Вы находитесь на странице: 1из 818

------- ----------------------------

Избранные произведения
в двух томах

МОСКВА
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
1987
Избранные произведения
Том 2

ПОЭМЫ И ТРА ГЕД И И

КЕФАЛОНСКИЙ Д Н Е В Н И К

Переводы с английского

МОСКВА
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
ББ К 84.4Вл
Б 18
GEORGE GORDON BYRON

Составление и комментарии
О. АФОНИНОЙ

Художники
А. ОЗЕРЕВСКАЯ и А. ЯКОВЛЕВ

Байрон Дж.-Г.
Б 18 Избранные произведения. В 2-х т. Т. 2. Поэмы
и трагедии; Кефалонский дневник; Пер. с англ./
Сост. и коммент. О. Афониной.— М.: Худож. лит.,
1987.— 816 с.
Во второй том «Избранных произведений» английского поэта
Дж ордж а Гордона Байрона (1788—1824) входят поэмы и трагедии
(1821—1823) и Кефалонский дневник (1823).
4703000000-181 0/ /та
• 168-87 ББК 84.4Вл
028 (01 )-87

© Состав, комментарии, оформление.


Издательство «Художественная ли­
тература», 1987 г.
© Скан и обработка: glarus63
ПОЭМЫ иТРАГЕДИИ
____________ 1821-1825 ____________
Каин
МИСТЕРИЯ

Сэру Вальтеру Скотту, баронету


эта мистерия о Каине посвящена
его преданным другом
и покорным слугой.
Автор

ПРЕДИСЛОВИЕ

Нижеследующие сцены названы «мистерией», потому


что в старину драмы на подобные сюжеты носили назва­
ние «мистерий» или «моралитэ». Автор, однако, вовсе не
так свободно обращался со своим сюжетом, как это приня­
то было прежде, в чем читатель может убедиться, ознако­
мившись с такого рода драмами — вполне светского харак­
тера — на английском, французском, итальянском и испан­
ском языках. Автор старался, чтобы каждое действующее
лицо мистерии говорило соответствующим ему языком, и
когда он брал что-нибудь из Священного писания — очень
редко, впрочем,— то сохранял, насколько позволял стих,
подлинные слова библейского текста.
Читатель, наверное, помнит, что в книге «Бытия» не
сказано, что Еву соблазнил дьявол, а говорится о змие, и
то потому, что он «самая хитрая из полевых тварей». Какое
бы толкование ни давали этому раввины и отцы церкви,
я беру эти слова в их непосредственном смысле и отвечаю,
как епископ Ватсон в подобных случаях,— когда он был
экзаменатором в кембриджских школах и ему возражали,
приводя отцов церкви, он говорил: «Посмотрите, вот Кни­
га!» — и показывал Библию. Так поступаю и я.
Нужно также помнить, что мой сюжет не имеет ничего
общего с Новым заветом, и всякий намек на него был бы
в данном случае анахронизмом. Поэм на эти сюжеты я в
последнее время не видал. Мильтона я не читал с двадцати­
летнего возраста, но тогда я так часто его перечитывал, что
вполне его помню и теперь. Гесснеровскую «Смерть Авеля»
7
я читал в восемь лет, в Эбердине, и помню только, что был
в восторге от нее. Относительно содержания у меня оста­
лось только в памяти, что жену Каина звали Магалой, а
жену Авеля Тирсой. У меня они названы Адой и Селлой —
это самые ранние женские имена, встречающиеся в книге
«Бытия»; так звали жен Ламеха. Имепа жен Каина и Аве­
ля не приводятся. Ввиду общности сюжета, может быть,
есть и сходство в изложении моей мистерии и поэмы Гесс-
нера; я этого не знаю, и это меня мало интересует.
Прошу читателя помнить (об этом часто забывают),
что ни в одной из книг Моисея, также как во всем Ветхом
завете, нет никаких намеков на грядущую судьбу мира.
О причинах этого странного упущения читатель может
справиться в «Divine Legacy» Варбуртона. Удовлетвори­
тельно ли его объяснение или пет,— лучшего до сих пор
не было дано. Я поэтому представил его новым для Каина,
чем, полагаю, не исказил смысла Священного писания.
Что касается языка Люцифера, то, конечно, он говорит
не как пастор о подобных сюжетах, но я сделал все, что мог,
чтобы удержать его в границах духовной вежливости.
Если он отрекается от того, что соблазнял Еву в образе
змеи, то только потому, что в книге «Бытия» нет ни малей­
шего намека на что-либо подобное и в ней говорится толь­
ко о змее с ее змеиными свойствами.

