, не навязчивой силы. Очень нор­
мального, почти обычного — и самобытного, небывалого.
Высокий, стройный сельский юноша, «загорьевский па­
рень», красивый красотой некоторых деревенских гармонистов
и вместе с тем ещё чем-то большим и необычным. Ясно-голубо­
глазый, с открытым лицом, часто освещавшимся такой же яс­
ной, доверчивой, даже простодушной и вместе с тем одухотво­
рённой улыбкой. Да, именно светилась и в улыбке, и во всём
обличье, и в разговоре природная одухотворённость, народная
интеллигентность. И ясные глаза смотрели иной раз с глубин­
ной пристальностью, проницательностью, для восемнадцати­
летнего парня совсем необычной; подчас чувствовалась в них и
некоторая настороженность, испытующая, критическая наблю­
дательность деревенского человека, которому всё внове в непри­
вычной городской среде и всё интересно, но который ко всему
151
относится с полной самостоятельностью, независимостью, сво­
бодой. И который был исполнен напряжённым трудом души.
Теперь, ретроспективно, можно только удивляться энергии и
эффективности этого труда. Удивляться тому, как быстро восем­
надцатилетний юноша из «глухого, чудного, нарочного» «хуто­
ра-хуторка», юноша, по приезде в Смоленск полушутя-полу-
всерьёз спрашивавший, как включить электрический свет, юноша,
формальное образование которого сводилось к незаконченной
сельской средней школе, — как быстро этот юноша со всем напо­
ром своего здоровья, сил двигался вверх по лестнице и общей
культуры, и поэзии, познания и самопознания, становления себя
как поэта и человека. Но тогда это чудо казалось чем-то само со­
бой разумеющимся, естественным, ибо оно было не уделом «осо­
бой, избранной судьбы», а частицей и концентрированным выра­
жением, продолжением гигантского народного культурного
подъёма, охватившего с середины 20-х годов «глухие углы».
И скорее теперь удивляет инфантилизм многих современ­
ных «молодых» поэтов, оснащённых высшим образованием, но
до тридцати лет всё ещё пребывающих в пелёнках...
В труде души молодого Твардовского было нечто непосред­
ственно вырастающее из труда крестьянина и мастерового челове­
ка, каким был и его отец — крестьянин и кузнец, из труда души его
матери, своеобразной и поэтической крестьянки, образ которой
проходит через его поэзию и о которой не раз он говорил и в на­
ших тогдашних беседах, и вместе с тем это был уже труд души на­
родного интеллигента и поэта совершенно нового типа, труд души
будущего Твардовского. Это создавало особую сложность и вме­
сте с тем особую простоту его личности, его поэтических поисков.
Про него можно было уже тогда сказать его же позднейшими
словами: «Что проще — да! — и что сложней». И уже тогда опре­
делилось главное в этой сложной простоте — сочетание жизнен­
ности, даже деловитости, практичности, вплоть до, так сказать,
селькоровской1 злободневности, с пафосом больших ожиданий,
великих идеалов, «завидных далей» — и своей личной и общена­
родной судьбы, — тем, о чём с такой светлой и грустной улыбкой
вспоминает он в своём стихотворении «На сеновале». И был на
всю жизнь накрепко определён его фундаментальный «завет
первоначальных дней» — «не лгать, не трусить, верным быть на­
роду». И с самого начала он с большой настороженностью отно-

1 Селькор — сокращение слов: сельский корреспондент.


152
сился ко всяким любителям «краснословья», даже когда оно бы­
ло искренним.
Его духовность была лишена обычной юношеской мечта­
тельности и тем более сентиментальности и риторики. Поража­
ло именно стремление к истине в её живой исторической кон­
кретности, более того — сегодняшней её насущности. Трезвость,
зоркость взгляда, упорное стремление ясно отличать зерно от
половы. Благодаря этому он остро, иной раз слишком остро,
чувствовал всякую фальшь, показуху и всякое, как он выразил­
ся в одном из своих последних писем мне, «пустоутробие».
Наши — частенько многочасовые — беседы были беседами
обо всём на свете. Прежде всего о жизни, меньше о литературе.
Большое место занимало его стремление «дорваться вдруг до
всех наук со всем запасом их несметным и уж не выпускать из
рук...». В этом отношении его разговоры с новым городским дру­
гом продолжали тот разговор «на сеновале».
Он и позже всегда ценил любое конкретное сообщение, ин­
формацию. Но при всём разнообразии тем получалось, что ни­
когда не хватало времени на чисто житейское или вообще узко­
личное. Не то чтобы этими вопросами пренебрегали, но его
практичность не имела ничего общего с житейской ловкостью,
приспособляемостью, никогда не заслоняла духовности. И во
всех делах, даже в бытовых мелочах, характерны были для него
безусловная порядочность, разборчивость в средствах, высокое
чувство достоинства и — главное — чувство ответственности по­
эта и гражданина «за всё на свете», то чувство ответственности,
которое было лейтмотивом его жизни.
Житейские дела его долгое время были не устроены. С во­
семнадцати лет он стал писателем-профессионалом, не имея по­
стоянного заработка. В дальнейшем, с начала 30-х годов, он сов­
мещал работу поэта с регулярной учёбой в вузе и с довольно
частыми поездками по заданию местных газет или журналов в
деревню. Это, в сущности, и был образ жизни самый плодотвор­
ный, подходящий для развития его таланта.
И определился ещё один принцип его личности и творче­
ства, который сформулирован был и в одном из последних, ито­
говых его стихотворений: «К обидам горьким собственной пер­
соны не призывать участья добрых душ. Жить, как живёшь,
своей страдой бессонной, взялся за гуж — не говори: не дюж».
В молодости этот принцип осуществлялся им иногда даже с
некоей чрезмерностью, из-за этого были случаи тяжёлых недо­

153
разумений с близкими ему людьми. Вообще он был человеком
гораздо более уязвимым, ранимым, чем казалось другим (да и
ему самому). Сохранил он эту ранимость и позже...
В течение 1928—1936 годов все или почти все стихи его чи­
тались и обсуждались со мной ещё до того, как отдавались в пе­
чать. Было немало и «экспериментальных» стихов, для печати
не предназначенных.
Пробы делались в разных направлениях, но ничто не могло
заставить его поддаться какой-либо моде или очередному «ве­
янию» — поражало единство, упорство основного поиска.
Кто был его литературным учителем в этом поиске? Строго
говоря, перебирая в памяти и его стихи, и его разговоры, не могу
назвать ни одного поэта. Сам он не раз называл М. Исаковского.
Это было верно в наиболее общем смысле, поскольку Исаков­
ский был основоположником всей «смоленской школы», как те­
перь иногда называют поэтов-земляков. Он оказал и прямую
поддержку в самых первых его шагах. И для всех нас Исаковский
был бесспорным авторитетом, уважаемым старшим товарищем.
Но всё же следы непосредственного влияния Исаковского за­
метны лишь в стихах Твардовского 1925—1927 годов, а начиная
с 1928—1929 годов все его стихи похожи только на самих себя.
В наших разговорах, конечно, обсуждался со всем юноше­
ским запалом «весь» опыт мировой поэзии. И делался главным
образом один вывод — учиться надо у классиков, а писать надо
стихи совершенно нового типа, как в первый раз на свете. Были
и попытки теоретически наметить, обосновать пути поэзии но­
вой действительности, поэзии, основанной на предельно пря­
мом воспроизведении её углублённой конкретности и духовно­
го богатства. Выдвигались и более узкие «рекомендации».
Например, идея создания нового типа социалистической лири­
ки — сюжетной, событийной, углублённо психологической, пре­
дельно разговорной, включающей в себя и повествовательные, и
драматические элементы, и (главное) «лирику другого челове­
ка», диалектику душевного движения, роста нового трудового
человека, новых человеческих отношений.
Среди поэтов XX века, которые тогда были учителями моло­
дого поэтического поколения, никто особенно не привлекал мо­
лодого Твардовского, а некоторых он активно не любил и лишь
немногими активно интересовался. На фоне обычных увлечений
тогдашней литературной молодёжи (помните: «Тихонов, Сель-
винский, Пастернак...») вкусы молодого Твардовского, как и дру­

154
гих поэтов, его земляков, были возвратом к традиции XIX века
«через голову» чуть ли не всего XX века. Пушкин, Некрасов, Тют­
чев, помню, фигурировали прежде всего в наших разговорах.
С начала 30-х годов молодой смоленский критик особенно
много говорил о «некрасовском направлении». Однако непосред­
ственное обсуждение некрасовского опыта наибольшую роль сы­
грало несколько позже, в период перехода к «Стране Муравии»
от ультраразговорных, «прозаизированных» ранних поэм. Сохра­
нилось в памяти неизменное восхищение Тютчевым. «Тютчев­
ское» начало было заложено в Твардовском гораздо раньше, чем
оно внешне проявлялось в самой фактуре его стихов, а в лирике
60-х годов синтез «некрасовского» и «тютчевского» начал играл
особо большую роль. Внимательный глаз может найти начало та­
ких поисков и в стихах смоленского периода, в том числе ныне за­
бытых. Но, вопреки часто высказывавшимся мнениям, никогда
ни самый молодой, ни самый поздний Твардовский не игнориро­
вал опыт поэзии XX века, и многое в этом опыте было им усвое­
но, переработано и продолжено прямо или косвенно.
Из отдельных оценок смоленских лет мне особенно запомни­
лось его отношение к Бунину. Бунин, несомненно, был в числе
его главных поэтических учителей (или предшественников).
Помню, как мы совместно восхищались бунинским «Одиноче­
ством», как открывали для себя его искусство психологической и
вместе с тем предметной и «поведенческой» детали: «Твой след под
дождём у крыльца расплылся, налился водой». И концовка: «Что
ж! Камин затоплю, буду пить... Хорошо бы собаку купить». Такие
детали и весь строй, ход этой лирико-психологической новеллы во
многих отношениях непосредственно подготовляли поэтику лири­
ко-психологических «рассказов в стихах» Твардовского, в той, од­
нако, небольшой мере, в какой кто-либо мог на него непосредствен­
но влиять. Любовь к Бунину сохранилась на всю жизнь даже в
деталях: когда мы уже в конце 50-х годов как-то вновь заговорили
о Бунине, то прежде всего было названо то же «Одиночество».
Из других поэтов XX века, сколько помню, больше всего об­
суждались Мандельштам, Пастернак (некоторые его стихи
Твардовский очень признавал, хотя в целом Пастернак ему был
довольно чужд).
С годами он стал любить и ценить многое из того, к чему ра­
ньше был равнодушен или что даже совсем отвергал. Но то, что
он полюбил в молодости, в основном оставалось его любовью до
конца дней. Нельзя привязать его к какой-либо одной, хотя бы

155
самой прекрасной — «некрасовской» или другой — традиции,
хотя, конечно, эта традиция им достойно продолжалась.
И если уж искать какие-то его литературные источники, то
были ими не только и не столько стихи, сколько художествен­
ная и документальная проза — от Толстого и Чехова до газетных
сельских корреспонденций и дневниковых записей-наблюде­
ний самого Твардовского. Недаром полушутя он говорил мне в
нашем последнем разговоре в 1970 году: «Я, в сущности, проза­
ик». Но в этом он продолжал всё — и ничего в отдельности, —
так же как ни от чего не отталкивался, но всё начинал сначала.
Скорее даже с середины, с живого потока сегодняшнего бытия в
его устремлениях к «завидным далям». Потока жизни в её кон­
кретной новизне и новизны в её конкретности — как «в первый
раз на свете», ибо всё и было первый раз на свете.
Как давно прошли эти юношеские встречи, разговоры, эти
стихи будущего Твардовского! Давно, «жизнь тому назад». И вот
уже пришёл и прошёл тот будущий Твардовский. И «по праву па­
мяти» и её обязанностям, той памяти, которая была таким важ­
ным началом всей его поэзии, так нужно, кажется, именно теперь
вспомнить его истоки, вспомнить того, будущего Твардовского.
А.В. Македонов1

В МИРЕ ХУДОЖЕСТВЕННОГО СЛОВА


А.Т. ТВАРДОВСКОГО
Ещё не все солдаты вернулись к мирным очагам, а в стихах
А. Твардовского, прошедшего всю войну, уже мощно и задуше­
вно — потому что искренне, как о самом главном — зазвучала те­
ма памяти и боли.
Стихотворение «Я убит подо Ржевом» (1946) многими кри­
тиками, читателями, участниками событий и теми, кто о войне
знает только по рассказам, давно причислено к лучшим произ­
ведениям об этой самой страшной трагедии человечества в
XX веке. Написанное в форме монолога солдата, павшего в
1942 году недалеко от столицы, возле маленького города Ржева,
оно очень конкретно и одновременно обобщено.