П р и м е ч а н и е . Читатель заметит, что автор отчасти


следует теории Кювье, предполагавшего, что мир был не­
сколько раз разрушен до сотворения людей. Эта гипотеза
основала на том, что найдены останки огромпых и неве­
домых животных в разных геологических пластах, и мне­
ние это не противоречит учению Моисея, а даже скорее —
подтверждает его. В этих пластах не найдено человеческих
останков, но есть рядом с неведомыми животными также
известные нам. Слова Люцифера о том, что предшество­
вавший Адаму мир был населен разумными существами,
превосходившими умом людей и по своей мощи пропорцио­
нальными мамонту, и т. д., конечно, поэтический вымысел,
имеющий целью помочь ему доказать свою правоту.
Я должен также прибавить, что существует «trameloge-
dia» Альфьери под заглавием «Abele». Я никогда ее не чи­
тал, также как не читал ничего из посмертных произведе­
ний этого писателя, за исключением его биографии.
Равенна, 20 сентября 1821 г.
Змей был хитрее всех зверей полевых,
которых создал господь бог.
Бытие, III, lé

DRAMATIS PERSONAE

Адам. Люц и фе р .
Kann. Ева»
Авель. Ада.
Ангел господень. Се лла .

АКТ ПЕРВЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Местность близ рая.— Восход солнца.


Адам, Ев а , К а и н , А в е л ь , Ад а , С е л л а — па молитве.

Авель
Иегова, вечный, мудрый, бесконечный!
Ты, кто воззвал единым мощным словом
Из мрака свет — хвала тебе и слава!
На утре дня — хвала тебе и слава!
Е ва
Иегова! Ты, кто дал нам день, и утро
Впервые отделил от тьмы, и воды
С водами разлучил, и назвал небом
Твердь между вод — хвала тебе и слава!
Адам
Иегова! Ты, кто разделил стихии
На землю, воду, воздух и огонь,
Кто, сотворив светила дня и ночи,
Создал и тех, которые могли бы
Любить тебя, любить твои созданья
И ликовать — хвала, хвала тебе!
9
А да
Иегова, бог! Отец всей сущей твари,
Создавший человека всех прекрасней,
Достойней всех земной любви, дозволь мне
Любить его! — Хвала, хвала тебе!
Селла
Иегова! Ты, кто, все благословляя,
Все сотворив и все любя, дозволил
Войти в Эдем и погубить нас змию,
Храни нас впредь! Хвала тебе и слава!
Адам
Мой первенец, а что же ты молчишь?
Каин
Что делать мне?
Адам
Молись.
Каин
Ведь вы молились.
Адам
От всей души.
Каин
И громко: я вас слышал.
Адам
Как и творец, надеюсь я.
Авель
Аминь.
Адам
Но ты молчишь, сын Каин.
Каин
Это лучше.
Адам
Скажи ясней.
10
Kanu
Мне не о чем молиться.
Адам
И не за что быть благодарным?
Каин
Нет.
Адам
Но ты живешь?
Каин
Чтоб умереть?
Ева
О, горе!
Плод древа запрещенного созрел.
Адам
И мы опять должны его вкусить.
Зачем, о боже, дал ты древо знанья?
Каин
Зачем ты не вкусил от древа жизни?
Тогда б он не страшил тебя.
Адам
О Каин!
Не богохульствуй: это речи змия.
Каин
Что ж, змий не лгал! Дало же древо знанье,
Другое — жизнь дало бы. Жизнь есть благо,
И знание есть благо. Как же может
Быть злом добро?
Ева
Мой сын, ты говоришь,
Как я, свершая грех свой, говорила:
Не дай его мне видеть возрожденным
В твоем грехе. Я примирилась с небом.
Не дай мне зреть, здесь, за вратами рая,
Свое дитя в той сети, что сгубила
В раю его родителей. Доволен
Будь тем, что есть: довольствуйся мы раем,
И ты б теперь доволен был. О сын мой!
И
Адам
Молитва наша кончена, идемте
К своим трудам урочным, не тяжелым,
Но все ж необходимым: нивы щедро
Нам воздают за малый труд.
Е ва
Сын Каип,
Смотри, как он покорен и как бодр:
Бери пример.
Адам и Ева уходят.
Авель
Брат, не гневи печалью
Предвечного: печаль бесплодна.
А да
Каин,
Ты и на Аду хмуришься?
Каин
Нет, Ада!
Но я один побуду. Авель, мне
Не по себе; но это ненадолго.
Иди же, брат. И вы идите, сестры.
Не должно нежпость грубостью встречать:
Я буду вслед за вами.
А да
Если ж нет,
Я за тобой вернусь сюда.
Авель
Да будет
Мир над тобою, брат!
Авель, Селла п Ада уходят.