1 Македонов Адриан Владимирович (1909—1994) — литературный критик,


историк поэзии, кандидат филологических, доктор геолого-минералогических
наук. Друг А. Твардовского, автор статей и книг о поэте. В тридцатые годы был
репрессирован.

156
Погибший боец обращается к живущим с одной тревожной
мыслью: выдержали? Не сдались? Победили? Иначе — зачем же
тогда было всё: война, кровь, горе и боль, смерть?!
Стихи написаны сразу после Победы. Ответ известен. Так
почему же так трогают эти простые вопросы? Трогают потому,
что каждый, бывший и не бывший там, в боях подо Ржевом или
под Варшавой, возле Кенигсберга или Праги, у стен рейхстага
осознаёт, какие потери пришлось понести русскому народу,
сколько жизней оборвалось на этой войне.
Погибший не завидует и не укоряет. Ему, оставшемуся на­
всегда подо Ржевом, больнее оттого, что «всем, что было потом»
обделила смерть. Он не знает, что потом были маленькие по­
беды, из которых сложилась одна на всех Победа. Эту радость
надо испить и за него. И боль — за него же. Как и чем? Посред­
ством совести и памяти.
Лирическое «я» в стихотворении постепенно и незаметно
переходит в лирическое «мы»:

Нам свои боевые


Не носить ордена.
Вам всё это, живые.
Нам — отрада одна:
Что недаром боролись
Мы за родину-мать.
Пусть не слышен наш голос, —
Вы должны его знать.
Этой памяти и правде о войне Твардовский был верен всег­
да, до последнего своего стихотворения. В шесть строчек лири­
ческой миниатюры «Я знаю, никакой моей вины...», написанной
в 1966 году, вылились постоянно волновавшие его мысли об от­
ветственности живущих перед павшими, об общности, сроднён-
ности с ними, о чувстве долга и даже вины перед ними.
***
Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны,
В том, что они — кто старше, кто моложе —
Остались там, и не о том же речь,
Что я их мог, но не сумел сберечь, —
Речь не о том, но всё же, всё же, всё же...
1966
157
Твардовский видел необходимость памяти именно в чув­
стве долга. Первоначально концовка стихотворения была дру­
гой: «Речь не о том, но всё же.../ Что же — всё же? / Не знаю.
Только в дни войны / На жизнь и смерть у них права равны».
Она не удовлетворила поэта, потому что делала текст закон­
ченным лишь формально — нет ответа на вопрос, заданный по­
этом самому себе. И Твардовский отбрасывает его. «И сколько
затаённой печали, — пишет автор книги о Твардовском
А.И. Кондратович, — в самом этом неответе, в этой сходящей
до задумчивости на полушёпот строке: „Речь не о том, но всё
же, всё же, всё же...”, которая оставляет нас наедине с высокой
поэзией, не требующей немедленных ответов и законченной
ясности, а погружающей нас в долгое, очищающее душу раз­
думье».
Строки стихотворения словно вырваны из общего потока со­
знания лирического персонажа — в этом жанровое своеобразие
произведения. На очень коротком стиховом пространстве проис­
ходит удивительная смена настроения: от убеждения: «я знаю»
до абсолютного сомнения: «всё же, всё же, всё же...». Напряжение
создаётся за счёт того, что всё стихотворение построено как еди­
ная фраза; она передает напряжённейшую работу мысли. Мысль
же рождена чувством — неотпускающим поэта чувством вины
перед теми, кто не пришёл с войны, «остались там».
В 1966 году было написано стихотворение «Лежат они,
глухие и немые...», развивающее тему, поднятую в «Я убит по­
до Ржевом». Рассказ-описание начат глаголом «лежат». Это
обиходное слово часто встречается в поэзии и прозе Твардов­
ского, там, где он рисует умерших, убитых или размышляет о
них. Быть мёртвым — для него означает прежде всего «ле­
жать» (как и в народной речи). Здесь поэт собрал «в своём
строю лежачем» всех погибших на войне, попытался создать
их единый, коллективный портрет. Твардовский воспроизво­
дит судьбу фронтового поколения, его духовный, нравствен­
ный облик.
В стихотворении «Лежат они, глухие и немые...» поэт под­
нял ещё одну важную тему — противоестественность участия
женщины в войне. Эта мысль, которая звучит в подтексте стихо­
творения, определила элегическую форму стихотворных строк,
щемяще-грустную интонацию, выбор слов: «...женщины, и де­
вушки-девчонки, / Подружки, сёстры наши, медсестрёнки, /
Что шли на смерть и повстречались с ней...»

158
***

Лежат они, глухие и немые,


Под грузом плотной от годов земли —
И юноши, и люди пожилые,
Что на войну вслед за детьми пошли,
И женщины, и девушки-девчонки,
Подружки, сёстры наши, медсестрёнки,
Что шли на смерть и повстречались с ней
В родных краях иль на чужой сторонке.
И не затем, чтоб той судьбой своей
Убавить доблесть воинов мужскую,
Дочерней славой — славу сыновей, —
Ни те, ни эти, в смертный час тоскуя,
Верней всего, не думали о ней.
1966

Вопросы и задания ?

1. В чём стихотворение «Я убит подо Ржевом» перекликается со сти­


хотворением «Я знаю, никакой моей вины...»?
2*. Стихотворения А. Твардовского, посвящённые Великой Отече­
ственной войне, не просто написаны в разное время. Они принадлежат
к разным этапам творческой биографии поэта. Как вы думаете, что
объединяет эти произведения? Есть ли принципиальные различия?
Если есть, то в чём они проявляются? Свои наблюдения попытай­
тесь сформулировать в виде вывода либо в виде плана для развёрну­
того устного ответа.

!
Для вас, любознательные
Первые встречи с Твардовским
<...> В газетах появился Указ Президиума Верховного Сове­
та СССР о награждении советских писателей. Это было первое
награждение писателей: до Указа орденами отмечались очень
немногие, и то больше за революционные и другие заслуги, а не
за литературную работу. Среди награждённых орденом Ленина,
высшим орденом страны, был Твардовский.
159
До этого в ИФЛИ1 был только один орденоносец, на пиджаке
у него сиял орден Ленина — профессор философского факульте­
та Гагарин. В коридорах только и разговоров о награждении; с
жадным интересом прочитывают по нескольку раз подряд списки
награждённых, обсуждают отдельные имена, сравнивают, спорят.
Ни в тот день, ни на следующий я Твардовского не видел.
Увидел его поднимающимся по лестнице уже с орденом Ленина,
ярко горевшим золотом на тёмно-синем пиджаке...
Я спрашивал Твардовского, что он сам чувствовал в тот день,
когда узнал о своём первом награждении.
— Конечно, я не ожидал никакой награды. И когда мне ска­
зали, что я награждён орденом Ленина, вначале не поверил...
Было чувство радости и неловкости: столько стариков получи­
ли награды меньшего веса и значения или не получили вовсе.
Но, — он усмехнулся старым воспоминаниям, — много конечно
же после этого изменилось, стали сажать в президиум...
Жизнь Твардовского переменилась. Тогда я действительно
впервые увидел его в президиуме в этой самой главной пятна­
дцатой аудитории.
О госэкзаменах Твардовского в институте ходило много легенд,
из которых абсолютно достоверна, пожалуй, одна. Идя на госэкза-
мен по литературе, Твардовский знал, что среди билетов есть о
«Стране Муравии». «Создалось любопытное положение, — пишет
в своих воспоминаниях о Твардовском Михаил Васильевич Иса­
ковский. — Студент Твардовский на экзамене мог вытащить билет,
по которому он должен был рассказывать экзаменаторам о произ­
ведении А. Твардовского „Страна Муравия”. Случай, — замечает
Михаил Васильевич, — небывалый в истории литературы».
«Сейчас смешно вспомнить, — говорил он, — но я поче­
му-то страшно стеснялся, и боялся вытянуть этот билет, и сделал
из пустяка проблему. Орден я, конечно, отвинтил от своего па­
радного пиджака, так бы я и теперь поступил, но не стал бы му­
читься из-за билета. Ну, если бы и вытянул „Муравию”, посмеял­
ся бы вместе с экзаменаторами и взял другой. А я мучился и в
результате попросил другого студента потянуть за меня билет...»
А.И. Кондратович2

1 ИФЛИ Институт филологии, литературы и истории.



2 (1920—1984) — литературный критик,
Кондратович Александр Иванович
литературовед. Автор статей и книг о Твардовском. Заместитель главного ре­
дактора журнала «Новый мир» в период редакторства А.Т. Твардовского.

1бО
Об Александре Твардовском
Сердце ещё не отболело, мысли ещё вразброд, клочьями, и
невозможно, немыслимо сегодня осмыслить во всей глубине и
громадности такое явление, как Твардовский.
Это огромная утрата для литературы, для всего народа. И не
только потому, что умер правофланговый нашей поэзии, луч­
ший поэт. Не буду посмертно подрисовывать, подмалёвывать
крылышки, наводить этакий глянец. Нет, это был живой чело­
век. Со всеми страстями, с буйным темпераментом, что несёт
XX век: ершистый, не всегда лёгкий человек, который заключал
в себе все драмы, изломы нашей жизни. <...>
Сложный: крестьянин, интеллигент, учёный, поэт, гражданин,
но только человек огромной духовной силы, образования и куль­
туры. И поэтому сила воздействия его на людей была непередава­
ема. Он даже влиял на нас, когда ничего не говорил, когда просто
сидел за своим редакторским или письменным столом и много
курил, вздыхал, наморщив свой умный, широкий, мудрый лоб, и
в мягкости, и в суровости свои пронзительные, непередаваемые
глаза, которые могли быть мягкими и белыми от бешенства. От
него исходили силовые токи, огромная энергия, огромное поле.
Твардовский не терпел фальши. Поразительное чувство правды.
Нет, он считался с условиями. Он не лез на рожон, он был мудрый
человек, он был лишён совершенно конъюнктурного чувства. Он
оценивал литературу в зависимости от таланта. Точность, ника­
кой приблизительности, нетерпимость к так называемой художе­
ственности, ко всякого рода побрякушкам и завитушкам. Соеди­
нял в себе опытность, непосредственность крестьянина-хозяина,
образованность и поэтическую мудрость.
ФА. Абрамов

Письмо смоленских партизан


Партизаны дивизии «Дедушка», действовавшие в
1941 — 1942 годах на территории Смоленской области, в этот
скорбный час склоняют свои головы. Не глаза — сердце наше
партизанское плачет об Александре Трифоновиче. Скорбим мы
по тебе, славный сын земли смоленской. Но мы остались, и лю­
бовь твоя к нашей Родине с нами, как великая память о тебе.
В стихах твоих «К партизанам Смоленщины», изданных
Главным политическим управлением Красной Армии отдель­
ной листовкой, сброшенной к нам, во вражеский тыл, ты давал
нам наказ:
l6l
6—1484
Бей, семья деревенская,
Вора в честном дому,
Чтобы жито смоленское
Боком вышло ему.
Встань, весь край мой поруганный,
На врага!
Неспроста
Чтоб вороною пуганой
Он боялся куста;
Чтоб он в страхе сутулился
Пред бессонной бедой;
Чтоб с дороги не сунулся
И за малой нуждой;
Чтоб дорога трясиною
Пузырилась под ним;
Чтоб под каждой машиною
Рухнул мост и — аминь!
Чтоб тоска постоянная
Вражий дух извела, —
Чтобы встреча желанная
Поскорее была.