Каин
( один)
И это жизнь!
Трудись, трудись! Но почему я должен
Трудиться? Потому, что мой отец
Утратил рай. Но в чем же я виновен?
12
В те дни я не рожден был,— не стремился
Рожденным быть,— родившись, не люблю
Того, что мне дало мое рожденье.
Зачем он уступил жене и змию?
Л уступив, за что страдает? Древо
Росло в раю и было так прекрасно:
Кто ж должен был им пользоваться? Еслп
Не он, так для чего оно росло
Вблизи его? У них на все вопросы
Один ответ: «Его святая воля,
А он есть благ». Всесилен, так и благ?
Зачем же благость эта наказует
Меня за грех родителей?
Но кто-то
Идет сюда. По виду это ангел,
Хотя он и суровей и печальней,
Чем ангелы: он мне внушает страх.
Он не страшнее тех, что потрясают
Горящими мечами пред вратами,
Вокруг которых часто я скитаюсь,
Чтоб на свое законное наследье —
На райский сад взглянуть хотя мельком,
Скитаюсь до поры, пока не скроет
Ночная тьма Эдема и бессмертных
Эдемских насаждений, осенивших
Зубцы твердынь, хранимых грозной стражей;
Я не дрожал при виде херувимов,
Так отчего ж я с трепетом встречаю
Того, кто приближается? Он смотрит
Величественней ангелов; он так же
Прекрасен, как бесплотные, но, мнится,
Не столь прекрасен, как когда-то был
Иль мог бы быть: скорбь кажется мне частью
Его души,— хотя доступна ль скорбь
Для ангелов? Но он подходит.
JI ю ц и ф е р
( приближаясь)
Смертный!
Каин
Кто ты, о дух?
Люцифер
Я повелитель духов.
13
Капп
Но если так, зачем ты их покинул
Для смертного?
Люцифер
Я знаю мысли смертпых
И сострадаю смертным.
Каип
Как! Ты знаешь,
Что мыслю я?
Люцифер
Да, это мысли всех
Достойных мысли; это говорит в вас
Бессмертие.
Каин
Бессмертие? О нем
Не знаем мы: безумием Адама
Мы лишены плодов от древа жизни,
Меж тем как мать вкусила слишком рано
Плода от древа знанья — нашей смерти.
Люцифер
Ты будешь жить,—*не верь им.
Каин
Я живу,
Но лишь затем,чтоб умереть, и в жизни
Я ничего не вижу, что могло бы
Смерть сделать непавистною мне, кроме
Врожденной нам привязанности к жизни,
Презренной, но ничем не победимой:
Живя, я проклинаю час рожденья
И презираю самого себя.
Люцифер
Но ты живешь и будешь жить: не думай,
Что прах земной, что плоть твоя есть сущность,
Прах твой умрет, а ты вовек пребудешь
Тем, чем ты был.
Каин
Чем был? Но и не больше?
14
Люцифер
Быть может, ты подобен будешь нам.
Каин
А вы?
Люцифер
Мы вечны.
Каин
Счастливы?
Люцифер
Могучи,
Каин
Я говорю, вы счастливы?
Люцифер
Мы — нет.
А ты?
Каин
Взгляни!
Люцифер
О жалкий прах! Ты смеешь
Считать себя несчастным?
Каин
Я несчастен.
А ты с твоим могуществом — кто ты?
Люцифер
Тот, кто дерзал с твоим творцом равняться
И кто тебя таким не сотворил бы.
Каин
Да, ты глядишь почти что богом.Ты...
Люцифер
Но я не бог и, не достигнув бога,
Хочу одно г самим собой остаться.
Он победил,— пусть царствует!
Каин
Кто — он?
15
Люцифер
Творец земли, творец людей...
Каин
II пеба,
И сущего на небе. Так поют
Архангелы, так говорит родитель.
Люцифер
Они поют и говорят лишь то,
Что им велят. Их устрашает участь
Быть в мире тем, чем мы с тобою стали:
Ты — меж людей, я — меж бессмертных духов.
Каин
А мы с тобой — кто мы?
Люцифер
Мы существа,
Дерзнувшие сознать свое бессмертье.