Этот наказ — первая весточка с Большой земли от тебя —


был воспринят партизанами как боевой приказ Родины и вы­
полнялся свято народными мстителями: уже в феврале 1942 го­
да освободили мы древний город Дорогобуж и райцентр Глинка
и удержали их до середины июня 1942 года. Кроме этого, парти­
занским соединением «Дедушка» было освобождено ещё
420 населённых пунктов и в тылу немецкой группы армий
«Центр» был создан большой партизанский край.
Так и было, как ты писал:

За Починками, Глинками
И везде, где ни есть,
Потайными тропинками
Ходит зоркая месть.
Ходит, в цепи смыкается,
Обложила весь край.
Где не ждут, объявляется
И карает...
Карай!
1б2
Только за время операций по освобождению древнего рус­
ского города Дорогобужа (с 7 по 15 февраля 1942 года) был
уничтожен крупный вражеский гарнизон, состоявший из под­
разделений полка СС, Австрийского запасного пехотного полка,
батальона СД, двух рот белофиннов и роты полиции.
На вооружении у партизан были и твои стихи.
Партизаны признательны тебе за то, что ты воспел воинскую
доблесть, мужество и отвагу народных мстителей.
Очень тяжело нам прощаться с тобою, родной. Пожил бы ты
ещё пару десятков годков, порадовал бы нас своими чудесными
стихами! Но верим — Твардовский-человек умер, Твардов-
ский-поэт — жив, он навсегда останется с народом, с нами...
Мир праху твоему, великий русский поэт!
Совет ветеранов 1-й Смоленской партизанской
дивизии «Дедушка».
В.И. Воронченко, быв. командир партизанского
соединения «Дедушка».
Н.Ф. Юдин, зам. начальника оперативного
отдела штаба дивизии.
В.М. Степанов, начальник разведки 3-го полка.
20 декабря 1971 г.

Книжная полка
А.Т. Твардовскому адресовали свои произведения многие литерато­
ры. Прозаик Г.Н. Троепольский посвятил ему замечательную повесть
«Белый Бим, Чёрное ухо». Белорусский поэт А. Кулешов — поэму
«Варшавский шлях». С некоторыми главами из неё вы можете по­
знакомиться.

ВАРШАВСКИЙ ШЛЯХ

11
Он цену знал словам простым, бесценным,
И руку подавал лишь той строке,
Что выходила в путь не налегке —
С весомой мыслью, с чувством
сокровенным.

163
Его делянка всем теперь видна.
На ней приметных вех и дат немало,
Их властью, что поэзии дана,
Его живая муза утверждала.

Две кузницы — две вехи жизни той.


Одна из них — в краю уральском горном.
Другая кузница — в глуши лесной,
Землячка наша с дымным сельским горном.
Но путь от жаркой кельи коваля,
Что чёрной жестью от огня обшита,
До рудных гор — ещё не вся земля,
Не вся окрестность та, что им обжита,
Она и укрощенье Ангары
С тротилом, рвущим грудь прибрежным скалам,
Она — тоннель, что в глубине горы
Поёт и днём, и ночью под металлом.
А там, а там опять за далью — даль,
Шеренга шпал бетонных, гулких, серых.
И снова даль, прощальная печаль
Заполненный товарищами берег...
Перевод с белорусского Я. Хелемского
АЛЕКСАНДР
ИСАЕВИЧ
СОЛЖЕНИЦЫН
1918—2008

ВЕХИ
Со стороны отца Солженицын происходил из старинной кре­
стьянской семьи, поселившейся в Ставрополье, к северу от Кавка­
за. Его дед, Семён, с четырьмя сыновьями и дочерьми обрабатывал
средних размеров хутор. Младший сын Семёна, Исаакий (Солже­
ницын потом изменил своё отчество «Исаакиевич» на «Иса­
евич»), учился в Харькове, потом в Москве, ушёл добровольцем на
войну; был награждён за храбрость. После возвращения домой
был ранен на охоте и умер от раны 15 июня 1918 года. Он выведен
в «Августе Четырнадцатого» в образе Сани Лаженицына.
Семья матери Солженицына, Щербаки, была богатой семьёй
на Кубани, где его дед Захар владел «экономией» — обширным
поместьем, которым он управлял на очень современный лад. Этот
дед с материнской стороны дал своей дочери Таисии прекрасное
воспитание: она училась на сельскохозяйственных курсах княги­
ни Голицыной в Москве. Отец хотел видеть её агрономом.
Хронология жизни писателя выглядит следующим образом:
1918 год. 11 декабря. Рождение в Кисловодске Александра
Солженицына через шесть месяцев после смерти его отца. Немно­
го спустя умирает его дед с отцовской стороны. Дед с материн­
ской стороны скрывается у своих бывших работников, которые
дают ему кров и пищу до самой смерти.
1924 год. Таисия Солженицына с шестилетним сыном посе­
ляется в Ростове-на-Дону, куда десятью годами раньше её отец
приезжал покупать новейшие английские сельскохозяйствен­
ные машины.
165
Александр ходит с матерью в церковь, но скоро последний
храм в Ростове закрывают. Он вступает в комсомол и живёт
обычной жизнью советского школьника, достаточно радостною,
несмотря на денежные трудности матери и плохую квартиру.
Тем не менее он никогда не забудет «своего раннего детства,
проведённого во многих церковных службах, и того необычай­
ного по свежести и чистоте изначального впечатления, которого
потом не могли стереть никакие жернова и никакие умственные
теории» («Письмо патриарху Пимену»),
В школе он присоединяется к группе молодых людей, кото­
рые поступят вместе с ним в университет и, в той или иной ме­
ре, разделят его судьбу.
1936 год. Поступление в Ростовский университет: Солжени­
цын выбирает физико-математический факультет, его друзья —
химический, а Наталья Решетовская, его первая жена, занимает­
ся к тому же и в музыкальном училище.
1937 год. Начало Больших процессов в Москве. Позже, гово­
ря о своём бывшем товарище Симоняне, Солженицын напишет:
«О 37-м годе и пытках его — ты один из нас чётко знал и мне
втолковывал, а я плохо воспринимал».
1939—1940 годы. Солженицын и его друг Кока (Николай
Виткевич) поступают на заочное отделение Московского инсти­
тута истории, философии, литературы. Одновременно Солже­
ницын продолжает свои занятия на физмате в Ростове. Сдаёт
экзамены. Наталья Решетовская и Александр Солженицын
оформляют свой брак 27 апреля 1940 года.
1941 год. Солженицын заканчивает университет в Ростове и
приезжает в Москву на экзамены в МИФЛИ. С сентября он
преподаёт астрономию и математику в городе Морозовске, к се­
веру от Ростова. Наталья Решетовская получает назначение в ту
же школу.
1941 год, 18 октября. Солженицын мобилизован. Сперва он про­
стой солдат, потом его посылают в офицерскую школу в Костроме,
на Волге, меж тем как его жена и мать эвакуируются из Ростова.
1942 год, 1 ноября. Солженицын получает звание лейтенанта,
проводит две недели на транзитном пункте Горьковского вокза­
ла (отсюда он позже возьмёт обстановку и атмосферу для рас­
сказа «Случай на станции Кочетовка» ). Потом его отправляют
в Саранск, где формируется артиллерийская группа разведки.
В свободные вечера он берётся за перо — сочиняет несколько
небольших рассказов. В конце 1942 года он на фронте; со своим
166
соединением Солженицын проходит путь от Орла до Вос­
точной Пруссии. Он командует «звукобатареей», задача ко­
торой — выявлять вражескую артиллерию. В 1946 году, через
год после ареста, он получил от своего бывшего начальника, ге­
нерала Травкина, «боевую характеристику»: «За время пребы­
вания в моей части Солженицын был лично дисциплинирован,
требователен к себе и подчинённым, его подразделение по бое­
вой работе и дисциплине считалось лучшим подразделением
части. Выполняя боевые задания, он неоднократно проявлял
личный героизм, увлекая за собой личный состав, и всегда из
смертельных опасностей выходил победителем». В характери­
стике упоминается ночь с 26 на 27 января 1945 года в Восточ­
ной Пруссии, когда Солженицыну удалось вывести свою бата­
рею из окружения.
1943 год. Солженицын пишет рассказ «Лейтенант», после
взятия Орла получает орден Отечественной войны 2-й степени.
1944 год,17 января. Смерть матери Солженицына. В этом же
году после взятия Бобруйска Солженицын получает орден
Красной Звезды. Его производят в капитаны.
1945 год. Переписка с другом Кокой Виткевичем попадает
под надзор военной контрразведки. В письмах они говорят от­
крыто о своих «политических негодованиях». 9 февраля капи­
тан Солженицын был арестован на командном пункте своего на­
чальника, генерала Травкина. Следствие проходило в Москве, в
Лубянской тюрьме, описанной в «Круге первом», затем Солже­
ницына перевели в Бутырскую тюрьму. 27 июля 1945 года он
был осуждён на восемь лет исправительно-трудовых лагерей по
статье 58-й Уголовного кодекса, пункты 10 и 11. «...В похвалу
этой статье можно найти ещё больше эпитетов, чем когда-то
Тургенев подобрал для русского языка или Некрасов для ма-
тушки-Руси: великая, могучая, обильная, разветвлённая, разно­
образная, всеподметающая Пятьдесят Восьмая, исчерпывающая
мир...» («Архипелаг ГУЛАГ»).
Его первый лагерь был в Новом Иерусалиме, рядом с Мос­
квой, второй — в самой Москве (стройка у Калужской заставы).
Жена Солженицына устраивается в Москве и получает раз­
решение на свидания с мужем. Этот первый гулаговский опыт
отражён в пьесе «Олень и шалашовка».
1947, июнь. Солженицын переведён в Марфинскую «шараш­
ку», или «спецтюрьму № 16», в северном пригороде Москвы. Он
работает в акустической лаборатории, испытывает новые «моде­

167
ли артикуляции». Он завязывает дружбу с инженером Д.М. Па­
ниным и германистом Л.З. Копелевым. Свидания с женой, кото­
рые разрешает ему администрация, происходят в Таганской или
Лефортовской тюрьме...
Солженицын сочиняет автобиографическую эпопею.
1950 год. Май. Солженицына этапируют в лагерь «на общие
работы» — в Азию, в Экибастуз «к северу от Караганды» (Казах­
стан). Он работает литейщиком (как его герой Иван Денисо­
вич), становится бригадиром. Продолжает сочинять огромную
поэму «Дороженька», из которой позже восстановит главы
8 («Прусские ночи») и 9 («Пир победителей»),
1952 год, 22—28 января. Солженицын принимает участие в
Экибастузской «смуте». Сразу после этого бунта (который пе­
рекинулся на лагеря Джезказгана и Кенгиря), 12 февраля, хи­
рург в лагерной больнице оперирует Солженицына, удаляя зло­
качественную опухоль в паху. Ткань отправляют на анализ в
«вольную» лабораторию, результаты теряются. Больной быстро
поправляется и выписывается из больницы 26 февраля.
1953, февраль. Солженицын освобождён из лагеря и выходит
на «вечное ссыльнопоселение» в ауле Кок-Терек (Зелёный то­
поль) Джамбулской области (Казахстан), на границе пустыни.
5 марта. Смерть Сталина и первые вольные шаги Солжени­
цына. «То ли место любить на земле, где ты выполз кричащим
младенцем, ничего не осмысливая, даже показаний своих глаз и
ушей? Или то, где первый раз тебе сказали: „Ничего, идите без
конвоя! сами идите! Своими ногами! Возьми постель твою и
ходи!”» («Раковый корпус»),
Солженицын снимает угол в глинобитной хатке, у хозяйки,
потом покупает собственный домишко. Глубоко сердечная друж­
ба связывает его с супругами Зубовыми, врачами, такими же
ссыльными, как он сам. Под именем Кадминых они выведены в
«Раковом корпусе», подлинная их история рассказана в «Архи­
пелаге...». Он пишет и прячет мелко исписанные листы в буты­
лку из-под шампанского. Осенью болезнь возобновляется — по­
являются боли в желудке. Солженицын проходит обследование
в Джамбуле, возвращается в Кок-Терек, пытается лечиться кор­
нями мандрагоры.
1955 год. Ему разрешают выехать на лечение в Ташкент, про­
вести несколько месяцев в больнице — в связи с обнаружением
новой опухоли (в желудке). Два раза он добирается до Ташкен­
та полумёртвым, как Костоглотов в «Раковом корпусе». «В эту
168
зиму я приехал в Ташкент почти уже мертвецом. Я так и приехал
сюда — умирать. А меня вернули пожить ещё» («Правая киста»).
Он с головой уходит в писание, и в феврале рак отступает. Впо­
следствии Солженицын признается друзьям, что вплоть до се­
годняшнего дня он уверен: пока он пишет — у него отсрочка.
1956 год, 6 февраля. Солженицын реабилитирован решени­
ем Верховного Суда СССР. В июне 1956 года он расстаётся с
Кок-Тереком, едет в Москву, где его принимают Д.М. Панин и
Л.З. Копелев, потом в Ростов, город своего детства. Он получа­
ет назначение в сельскую школу учителем физики, школа нахо­
дится в посёлке Торфопродукт. Писатель снимает комнату у
Матрёны Захаровны в деревне Мильцово.
1957—1959 годы. Солженицын поселяется в Рязани, с женой
и тёщей. Он работает над «Кругом первым» — в полной тайне,
продолжая преподавать. «В лагерной телогрейке иду с утра ко­
лоть дрова, потом готовлюсь к урокам, потом иду в школу, там
меня корят за пропуск политзанятий или упущения во внеклас­
сной работе» («Бодался телёнок с дубом»).
1959 год. Написан за три недели «Один день Ивана Денисо­
вича». Поездка в Ленинград. Работа над сценарием «Знают ис­
тину танки!».
1960 год. Он пишет пьесу «Свет, который в тебе» («Свеча
на ветру»). Сам автор расценивает эту работу как неудачу.
1961 год. Пишутся «Крохотки» — стихотворения в прозе.
После XXII съезда он решает попытаться напечатать «Один
день Ивана Денисовича». Лев Копелев приносит рукопись в
журнал «Новый мир». В конце декабря Солженицын едет в
Москву по приглашению Твардовского. Он перевозит свой ар­
хив к другу своей жены, инженеру и антропософу Теушу, «под
новый, 62 год».
1962 год. После долгих переговоров с властями Твардовский
получает разрешение Хрущёва и печатает в № 11 своего журнала
«Один день Ивана Денисовича», снабжённый коротким преди­
словием. Весть об этой публикации облетает весь мир. Солжени­
цын сразу становится знаменитостью. Его представляют Хрущё­
ву на одном из кремлёвских приёмов. В декабре «Правда»
публикует отрывок из рассказа «Случай на станции Кочетовка».
1963 год. В «Новом мире» напечатаны «Матрёнин двор» и
«Случай на станции Кочетовка». В советской прессе раздаются
первые враждебные Солженицыну голоса, между тем как автор
получает от читателей «Ивана Денисовича» бесчисленные пись­
169
ма, из которых немного спустя он составит антологию («Читают
„Ивана Денисовича”»).
«Новый мир» публикует рассказ «Для пользы дела», напи­
санный специально для этого журнала, и выдвигает кандидату­
ру Солженицына на Ленинскую премию. «Моя несчастная сла­
ва начала втягивать меня в придворно-партийный круг. Это уже
порочило мою биографию» («Бодался телёнок с дубом»).
Поощряемый вниманием исполинской читательской аудито­
рии, Солженицын переживает небывалый творческий подъём —
начинает «непомерно много сразу»: «Архипелаг ГУЛАГ» (мате­
риалы стекаются ото всех бывших заключённых страны; в преди­
словии к «Архипелагу...» Солженицын выразит признательность
227 из них), «Раковый корпус», роман о революции 1917 года.
Большей частью он работает за городом — в Солотче близ
Рязани, на берегу ручья, за столиком под дубами.
1964 год. Солженицын расстаётся с учительством, его канди­
датура на Ленинскую премию отклонена — предвестье близкого
падения Хрущёва, покровителя Солженицына. На Пасху Алек­
сандр Твардовский приезжает на три дня в Рязань — читать ро­
ман «В круге первом» (чистовой вариант).
Сентябрь. «Новый мир» публикует большую статью крити­
ка В. Лакшина против хулителей Солженицына.
1965 год. Солженицын покупает дачный домик рядом с деревней
Рождество на реке Истье (к юго-западу от Москвы). «Крохотки»,
которые ходят в самиздате, приобретают широкую известность.
Сентябрь. Обыск у Теуша. КГБ захватывает много рукопи­
сей, в том числе «В круге первом», лагерные поэмы, пьесы
(в частности, «Пир победителей»), Солженицын поселяется в
Переделкине у К.И. Чуковского.
Октябрь. Солженицын в Тамбовской области, он разыскива­
ет очевидцев крестьянского восстания на Тамбовщине 1920—
1921 годов. Начинает писать историческую эпопею «Р 17»
(«Кра-сное колесо»),
1966 год. В разных местах (Рождество-на-Истье, Солотча
и др.) Солженицын продолжает работать над «Архипелагом...»,
который будет закончен в 1968 году.
В январском номере «Нового мира» напечатан «Захар Кали­
та». Солженицын передаёт журналу Твардовского рукопись
«Ракового корпуса».
17 ноября. Собрание секции прозы Московского отделения
Союза писателей, созванное по просьбе Солженицына: обсуж­
170
дается «Раковый корпус». Положительный отзыв Каверина. Со­
брание рекомендует роман к печати.
1967 год. Солженицын отдаётся работе над большим истори­
ческим романом о революции («Р 17»). «Тот роман уже трид­
цать лет — с конца десятого класса у меня обдумывался, пере­
тряхивался, отлёживался и накоплялся, всегда был главной
целью жизни, но ещё практически не начат, всегда что-то меша­
ло и отодвигало» («Бодался телёнок с дубом»),
22 мая. Открытие IV съезда Союза писателей СССР. Солже­
ницын обращается к делегатам с открытым письмом, в котором
обличает вред цензуры, а также преследования, направленные
против него лично. «Я предлагаю съезду принять требование до­
биться упразднения всякой — явной или скрытой — цензуры
над художественными произведениями, освободить издатель­
ства от повинности получать разрешение на каждый печатный
лист».
Можно утверждать, что именно с этих пор, с мая 1967 года,
начинается открытая и беспощадная борьба писателя Солжени­
цына против советской власти.
Он начинает записывать главные эпизоды этой борьбы в
«очерках литературной жизни», которые получают название
«Бодался телёнок с дубом».
12 сентября. Солженицын ещё раз обращается в Союз писа­
телей с требованием, чтобы Союз отмежевался от клеветы про­
тив него.
22 сентября. Солженицын вызван на заседание Секретариа­
та Союза писателей: он остаётся на своих позициях.
1968 год. Солженицын укрывается близ Солотчи, под Ряза­
нью. Он пишет не покладая рук первый узел «Р 17» — «Август
Четырнадцатого». «Обложился портретами самсоновских гене­
ралов и дерзал начать новую книгу своей жизни». Работа про­
должается в Рождестве-на-Истье.
16 апреля. Солженицын распространяет среди членов Союза
писателей документы о своём столкновении с Секретариатом
Союза. Он чувствует, что миссия его исполняется: «Шла Верб­
ная неделя как раз не холодная. В субботу 13-го пошёл даже
снег, и обильный, и не таял. А в вечерней передаче Би-би-си
услышал: в литературном приложении к „Таймсу” напечатаны
„пространные отрывки” из „Ракового корпуса”. Удар! — громо­
вой и радостный! Началось! Хожу и хожу по прогулочной троп­
ке, под весенним снегопадом — началось! И ждал и не ждал. Как

171
ни жди, а такие события разражаются раньше жданного» («Бо­
дался телёнок с дубом»).
«Раковый корпус» и «В круге первом» выходят за границей.
26 июня. «Литературная газета» публикует краткое письмо
Солженицына, которое она придерживала уже несколько меся­
цев. Солженицын осуждает заграничные издания и поспеш­
ность переводчиков. Письмо сопровождается пространной и
враждебной статьёй. Между тем Солженицыну удаётся пере­
дать на Запад микрофильм рукописи «Архипелаг ГУЛАГ».
Отрывок из «Ракового корпуса» появляется в чехословац­
ком журнале «Пламен» (Прага).
21 августа. Вторжение советских войск в Чехословакию.
Солженицын набрасывает листовку в герценовском духе:
«Стыдно быть советским!», но отказывается от мысли её напе­
чатать, чтобы не подставить под удар «Архипелаг...». «Надо гор­
ло поберечь для главного крика. Уже не долго осталось».
Он продолжает работу над «Р 17», в частности — в архивах
Исторического музея.
1969 год, лето. Путешествие по Северной России, по берегам
Пинеги, к истокам старообрядческого духа сопротивления.
В этой поездке Солженицына сопровождает Наталья Светлова,
с которой они задумывают издавать самиздатовский националь­
ный журнал. (Этот замысел приобретает первые конкретные
черты несколько лет спустя — в сборнике «Из-под глыб».)
4 ноября. Исключение из Рязанского отделения Союза пи­
сателей. Солженицын присутствует на заседании, горячо от­
бивается. Он приводит товарищам по перу некрасовские стро­
ки: «Кто живёт без печали и гнева, / Тот не любит отчизны
своей».
12 ноября. Официальное извещение об исключении. Сол­
женицын обращается к Союзу писателей с открытым письмом.
Он резко нападает на членов Секретариата: «Расползаются ва­
ши дебелые статьи... Аргументов нет, есть только голосования и
администрация». Он обвиняет их в слепой ненависти и броса­
ет: «Всё-таки вспомнить пора, что первое, кому мы принадле­
жим, — это человечество».
По случаю пятидесятилетия Солженицын получает бесчи­
сленные поздравления и приветствия.
1970 год. Солженицын живёт в неофициальном браке с На­
тальей Светловой, московским математиком, очень активной и
известной среди инакомыслящих (диссидентов). Он пытается
172
получить согласие на развод от первой жены. Прописка в Ряза­
ни (где живёт Решетовская, первая жена) потеряна, московской
прописки нет. Он находит приют у виолончелиста Мстислава
Ростроповича в подмосковном дачном посёлке Жуковка. «Да
при дремлющем роке и само житьё у Ростроповича в блаженных
условиях, каких у меня никогда в жизни не было (тишина, заго­
родный воздух и городской комфорт), тоже размагничивало во­
лю» («Бодался телёнок с дубом»).
Рождение старшего сына Солженицына Ермолая.
Присуждение Солженицыну Нобелевской премии по лите­
ратуре по инициативе французского писателя Франсуа Мориа­
ка. Солженицын отказывается от поездки в Стокгольм (для по­
лучения премии). Статьи в газетах и журналах всего мира.
14 октября дань уважения писателю приносят французский
коммунистический еженедельник «Летр франсез»: автор
статьи-поздравления «Самому великому из ныне живущих пи­
сателей России» — Пьер Деке, главный редактор еженедельни­
ка — Луи Арагон.
1971 год. В Париже выходит на русском языке первый узел
исторической эпопеи «Р 17» — «Август Четырнадцатого»; книга
завершается послесловием, обращённым к читателям-эмигран-
там. КГБ устраивает обыск в домишке в Рождестве-на-Истье.
18 ноября. Западногерманский журнал «Штерн» публикует
интервью с тёткой Солженицына по матери, где делаются намё­
ки на его социальное происхождение. «Литературная газета» пе­
репечатывает статью из «Штерна».
1972 год. Рождение второго сына, Игната. Февраль. Встреча
с Генрихом Бёллем. Он вывозит один экземпляр сценария «Зна­
ют истину танки!». В том же году «Архипелаг...» вывезен на За­
пад писателем Вадимом Леонидовичем Андреевым.
30 марта. В интервью газетам «Нью-Йорк тайме» и «Ва­
шингтон пост» Солженицын опровергает клевету, которая льёт­
ся на него с каких-то тайных трибун, жалуется, что ему закрыт
доступ в архивы его собственной страны, что собирать материал
о России ему труднее, чем если бы он писал о Полинезии.
Апрель. Вручение Солженицыну Нобелевской премии пред­
ставителем Шведской академии отменено в результате хитрых
манёвров шведского посольства в Москве. Солженицын даёт по
этому поводу объяснения в заявлении для печати.
21 августа. Открытое письмо Солженицына министру вну­
тренних дел с протестом против преследований, которым он