Взглянуть в лицо всесильному тирану,
Сказать ему, что зло не есть добро.
Он говорит, что создал нас с тобою —
Я этого не знаю и не верю,
Что это так,— но, если он нас создал,
Он нас не уничтожит: мы бессмертны!
Он должен был бессмертными создать пас,
Чтоб мучить нас: пусть мучит! Он велик,
Но он в своем величии несчастней,
Чем мы в борьбе. Зло не рождает благо,
А он родит одно лишь зло. Но пусть
Он на своем престоле величавом
Творит миры, чтоб облегчить себе
Ни с кем не разделенное бессмертье,
Пусть громоздит на звезды звезды: все же
Он одинок, тиран бессмертный. Если б
Он самого себя мог уничтожить,
То это был бы лучший дар из всех
Его даров. Но пусть царит, пусть страждет!
Мы, духи, с вами, смертными, мы можем
Хоть сострадать друг другу; мы, терзаясь,
Мучения друг другу облегчаем
Сочувствием: оно весь мир связует;
16
Ho on! в своем величии несчастный,
В несчастии не знающий отрады,
Он лишь творит, чтоб без конца творить!
Каин
Ты говоришь о том, что хоть пеясно,
Но уж давно в моем уме носилось:
Я никогда не мог согласовать
Того, что видел, с тем, что говорят мне.
Мать и отец толкуют мне о змие,
О древе, о плодах его; я вижу
Врата того, что было их Эдемом,
И ангелов с палящими мечами,
Изгнавших нас из рая; я томлюсь
В трудах и думах; чувствую, что в мире
Ничтожен я, меж тем как мысль моя
Сильна, как бог! Но я молчал, я думал,
Что я один страдаю. Мой отец
Давно смирился; в матери угасла
Та искра, что влекла ее к Познанью;
Брат бдит стада и совершает жертвы
Из первенцев от этих стад тому,
Кто повелел, чтоб нам земля давала
Нлоды лишь за тяжелый труд; сестра
Поет ему хвалы еще до солнца,
И даже Ада, сердцу моему
Столь близкая, не понимает мыслей,
Меня гнетущих: я еще не встретил
Ни в ком себе сочувствия! Тем лучше:
Я с духами в сообщество вступлю.
Люцифер
Ты этого сообщества достоин.
Иначе ты не видел бы меня:
Довольно было б змия.
К аип
А! Так это
Ты соблазпитель матери?
Люцифер
Ничем,
Помимо правды, я не соблазняю.
Ведь вы вкусили знания, ведь были
Плоды на древе жизни? Разве я
17
Давал запрет вкушать от них? И я ли
Растил плоды запретные к соблазну
Существ, душой невинных, любопытных
В своей святой невинности? Я б создал
Богами вас, а он лишил вас рая,
«Чтоб вы от древа жизни не вкусили
И не были, как боги».— Таковы
Его слова.
Каин
Ты прав. Я это слышал
От тех, кому они звучали в громе.
Люцифер
Так кто ж злой дух? Тот, кто лишил вас жизни,
Иль тот, кто вам хотел дать жизнь, и радость,
И знание?
Каин
Им нужно было оба
Сорвать плода иль не срывать совсем.
Люцифер
Один уж ваш; стремитеся к другому.
Каин
Но как?
Люцифер
Сопротивляясь. Угасить
Ничто не может духа, если хочет
Дух быть самим собой и средоточьем
Всего, что окружает дух; он создан,
Чтоб царствовать.
Каин
Не ты ли соблазнил
Отца и мать?
Люцифер
Я? Ж алкий прах! Зачем мне
Вас соблазнять? И как?
Каин
Мне говорили,
Что змий был дух.
18
Люцифер
Кто это говорит?
Не жалкое ль тщеславье человека,
Что силится свалить свое паденье
На нас, на духов? Змий был змий, не больше,
Но и не меньше тех, что соблазнились.
Он тоже прах, но он мудрее их,
Затем, что победил их. Разве стал бы
Я принимать подобье смертной твари?