173
подвергается в своей семейной жизни (бесконечные откладыва­
ния бракоразводного процесса, запрещение жить в Москве, в
квартире Н. Светловой, фактической жены Солженицына, ма­
тери его детей). Писатель саркастически напоминает министру,
что крепостное право отменено в России уже сто двенадцать лет
назад и что Октябрьская революция, как всюду говорят и пи­
шут, уничтожила последние его следы.
23 августа. Интервью газете «Монд» и агентству печати Ас-
сошиэйтед Пресс. Снова жалуясь на притеснения, которые он
терпит, Солженицын призывает к жертвенности и заявляет, что
«тюрьма наша отступает и прячется».
1973 год, 3 сентября. Солженицын узнаёт, что Елизавету Во-
ронянскую, которая перепечатывала «Архипелаг ГУЛАГ» и
спрятала у себя — без его ведома — один экземпляр машинопи­
си, допрашивали три дня без перерыва в КГБ и она выдала тай­
ник; после этого Воронянскую нашли повесившейся у себя в
комнате. Двумя днями позже Солженицын оглашает эту но­
вость и отдаёт распоряжение печатать «Архипелаг...» на Западе.
Угрозы и анонимные письма множатся.
Конец декабря. В Париже в издательстве «ИМКА-ПРЕСС»
выходит на русском языке первый том «Архипелага ГУЛАГ».
«С плеч — да на место камушек неподъёмный, окаменела наша
слеза» («Бодался телёнок с дубом»).
Сентябрь. Рождение третьего сына, Степана.
1974 год, январь. Кампания против Солженицына в совет­
ской прессе достигает неслыханного размаха. 19 января в интер­
вью журналу «Таймс» Солженицын заявляет: я верю в наше ра­
скаяние и в наше духовное очищение.
13 февраля. Арест, заключение в Лефортовскую тюрьму.
Солженицын лишён советского гражданства и осуждён на из­
гнание. Специальным самолётом его доставляют в Западную
Германию. Поездка к Генриху Бёллю, Солженицын поселяется в
Цюрихе.
20 февраля. «Литературная газета» печатает огромную
статью «Продавшийся» (о предательской деятельности Сол­
женицына).
Солженицын вернулся в Россию после вынужденной эми­
грации в 1994 году. 27 мая он вновь вступил на российскую зем­
лю в аэропорту Магадана и в тот же день отбыл во Владивосток.
21 июня торжественно был встречен на Ярославском вокзале в
Москве.

174
?
Вопросы и задания
1. Проведите беседу «Обычное и необычное в биографии и судьбе
А.И. Солженицына». Подумайте, всегда ли просто произвести такое
распределение биографического материала? Если есть трудности, в
чём они заключаются для вас, чем вызваны?
2*. Против чего боролся в СССР А.И. Солженицын?
3. Что, с вашей точки зрения, означает позиция «жить не по лжи»?
4*. Судьба каких русских писателей — предшественников А.И. Сол­
женицына — вспоминается вам, когда вы размышляете о писатель­
ской судьбе нашего современника? Попытайтесь дать развёрнутый
ответ.

Для васу любознательные •1


1. Прочитайте фрагменты статьи Сергея Павловича Залыги­
на. Она предваряла публикацию произведений А.И. Солжени­
цына в журнале «Новый мир» за 1990 год. Обратите внимание
на характеристику творчества Солженицына, данную писателем
и редактором журнала Залыгиным.
Выпишите тезисы, которые, с вашей точки зрения, характе­
ризуют наиболее важные грани писательского дара А.И. Солже­
ницына. Ваша работа будет ещё продуктивнее, если вы состави­
те тезисный или цитатный план статьи.
Год Солженицына
Год 1990-й в историю нашей литературы войдёт ещё и как
год Солженицына: множество журналов будут публиковать
его произведения, множество издательств напечатают его
книги.
Такой сосредоточенности на одном авторе, может быть, ни­
какая литература не знала и не узнает никогда — небывалый
случай.
Хотя не уверен, что этот случай уже сейчас, а со временем
ещё больше вызовет недоумение, объяснять, как и почему он
произошёл, — нет необходимости. Иначе не могло быть — вот и
всё.

175
Но нельзя ведь редакции делать большое общественное дело
безмолвно1.
...Солженицын больше чем какой-либо другой русский пи­
сатель отвечает на вопрос, кто мы, нынешние, через вопрос:
«Что с нами происходит?»
Так бывает, такая логика: лучшим ответом на вопрос может
быть другой вопрос.
Между тем не печатать Солженицына попросту нельзя. Не
печатать его — это значит ещё и не уважать себя, поднять руки
кверху: «Караул! Боюсь!» Моя личная к нему приверженность,
однозначное мнение редколлегии, тысячи писем читателей —
лишь подтверждение того же довода: не печатать — нельзя! И не
думать над напечатанным тоже нельзя.
Я думал... И, кроме очевидных, пришёл ещё к одному не
вполне очевидному, но заключению. Подумалось мне, что, ми­
нуя Пушкина, но начиная, наверное, с Радищева и далее до До­
стоевского к Ф. Решетникову, к Г. Успенскому, А. Платонову,
Гроссману, отчасти и к М. Булгакову, к прозе Абрамова, Белова,
Астафьева, Распутина и других «деревенщиков» русская лите­
ратура выражала жизнь в страдании.
Нет, это не страдания юного Вертера, и не страдальческие герои
Гюго, и даже не западные прозаики периода после Второй мировой
войны, те, кто писал об Освенциме и о Сталинградском фронте.
Для них страдание — это, может быть, и длительный, а
всё-таки эпизод, он был, этот кошмар, он пройдёт, он прошёл —
иначе для них и не могло быть, иначе и не было.
Для русских же писателей-страдальцев горе неизбежно, оно
даже не фон, а то и дело само содержание и существо бытия до­
революционного, ну, а дальше — Гражданская война, коллекти­
визация, террор 30-х, Отечественная война, годы культа и за­
стоя — всё это уже не только события жизни, а сама жизнь. <...>
Тем более в русской литературе обязательно должен был явить­
ся писатель, который, пересилив свою собственную страдальческую
судьбу, решился бы, отнюдь не пренебрегая законами сюжета, ли­
ризмом, художественной проникновенностью, художественным
образом, самой художественной литературой, сказать о страданиях
уже не от своего, а от народного имени. Ну вот что оно есть такое по 1
1 А.И. Солженицын, находясь еще за границей, в США, предоставил

«Новому миру» в лице его главного редактора С.П. Залыгина и заместителя


заведующего отделом прозы В.М. Борисова право распоряжаться всеми свои­
ми публикациями на территории СССР.

176
гулаговской фактуре — что такое арест человека, а затем допрос,
затем пытка, тюрьма и карцер, лагерь, сторожевая собака, лагерная
похлёбка, портянка, ложка и рубаха заключённого, то есть и сам
заключённый, такой же вот предмет, но всё ещё обладающий
жизнью, ни в чём не виновный кроме того, что он — она — родил­
ся страдальческой судьбы ради, чьих-то заблуждений ради.
Должен был явиться писатель, который показал бы нам тот
колоссальный и невиданный доселе госмеханизм, который эти
страдания обеспечивал, энергию этого механизма, его конструк­
цию, историю его создания, поиски и находки конструкторов.
Без такого писателя ныне нельзя представить себе ни нашей ис­
тории, ни нашей литературы, ни нас самих сегодня. Невозможно!
А литература как таковая снова и снова приобретает здесь
значение никак уж не ради самой себя, а для того, чтобы писа­
тель, минуя любых посредников, смотрел страданию в лицо, ви­
дел, что оно, это лицо, представляет собою, будучи человеческой
личностью и вчера и сегодня, будучи историей страны на протя­
жении десятилетий — одного, другого, третьего и далее.
Ведь в нашем отечественном контексте наше теперь уже хо­
дячее выражение «смотреть в глаза правде» — это действитель­
но то же самое, что «смотреть в глаза страданию».
Такова наша история.
Через страдания человека мы постигаем страдания народа,
через страдания народа — страдания человечества. Не все наро­
ды страдают — и слава Богу! — но все должны бы знать, что это
такое, а незнание такого рода приводит к преступности и в отно­
шении между народами.
Отдельные народы-счастливчики — это пример для всех
остальных, но пример только до тех пор, пока счастливец пони­
мает несчастливого, когда проблемы существования и выжива­
ния для одного не только не чужды, но близки всем другим.
Солженицын ещё и в этом смысле писатель международный
как раз потому, что он всегда национален, но никогда не нацио­
налистичен и не подражателен. Какой уж тут национализм, если
речь идёт о страдании?! А подспудно и о сострадании.
Далее.
Писателем, и возложившим на себя, и в значительной мере
уже исполнившим эту задачу не только в «Архипелаге...», но и
всем своим творчеством, без исполнения которой русская лите­
ратура не могла бы оставаться тем, чем она всё ещё является се­
годня, стал Солженицын.

7—1484 177
Какие были созданы им удивительные художественные об­
разы в «Одном дне Ивана Денисовича», «Матрёнином дворе», в
«Случае на станции Кречетовка», да и в «Круге первом», в «Ра­
ковом корпусе» тоже, но чем дальше, тем всё больше и больше
уже не столько художественный образ, сколько всё происходя­
щее вокруг него, сколько окружающий эти образы мир — мир
государства, мир науки, мир общества, в котором существует,
событийный мир привлекает внимание писателя. Он исследует
и человека, и среду его обитания, в этом смысле он ещё и эколог.
Прочесть два десятка объёмистых томов его сочинений —
это требует усилий, и не малых, но ведь только тот труд есть
продуктивный труд, который заставляет трудиться других. Ко­
торый, если на то пошло, оказывается наиболее экономным и
целесообразным, а целесообразность здесь налицо: прочитав
всего лишь двадцать солженицынских томов, читатель избежит
необходимости прочтения сотен и сотен книг других авторов.
Сам-то Солженицын начал вполне сознательным комсо­
мольцем, хотя из родословной его и следовала принадлежность
к бывшей интеллигенции. Во всяком случае, он воевал, он про­
шёл все перипетии арестанта, подследственного лица, зека, он
перенёс страшную болезнь и жизнь скитальца по квартирам и
углам добрых людей, участь изгнанника и проклятия власть не
только имущих, но и неимущих его не миновала, а мировая из­
вестность всё равно пришла к нему и снова признание своей
страны — какая это фантазия, какое воображение пойдёт в срав­
нение с такой действительностью? До сих пор в русской класси­
ческой литературе самой невероятной биографией была, кажет­
ся, биография Достоевского...
Так оно и есть — ничего не осталось за пределами этой жиз­
ни, никаких событий новейшей истории нашего отечества... 2

2. А.Т. Твардовский и А.И. Солженицын


Сложное скрещение судеб Твардовского и Солженицына —
знаковое явление для литературы второй половины XX века.
Твардовский-редактор силою своего авторитета сумел опубли­
ковать повесть «Один день Ивана Денисовича», легальное по­
явление которой многое определило в творческой судьбе Сол­
женицына, принесло ему российскую и мировую славу.
Для Твардовского творчество Солженицына определило но­
вое качество реализма, поднявшего планку истины, воскресив­
шего традиции совестливой правдивости русской литературы.
178
Об особой роли Солженицына в литературе пишет редактор,
опубликовавший «Один день Ивана Денисовича» в своём жур­
нале, в предисловии к отдельному изданию книги, в письме к
К.А. Федину — одной из последних попыток спасти писателя
для страны. Для Твардовского «Один день...» и другие произве­
дения Солженицына, которые он так и не сумел опубликовать в
своём журнале, — явления, выходящие за рамки просто литера­
туры. Без преувеличения можно сказать, что появление «Одно­
го дня Ивана Денисовича» раскололо общество на два лагеря, не
менее, чем XX съезд партии, ещё раз доказало особое могуще­
ство художественного слова в России.
Твардовский неоднократно повторял в ответ на реплики о
трудном характере и странном поведении Солженицына, что че­
ловеку, который прошёл три великих испытания жизни — вой­
ну, тюрьму и смертную болезнь, есть что сказать людям. Спустя
тридцать лет со дня кончины Твардовского, на разломе столетий
Солженицын сказал: «Как нам не хватает его сейчас, какая это
была бы сегодня для нас фигура! Как он нужен был бы сегодня
русской литературе при новом определении лица её...»
По Т.А. Снигирёвой

Вопросы и задания
1. Какова главная мысль статьи С. Залыгина о А. Солженицыне?
2. Вы уже знакомы с целым рядом фактов, характеризующих лич­
ность А.Т. Твардовского. Какие новые грани его характера открылись
вам после прочтения материалов литературоведа Т.А. Снигирёвой?
3. Как вы поняли мысль о том, что «творчество Солженицына опреде­
лило новое качество реализма»? О каком «новом качестве» идёт речь?

«МАТРЁНИН ДВОР»

В художественном мире произведения


1. Определите жанр произведения. Приведите аргументы в
пользу вашего литературоведческого выбора.
2. Проведите наблюдения над образным миром «Матрёни­
ного двора». Как вы полагаете, кроме присутствующих на стра­
ницах персонажей, есть ли ещё те, кто не участвует в сюжете, но

179
влияет на него, на судьбы героев? Есть ли внесюжетные персо­
нажи, персонажи, существующие за рамками текста, но осязае­
мые читателем, ибо они предположены писателем?
3. Кто главный герой повествования: учитель? Матрёна? По­
чему? Аргументируйте свой вывод. Расскажите о биографии каж­
дого из них. Вам хватило фактов? Или что-то пришлось дорисо­
вывать самим?
4. Как вы думаете, судьба каких героинь произведений пи­
сателей XIX века близка судьбе Матрёны? Обратите внимание:
не биография, а судьба. Аргументируйте свои предположения и
выводы.
5*. Критик и литературовед Вольфган Казак сказал: «...на­
стоящая проза, как „Матрёнин двор”, пишется сердцем, даётся
страданием и вдохновением <...> Талант писателя, как вообще
талант художника, — это подарок и бремя, возложенное на него
Богом. Он даётся прямо, безотносительно к традиции и преем­
ственности. За свой дар художник отвечает только перед Тем,
кто его дал.
Важнее, чем искать предшественников и последователей, по­
нять индивидуальное, солженицыновское: его бескомпромис­
сную преданность правде, его стремление к многоголосью, то
есть к демократичности в самой литературе, его способность счи­
тать и страдание, и радость смыслом жизни, его любовь к России,
его призыв к ответственности каждого отдельного человека, его
гражданское мужество, его способность к жертве. Пусть каждый
читатель увидит то, что ему лично близко, что он уважает или
любит, и тогда творчество Солженицына в своём многообразии
лучше всего будет служить крайне необходимому делу выздоро­
вления России». Выпишите ключевые слова и положения, кото­
рые являются, на ваш взгляд, наиболее значимыми.

После уроков
Проведите диспут «Человек — искусство — власть». Если эта тема
вас не удовлетворяет, можете определить предмет обсуждения сами.
ФЁДОР
АЛЕКСАНДРОВИЧ
АБРАМОВ
1920—1983

СВЕТ СОВЕСТИ
Фёдор Александрович Абрамов родился 29 февраля 1920 года
в многодетной крестьянской семье в далёкой северной деревне
Верколе Архангельской области, в краю белых ночей и беско­
нечных лесов. На его долю выпали общие для того времени
невзгоды: безотцовщина, тяготы и радости крестьянского тру­
да, беды коллективизации, война. Студентом третьего курса
Ленинградского университета ушёл он добровольцем-опол-
ченцем защищать Ленинград, был тяжело ранен, чудом уцелел
в блокадном госпитале и при переправе по Дороге жизни.
Навсегда он остался верен погибшим товарищам. Их памя­
тью, их судьбой выверял он своё поведение, свой писатель­
ский путь. <...>
В 1942 году, после долечивания в госпиталях, Абрамов вер­
нулся на родную Пинегу, где увидел и тоже на всю жизнь запом­
нил подвиг русской женщины, которая «открыла второй
фронт». Тогда и родился замысел первого романа — «Братья и
сёстры» (1958). Шестнадцать лет вынашивался роман. Тем вре­
менем Абрамов доучивался в университете, защитил кандидат­
скую диссертацию, заведовал кафедрой советской литературы.
Через его сердце прошли новые беды и трагедии. Он увидел не
только драмы крестьянские, но и драмы городские, драмы ин­
теллигенции, драмы недоверия и подозрительности к военно­
пленным, к находившимся в оккупации. <...> Его продолжало
мучить бесправие крестьян, лишённых паспорта и права пере­
движения, плативших непомерные налоги.
8—1484
181
Он увидел резкое несоответствие народной жизни и отраже­
ния её в литературе, кино, где царила атмосфера всеобщего бла­
гополучия и ликующих празднеств... Тогда Абрамов взялся за пе­
ро и выступил как ратоборец за подлинную, неприкрашенную
правду. В 1954 году в журнале «Новый мир» он опубликовал ста­
тью «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе», где вос­
стал против лакировочной и тенденциозно идиллической лите­
ратуры о деревне, против сглаженных жизненных конфликтов и
упрощённых характеров. <...> Его прорабатывали на многих
партийных собраниях, чуть не лишили работы. Но он продолжал
отстаивать своё право говорить правду о народной жизни.
Почти каждая вещь Абрамова, кроме первого романа, про­
ходила трудно. Сперва — бои в редакциях и в цензуре, затем —
атаки проработочной, тенденциозной критики. Чего только не
наслушался он за свою жизнь, в чем только не упрекали его!
Особенно разносной была критика повести «Вокруг да около»
(1963): озлобленный клеветник, очернитель, смакует недо­
статки, искажает жизнь... В довершение всего было сочинено
обвинительное письмо от имени односельчан «Куда зовёшь
нас, земляк?».
Но сломать Абрамова не удалось. Он продолжал думать, пи­
сать и говорить о самых больных проблемах времени, искал пу­
ти оздоровления общества и человека, пути спасения России, её
деревень, земли, людей. Он без конца задавал себе и другие во­
просы: так что же нам делать? в чём спасение России? Не все он
мог высказать в те годы в печати. Но в разговорах с друзьями, в
дневниковых записях он предрекал многое из того, что свершает­
ся сейчас. Например, он был убеждённым сторонником частной
собственности, которая, на его взгляд, является главным гаран­
том свободы личности. Но одновременно он предупреждал:
«Нельзя доводить принцип частной инициативы, частной соб­
ственности до крайности. Полное разъединение людей. Духовное
обнищание. Помешательство на копейке. А раз бездуховность —
секс... Превращение человека в свою противоположность. Надру­
гательство над человеком. Всё коммерция. Всё бизнес. Нет лите­
ратуры. Искусства. Кино и т. д. Регулирование государства
необходимо».
В современном человечестве его настораживало односторон­
нее увлечение техническим прогрессом, погоня за материальны­
ми благами, которые могут привести к глобальным катастро­
фам. Он много думал о гуманитарной переориентации
182
человеческих устремлений, говорил о срочной необходимости
защиты культурных, духовных ценностей, накопленных челове­
чеством.
Один из немногих (он был чужд групповых пристрастий и
потому нередко оставался в одиночестве), он понимал опасность
всякого рода крайностей и догм, односторонних, упрощённых
суждений о нашей истории, стране, народе и человеке. Ему оди­
наково претили безудержное восхваление народа, идеализация
народного бытия и высокомерное отношение к простому труже­
нику. Его также настораживала как идеализация западного обра­
за жизни, так и пренебрежение опытом высокоразвитых стран.
Он побывал во многих зарубежных странах, восхищался уров­
нем жизни и умелым хозяйствованием в Японии, Финляндии,
Франции, Америке. Но он трезво вглядывался в происходящее,
уяснял достоинства и недостатки жизни и поведения народа у
нас и за рубежом.
Всевластие банков, капитала, рекламы, все негативные сто­
роны технической цивилизации особенно поразили Абрамова в
Америке, обострили его тревожные думы о России, о путях все­
го человечества. 8 августа 1979 года он подытожил свои сомне­
ния: «Америка задала тон предельной рационализации всему
миру. Америка — это антипод поэзии. Это бездуховность. Неу­
жели по этому пути идти всему человечеству? Неужели у людей
нет другого пути?» А в письме к Ирине Дудник от 20 февраля
1980 года он как бы продолжал свои размышления: «За месяц я
не очень мог вникнуть во все сложности американской жизни.
Но знаете, чего не хватает Америке? Русского идеализма. Рус­
ского порыва к горним вершинам духа человеческого... Я не хо­
тел бы жить в другой стране. Только в России. Сытость, индиви­
дуализм Запада — это не по мне. Это не для меня».
В тетралогии «Братья и сёстры», в повестях, рассказах,
статьях Абрамов неустанно приковывал внимание к сложным
социально-экономическим, философским, нравственным и пси­
хологическим проблемам. Как настоящий художник-провидец,
он понимал, что без очищения умов и сердец, без интеллекту­
ального и нравственного развития каждой личности невозмож­
ны никакие благотворные социальные преобразования в стране.
Однако, прекрасно сознавая неправедность и даже преступ­
ность бюрократической системы, Абрамов не ограничивался
критикой власть имущих, он предъявлял требования всему на­
роду. Он предлагал «поглубже взглянуть на народ, всерьёз разо­