Каин
Но тварь в себе скрывала злого духа.

Л юцифер
Нет, тварь его лишь разбудила в тех,
С кем говорил язык ее коварный.
Я говорю, что змий был только змий:
Спроси у херувимов, стерегущих
Запретный плод. Когда века веков
Пройдут над вашим прахом безглагольным,
Потомки ваши баснею украсят
Ваш первый грех п мне припишут образ,
Который презираю я, как все,
Что пред творцом склоняется, создавшим
Все сущее в живых для поклоненья
Перед его бессмертием угрюмым.
Но мы — мы знаем истину и стапем
Провозглашать лишь истину. Адам
Пленен был пресмыкающейся тварью.
Но дух не пресмыкается: чему
Завидовать в пределах тесных рая
Владыке беспредельного пространства?
Но я с тобою речь веду о том,
Чего ты, несмотря на древо знанья,
Не можешь знать.

Каин
Но укажи мне то,
Чего я не хотел бы знать, не жаждал?
Люцифер
Дерзнешь ли ты взглянуть на смерть?
19
Капп
Ее
Никто еще не видел.
Люцифер
Испытать же
Придется всем.
Каин
Отец мой говорит
О ней как о чудовище; мать плачет
При слове «смерть»; брат Авель к небесам
Возводит очи; Селла потупляет
Свои к земле, шепча молитву; Ада
Глядит в мои.
Люцифер
А ты?
К аип
Когда я слышу
Об этой всемогущей и, как видно,
Ничем не отвратимой смерти, думы
Несметные в моем уме теснятся
И жгут его. Возможно ль с ней бороться?
Я мальчиком со львом боролся в играх
И так сжимал в объятиях его,
Что он ревел и обращался в бегство.
Люцифер
Смерть пе имеет образа, но все,
Что носит вид земных существ, поглотит.
Каин
Я смерть считал за существо. Что может
Столь злостным быть, помимо существа?
Люцифер
Спроси у разрушителя.
Каин
Какого?
Люцифер
Иль у творца — зови его как хочешь.
Ведь он творит затем, чтоб разрушать.
20
Kann
Я этого ые знал еще, но думал
Почти что то же самое, как только
Я услыхал о смерти. Я не знаю,
Что значит смерть, но смерть мне представлялась
Всегда ужасным чем-то. Я нередко
Вперял свой взор во тьму пустынной ночи,
Ища ее; я видел чьи-то тени
У райских стен, во мраке, где пылают
Мечи в деснице ангелов, и жадпо
Следил за тем, что мне казалось смертью,
Весь трепеща от страха и желанья
Увидеть то, пред чем мы все трепещем.
Но мрак был пуст, и я свой взор усталый
От стен родного рая отвращал
К светилам горним, к синему эфиру,
К его огням, столь нежным и прекрасным.
Ужели и они умрут?