183
браться в том, что же такое народ и национальный характер.
Только ли великое и доброе заключено в нём?». «И в народе есть
великое и малое, возвышенное и низменное, доброе и злое». Он
мучительно размышлял над сложнейшей проблемой: народ как
жертва зла и как опора, питательная почва зла.
В знаменитом письме землякам «Чем живём-кормимся»
(1979) он возлагал ответственность за бесхозяйственность в
стране не только на правящие верхи, но и на самих тружеников.
Книги Абрамова воспринимались и толковались критикой в
основном как остросоциальные вещи, повествующие о трагедии
русского народа, взывающие к радикальным переменам в стра­
не. А проблемы философские, нравственные, звучавшие в его
произведениях, зачастую не получали должного осмысления.
Его романы, повести, рассказы — летопись страданий много­
миллионного крестьянства. Он писал о трагедии раскулачива­
ния, о репрессиях («Деревянные кони», «Франтик», «Поездка в
прошлое»), о непосильных налогах и трудовой повинности, ког­
да женщин и подростков «гнали» на сплав и лесозаготовки, о
разрушении малых деревень, о чудовищно нелепых «реоргани­
зациях» в сельском хозяйстве, а в конечном счёте — о трагедии
народа и человека, которому не давали достойно жить, работать,
думать. Люди страдающие, замученные, изломанные встают со
страниц абрамовской прозы как обвинение всей преступной то­
талитарной системе.
Словами Павла Вороницына («Вокруг да около») Абрамов
выразил трагедию миллионов, низведённых до крепостного поло­
жения: «А ежели я человеком себя не чувствую, это ты понима­
ешь?.. Почему у меня нет паспорта? Не личность я, значит, да?»
Но Абрамов был далёк от одностороннего обличительства.
Его книги — не только обвинение, не только скорбь, боль и плач
о России. В его книгах — поиски истины, поиски причин проис­
шедшего и тех животворных основ, которые помогли России не
погибнуть, а выжить, выстоять, в великих муках и испытаниях
сохранить живую душу, человечность, доброту, совесть, состра­
дание, взаимопомощь.
В конце концов, все обострившиеся пороки современности —
пьянство, наркомания, преступность, эгоцентризм, цинизм, рав­
нодушие — порождены угнетением личности, низкой культу­
рой, попранием правовых и нравственных норм, беззаконием.
Хотя Абрамов писал в основном о людях русской деревни,
но за их судьбой стояла жизнь и проблемы всей страны, пробле­
184
мы общенародные, общегосударственные, общечеловеческие.
Недаром рассказ о заброшенной деревне назван «Дела россий­
ские...». Да, всё, что происходит в деревне, в районе, в посёлке,
на сенокосе или на лугу, где «плачут лошади», в крестьянской
избе, — это всё «дела российские», дела общие.
Фёдор Абрамов неустанно выверял каждую мелочь, каждую
частность высшей мерой — мерой всенародного страдания или
блага, мерой ухудшения или улучшения народной жизни. И по­
тому, о чём бы он ни писал — он всегда говорил с читателем о са­
мом главном: что мешает или помогает нам жить достойно,
по-человечески.
Глубинную суть абрамовского творчества кратко выразил
критик Е. Добин в письме по поводу «Деревянных коней»: «Тра­
гедия России и великий русский народ». Да, в книгах Абрамова
всегда соседствуют два начала — трагедийное, скорбное и жиз­
неутверждающее. Скорбь, боль, сострадание и восхищение, дань
благодарности звучат со страниц абрамовской прозы, передавая
всю сложность авторских чувств по отношению к многостра­
дальному русскому человеку.
Ещё в 1969 году был создан рассказ «Старухи». Он обошёл
почти все редакции, вызывал всеобщее восхищение, но увидел
свет только через восемнадцать лет — в 1987 году. Это один из
лучших рассказов, которым очень дорожил сам писатель. Рас­
сказ вмещает огромные пласты нашей истории, наши беды, муки,
ошибки, трагедии и нерешённые, трудные вопросы, по сей день
требующие ответа. Главный из них — как восстановить справед­
ливость, как искупить вину перед поколениями русских людей,
особливо русских женщин-крестьянок, которые не годами — де­
сятилетиями работали на износ, «рвали из себя жилы — в кол­
хозе, в лесу, на сплаве», почти ничего не получая за свой каторж­
ный труд. Доля-трагедия русских крестьянок встаёт в рассказе
вровень с трагедией тех, кто испил муки репрессий и лагерей.
Всегда сдержанный авторский голос в этом рассказе поды­
мается до самых высоких лирических нот, до самой высокой па­
тетики: «Встаньте, люди! Русская крестьянка идёт. С восьмиде­
сятилетним рабочим стажем»; «Новый человек вырастет — не
сомневаюсь. Но пройдёт ли по русской земле ещё раз такое бес­
корыстное, святое племя?».
Абрамов продолжал ту линию русской литературы, которая
шла от Чехова и Бунина: бесстрашно взглянуть на самих себя,
не идеализировать народ, разобраться в сложности и крайно­

185
стях русского характера. Писатель хорошо понимал, что в ко­
нечном счёте судьбы страны и человечества зависят не только от
политиков, но и от поведения, умонастроения, устремлений,
идеалов, культуры и нравственности миллионов. Его всегда тре­
вожило не только всевластие чиновников, которые «всё пожи­
рают и ни за что не отвечают», но и неразвитость гражданского
мышления в стране, полуграмотность, полуобразованность
большинства. Он видел, что в запущенном состоянии находятся
не только экономика, быт, система управления, но и сознание,
нравственность, культура, состояние умов и сердец. Он собирал­
ся написать статью, рассказать, как десятилетиями вытравляли
в народе самостоятельность мышления: «Не смей думать, живи
по приказу. Никакой инициативы. Выключи мозги».
Вместе с тем Абрамов говорил ещё в 1981 году: «Историче­
ский опыт показал, что одними социальными средствами невоз­
можно обновить жизнь, достигнуть желаемых результатов. Ну­
жен одновременно второй способ. Это самовоспитание,
строительство своей души, своего отношения к миру, иными
словами — каждодневное самоочищение, самокритика, само­
проверка своих деяний и желаний высшим судом, который дан
человеку, — судом собственной совести».
Проблема совести и долга — одна из ведущих проблем про­
зы Фёдора Абрамова.
Многих своих героев писатель приводит к суровой самооценке,
самопроверке прожитой жизни, к исповеди, прозрению, покая­
нию. Исповедальные монологи, очистительное прозрение, разрыв
с носителями зла, обретение высокого смысла бытия таких незау­
рядных людей, как Пелагея или Микша («Поездка в прошлое»),
передают читателю очищающий заряд нравственной энергии.
Как сохранить поэзию прошлого и «поднять деревню на уро­
вень техники и культуры XX века» — об этом думал Абрамов,
создавая «Мамониху». Он сталкивает разные силы времени. Ба­
ба-Соха — воплощение народной мудрости, старой деревянной
Руси, тесно связанной с природой. Геха-маз — «машинный чело­
век». А Клавдий — на распутье. «Вся повесть, — замечает автор, —
схватка двух начал, двух сил в жизни: грубой, механической и жи­
вой, идущей из глубины веков». Пока торжествует Геха-маз, он
ныне хозяин в деревне. Трагедия в том, что сила его — корыстная,
эгоистическая, бескорневая, безнравственная. Писатель преду­
преждает об опасности неодухотворённой технизации жизни. Не
от таких ли, как Геха-маз, страдают наши леса, реки, земля?
186
Сейчас немало пишут и говорят о якобы разрушенном гено­
фонде нации. Были и у Абрамова приступы отчаяния, когда ему
казалось, что нет России, погибла страна, выродился народ, пре­
вратившись из нации в народонаселение. Но проходило отчая­
ние, и он снова веровал: «нет, жива Россия».
Когда-то Чехов сказал: верую в отдельных людей. А Досто­
евский считал, что в период долгого всеобщего распада и раз­
брода кому-то надлежит «знамя беречь», беречь подлинные ду­
ховные устои и ценности.
О праведниках, подвижниках, светоносных людях, на кото­
рых «земля стоит, жизнь держится», немало писал и Фёдор Аб­
рамов. Будучи на Соловках в 1979 году, он воздал должное та­
ким людям: «На Руси никогда не переводились праведники,
энтузиасты, трудники. Ими всегда жила и будет жить Россия».
Такими праведниками, трудниками предстают в тетралогии
«Братья и сёстры» Михаил и Лиза Пряслины, близнецы-братья
Пётр и Григорий, Лукашин, Анфиса Петровна, Марфа Репиш-
ная, Евсей Мошкин. В повестях и рассказах авторское внимание
тоже приковано к светоносным людям, которые смогли даже в
самых трудных условиях полуголодного существования и дик­
татуры словом и делом творить добро, отстаивать справедли­
вость, укоренять человечность, совесть.
Устами Лизы Пряслиной Абрамов выражал и своё убежде­
ние: «Лучше вовсе на свете не жить, чем без совести». Сродни
Лизе Пряслиной Милентьевна — «безвестная, но великая в
своих деяниях старая крестьянка из северной лесной глухома­
ни». Самая любимая героиня Абрамова. В ней он увидел те бес­
ценные качества, без которых — переведись они на земле — про­
пало бы, выродилось человечество.
Рядом с Милентьевной по силе характера, праведности и
жизнестойкости встают Саломея («Из колена Авакумова») и
Сила Иванович («Сказание о великом коммунаре») — натуры
незаурядные, выдающиеся, героические. Их путь не всем под
силу. Они — светящиеся маяки, духовные ориентиры, доказы­
вающие, какие потенциальные возможности скрыты в нас, через
какие муки и страдания может пройти человек и остаться при
этом человеком долга, добра, подвига.
Подвижников духа, добра, справедливости автор находил и в
обычной, будничной жизни, среди рядовых тружеников. Бунин
много сказал, сколь страшен в своей обыденности наш неустроен­
ный быт. Сохранять человечность, незлобивость, умиротворён­

187
ность в повседневной жизни со всеми её невероятными тяготами
особенно трудно. Абрамов восхищался теми, кто сумел сохранить
и умножить доброту в будничной суете. Заслуга писателя в том,
что он ввёл в литературу людей неприметного, непоказного, не­
крикливого героизма, который, по его словам, «ещё мало понят и
оценён нами» («Сосновые дети», «Из рассказов Олёны Данилов­
ны», «Михей и Иринья», «Золотые руки», «Самая счастливая»,
«Слон голубоглазый», «Куст рукотворный», «Жарким летом»).
Идея чистой жизни, чистых помыслов, чистых устремлений,
по существу, одухотворяет все произведения писателя, в том чи­
сле те, где речь идёт о трагических судьбах, о людях, изуродо­
ванных временем.
Он касался нередко таких сложных проблем, которые ещё
предстоит разгадывать и осмыслять. «Пролетали лебеди» — один
из таких провидческих рассказов Абрамова. В болезненном маль­
чишечке Паньке писатель разглядел художественно одарённую
натуру как бы не от мира сего, тонко восприимчивую, хрупкую и
совсем незащищённую, не приспособленную к материально гру­
бому существованию. Сестра его Надежда — наоборот, олицетво­
рение земного здоровья и устойчивости. Но, предчувствовал пи­
сатель, без духовно тонкого мира могут погибнуть, исчахнуть
даже вполне здоровые силы. Тема мечты, поэзии, духовной окры-
лённости и повседневных забот о хлебе насущном, их соотноше­
ния и противостояния постоянно привлекали Абрамова. О нера­
сторжимости хлеба насущного и хлеба духовного он говорил в
1976 году на VI Всесоюзном писательском съезде.
В заключительном слове на своём шестидесятилетием юби­
лее писатель подвёл итоги прожитой жизни, сформулировал
главную суть обретённой им веры: «К чему же я всё-таки при­
шёл к своему шестидесятилетию? Чему я поклоняюсь? Что я
исповедую? Какая моя вера? Что больше я ценю в своей жизни?
И от чего получал радости больше всего?..
Работа! Работа! Каждая хорошо написанная строчка, каж­
дый хорошо написанный абзац, страница — это самое большое
счастье, это самое большое здоровье, это самый лучший отдых
для души, для ума, для сердца... Работа — это, вероятно, самая
высокая любовь, любовь к своей семье, любовь к своему дому,
любовь к Родине, любовь к народу».
Превыше всего ценил Абрамов в людях умение вдохновенно
работать везде — в литературе, в науке, в поле, на стройке. Он был
убеждён: пора воздать должное теории «малых дел», пора «поду­
188
мать о значении так называемых малых дел, которые, складыва­
ясь, составят большое». Он не уставал доказывать, как необходим
каждодневный совестливый труд каждого гражданина, «без чего
неосуществимы никакие грандиозные планы и программы». «Лю­
бое дело начинается с человека и кончается им», — веровал он.
Как никто другой, Абрамов утверждал невидимую, но мощ­
ную силу духовного подвига простых людей, на которых «мир
стоит. Земля держится». В 1974 году он записал: «История че­
ловечества — это история великих людей, история в его лич­
ностных вершинах. Но подвиг этих людей подготавливается, и
подпирается, и одухотворяется, и наследуется теми, кому не
суждено оставить свои имена (Пряслины). И они увековечива­
ются лишь в искусстве.
Мудрость так называемых простых людей более великая, чем
мудрость так называемых великих. Ибо эти простые люди осво­
бождены от тщеславия, творят жизнь и добро, не рассчитывая на
бессмертие, на славу, на вознаграждение. Тогда как так называ­
емые великие часто утверждают лишь себя. И потому истинно ве­
ликими становятся те, которые умеют освободиться от тщесла­
вия, суеты и взять на себя страдания и заботы простого массового
человека. Истинно великие люди — простые, безымянные».
Своим лучшим произведением Абрамов считал «Чистую
книгу», материал к которой он собирал 25 лет, с конца 1950-х го­
дов. Поначалу был задуман роман о Гражданской войне на Пи-
неге, затем замысел разросся, возник план эпопеи в трёх или че­
тырёх книгах, охватывающих события в России за четверть века:
от революции 1905 года до репрессий 1930-х годов. В книге дол­
жны были предстать все социальные слои русского общества:
крестьяне (богатые и бедные), купцы, лесоторговцы, промы­
шленники, революционеры всех мастей, народническая интел­
лигенция, духовенство. Люди разных убеждений и верований,
разных устремлений. Одних увлекала революция, других — путь
обогащения, третьих — теория малых дел, четвёртые искали пра­
ведной, чистой жизни. Писатель хотел показать, какие цели, ка­
кие идеалы двигали людьми и отдельными партиями. Он хотел
приобщить читателя к главному — каким должен быть человек,
его душа, его помыслы и деяния, «как жить свято», по совести.
Книга вбирала и обобщала весь жизненный и духовный
опыт Абрамова, его размышления о главных проблемах нашего
века. Он хотел ввести в книгу споры и представления о жизни и
путях развития России среди разных слоёв населения.
189
К сожалению, роман остался незавершённым. Набело в
1983 году были написаны лишь 18 главок первой книги. Но
остались в писательском архиве тысячи заметок, набросков,
развёрнутых сцен и размышлений, которые дают представление
о масштабе задуманной трилогии.
О замысле книги, о проблематике её, о главных героях со­
хранилось много записей и высказываний Абрамова. Приведу
некоторые.
Запись в дневнике от 30 марта 1979 года: «Великий день...
Открылась философия „Чистой книги”. Жизнь в своих истоках
всегда чистая, и нравственная высота человека определяется
тем, насколько он близок к этим истокам, в какой мере он несёт
в себе эту чистоту, насколько он художник, творец и т.д.».
На встрече с музейными работниками на Соловках в июле
1979 года он говорил о содержании задуманного романа: «Рос­
сия начала XX века. Народ и интеллигенция на Севере — духов­
ные костры. Споры о судьбе России. Настало время, когда Рос­
сия и русский человек нуждаются в осмыслении своего
исторического опыта».
Фёдор Абрамов постоянно внушал себе и читателям: мы не
бессильны. Каждый из нас может противостоять злу словом, де­
лом, добротой, чистотой помыслов и устремлений, тем самым
взращивая «духовное древо человечества»... «Все мы, — убеждал
писатель, — растим и поливаем духовное древо человечества.
Как только кончится эта работа, как перестанем взращивать ду­
ховное древо, так человечество погибнет».
И потому он веровал: «Не красота, а чистота спасёт мир.
Красота бывает страшной, опасной, а чистота всегда благоде­
тельна, всегда красива. К чистоте надо вернуться».
Л.В. Крутикова-Абрамова1

Материалы к творческой биографии


29 февраля 1920 года в селе Веркола Пинежского уезда Ар­
хангельской губернии родился Фёдор Александрович Абрамов.
1928—1938 годы — обучение в Веркольской начальной шко­
ле и в Карпогорской средней школе.
1938—1941 годы — учёба на филологическом факультете ЛГУ.
1 Крутикова-Абрамова Людмила Владимировна — вдова писателя Ф.А. Абра-
мова.

190
1941 — 1945 годы — участник народного ополчения, боёв под
Ленинградом, тяжёлые ранения. Блокадный госпиталь. Служба
в армии.
1945—1951 годы — продолжение учёбы на филологическом
факультете Ленинградского университета студентом и аспи­
рантом.
1951—1958 годы — старший преподаватель, доцент на кафе­
дре советской литературы Ленинградского университета.
1954 год — статья «Люди колхозной деревни в послевоенной
прозе» («Новый мир», № 4).
1950—1958 годы — работа над романом «Братья и сёстры».
1963 год — повесть «Вокруг да около» («Нева», 1963, № 1).
1960—1968 годы — работа над романом «Две зимы и три лета».
1969 год —повесть «Пелагея» («Новый мир», 1969, № 6).
1970 год —повесть «Деревянные кони» («Новый мир», 1970,
№ 2).
1968—1972 годы — работа над романом «Пути-перепутья».
1973—1978 годы — работа над романом «Дом».
1974 год — спектакль «Деревянные кони» в Московском те­
атре драмы и комедии на Таганке в постановке Ю. Любимова.
1975 год —за трилогию «Пряслины» присуждена Государ­
ственная премия СССР.
1976, 23 июня — на VI съезде писателей выступил с речью
«О хлебе насущном и хлебе духовном».
1977 год, август — встреча в Верколе со студентами Ленин­
градского театрального института, которые готовили к поста­
новке дипломный спектакль «Братья и сёстры».
1979 год, 18 августа — в «Пинежской правде» опубликовано
открытое письмо землякам «Чем живём-кормимся?».
1980 год, май — премьера спектакля «Дом» в постановке
Л. Додина в Малом драматическом театре Ленинграда.
1981 год, 2 июля — на VII съезде писателей СССР выступил
с речью «Слово в ядерный век».
1981 год, 30 октября — авторский вечер в телестудии
«Останкино».
1980—1982 годы — работа над циклом «Трава-мурава».
1979—1983 годы — работа над циклом романов «Чистая книга».
1983 год, 14 мая — после тяжёлой операции скончался. По­
хоронен 19 мая в родном селе Веркола.
В бывшей начальной школе, где учился Фёдор Абрамов, соз­
дан музей писателя.
Составитель — Ирина Асеева
19 1
Вопросы и задания 9
1. Какой предстаёт перед вами личность Ф. Абрамова? Что оказа­
лось для вас наиболее важным, существенным?
2. Что во взглядах писателя особо выделяет Л. Крутикова-Абрамова?
3. Приведите примеры, подтверждающие, с вашей точки зрения, му­
жественную гражданскую позицию Ф. Абрамова.
4*. К каким темам и проблемам преимущественно обращался Ф. Аб­
рамов в своём творчестве, в чём своеобразие и сила созданных им
художественных характеров?
5. Какие выводы о литературной деятельности Ф. Абрамова вы мо­
жете сделать на основании сведений, приведённых в «Материалах к
творческой биографии»?

«ТРАВА* МУРАВА»

О цикле прозаических миниатюр

Может показаться парадоксальным, что, начав с больших рома­


нов, писатель завершал свой творческий путь произведениями
всё меньшего и меньшего объёма.
«Трава-мурава» — назвал он большой раздел в своей книге
«Бабилей», состоящий из миниатюр, а то из обрывков разгово­
ра, удачной реплики, остро сформулированной мысли, броско­
го, красочного выражения, и так же окрестил один из послед­
них сборников. Два эпиграфа предпослано «Траве-мураве»:

«Хожу я по травке, хожу по муравке.


Мне по этой травке ходить не находиться,
Гулять не нагуляться.
(Из народной песни)

— Травка-муравка что, не знаешь? Да чего знать-то. Глянь под


ноги-то. На травке-муравке стоишь. Всё, всё трава-мурава. Где
жизнь, где зелено, там и трава-мурава. Коя кустышком, коя цве­
точком, а коя и один стебелёк, да и тот наполовину ощипан — это
уж как Бог даст.
(Из разговора)».
192
В содержании и самой форме всех этих записей выразились
и пожизненная приверженность писателя к своим родным кра­
ям, к людям, их судьбам, и пристальная зоркость ко всем про­
явлениям окружающей жизни, стремление запечатлеть их во
всей их непосредственности и неприкрашенности.
Как ни густо «населены» романы Абрамова, обилие персона­
жей в его миниатюрах ещё поразительнее. Люди разных поколе­
ний, характеров, судеб тут прямо-таки толпятся.
В смелости и отчётливости постановки серьёзных, часто
тревожных проблем сегодняшней жизни Абрамов мало кому
уступит. Но он совершенно свободен от не миновавшей некото­
рых его собратьев по перу идеализации былой крестьянской
жизни — даже на не знавшем крепостного права и его тягостно­
го наследия Севере.
«Старые люди любят хвалить бывалошные времена, — гово­
рит Милентьевна, — а я не хвалю. Нынче народ грамотный, за се­
бя постоит, а мы смолоду не знали воли. Меня выдали взамуж —
теперь без смеха и сказать нельзя — из-за шубы да из-за шали...»
«Смех» этот, конечно, — горький... Много жёстких, а то и
просто жестоких черт прежнего быта рассыпано и в «Деревян­
ных конях» («Мыслимо ли дело ребёнка, как собачонку, на верё­
вочку вязать? А у них вязали. В чашку молока плеснут, на пол
поставят, да ползай весь день на верёвочке, покуда мама да папа
на работе. Боялись, знаешь, чтобы ребята пожару дома не наде­
лали»), и в тех житейских историях, что поведаны в «Бабилее».
Героиню короткого рассказа «Самая счастливая» ещё в раннем
детстве отправили «в люди» («Нас от отца осталось — полна изба.
И все девки»): «Разбудят, бывало, в три часа утра, да стой-ко у ко­
рыта до восьми вечера. Дак уж напоследок-то стираешь — ничего
не видишь и не чуешь, в глазах всё так и ходит. Руки щёлоком
разъест до мяса. Красные. Как лапы у голубя. Жалели мыла-то мо­
нахи, всё на щёлок нажимали. А зимой-то в проруби полоскать!»
Соломида («Из колена Аввакумова») испытала всю меру от­
чуждения и ненависти окружающих — тёмных, суеверных кре­
стьян, подозревавших её в сношениях с нечистой силой.
Великий труженик Сила Иванович сорок лет в одиночку во­
евал с окрестным болотом на радость потомкам, которым теперь не
страшны никакие ранние заморозки («Весь район... в трауре, а они
песни поют»), но при жизни отнюдь не пользовался сочувствием
соседей: «...ему земляки на болото напрямик не разрешили ходить.
Умолял, на каждом сходе упрашивал: разрешите через поля, и да­
193
же не через поля, а через полевые межи тропочку протоптать — в
два раза короче у меня будет дорога. Не разрешили. Так до самой
смерти и шастал в обход» («Сказание о великом коммунаре»),
А вот и мимолётная, но такая выразительная сценка-диалог:
«— У тебя глаза-то светлые, а у девок твоих чёрные. В кого?
— «В кого, в кого»! Девки-то не много плакали. У матери-то
тоже были чёрные. Это от слёз облезли, слезой краску-то съело».
И то, что печальная быль здесь чуточку скрашена улыбкой,
чрезвычайно характерно и для целомудренной сдержанности,
свойственной многим обитателям Севера, да и вообще русским
людям, и для художественной манеры самого Абрамова, у кото­
рого сильные душевные движения, сочувствие трудным пере­
живаниям своих героев не только не выставлены напоказ, а как
бы приглушены, замаскированы то невесёлым юмором, то даже
нарочитой грубостью выражений.
«Пошли раз в лес с отцом, — повествует старик в одной ми­
ниатюре, - неурожайный год. Ходим, ходим, день ходим, два хо­
дим — ни пера, ни ногтя. А вот что значит хороший пёс — взла-
ял. Подошли к ели, большущая ель. Мы туда, мы сюда, туда
посмотрим, сюда посмотрим, топором по стволу колотим. Нет
никого. А Чупко лает, Чупко гремит. Тата ещё раз поглядел сни­
зу вверх. Поглядел — комар. На суку на нижнем сидит. Вот ка­
кой нюх у пса был! А вы: мой зверя гонит, мой на птицу лает...»
За охотницкой н