Люцифер
Быть может;
Но надолго всех вас переживут.
Каин
Я рад. Но смерть! Смерть мне внушает трепет.
Она есть нечто грозное: но что же?
Она нам всем, виновным и невинным,
Как зло была объявлена: какое?
Люцифер
Вновь прахом стать.
Каин
Стать неподвижным прахом
Еще не зло; но только бы не быть
Ничем иным!
Люцифер
Презренное желанье!
Презренней, чем желания Адама:
Тот хоть стремился к знанью.
Каин
Но пе к жизни;
Иначе почему он не вкусил
От древа жизни?
21
Люцифер
Изгнан был из рая.
Каин
Ужасная ошибка! Он был должен
Сперва сорвать плод жизни, но, не зная
Добра и зла, не ведал он и смерти.
Увы! Я смерть узнал еще так мало,
Но уж страшусь... того, чего не знаю.
Люцифер
А я, познавший все, уж не страшусь
Ни перед чем. Вот истинное знанье.
Каин
Наставь меня.
Люцифер
С условием.
Каин
Каким?
Люцифер
Пади и поклонись мне, как владыке.
Каин
Ты разве бог?
Люцифер
Не бог.
Каин
Так равный богу?
Люцифер
О нет, я не имею ничего
С ним общего — и не скорблю об этом.
Я соглашусь быть чем угодно — выше
Иль даже ниже — только не слугою
Могущества Иеговы. Я не бог,
Но я велик: немало тех, что сердцем
Чтут власть мою,— их будут сонмы; будь же
Из первых — ты.
22
Каин
Я никогда еще
Пред божеством отца не преклонялся,
Хотя нередко Авель умоляет,
Чтоб мы свершали жертвы богу вместе.
Зачем же мне склоняться пред тобой?
Люцифер
Ты никогда пред ним не преклонялся?
Каин
Ты разве не слыхал меня? И разве
Ты сам не знал об этом? Ты всеведущ.
Люцифер
Но не поклонник бога — мой поклонник.
Каин
Я не хочу сгибаться ни пред кем.
Люцифер
Ты все же мой: непоклоненье богу
Есть поклоненье мне.
Каин
Скажи яснее.
Люцифер
Ты сам поймешь — со временем.
Каин
Открой
Мне тайну моего существованья.
Люцифер
Иди за мной.
Каин
Мне нужно на работу.
Я обещал...
Люцифер
Что обещал?
23
Каин
Для жертвы
Набрать плодов.
Люцифер
Не ты ли говорил,
Что пред творцом ни разу не склонялся?
Каин
Но Авель упросил меня. Ведь жертву
Свершу не я — скорее он. И Ада...
Люцифер
Чем ты смущен?
Каин
Она моя сестра,
Мы рождены одним и тем же чревом
В один и тот же день: она слезами
Исторгла обещанье у меня.
Я все готов перенести для Ады,
Я преклонюсь пред чем угодно, лишь бы
В слезах ее не видеть.
Л юцифер
Так иди
Вослед за мной.
Каип
Дух, я пду.
А да
( входя)
Брат Каин!
Я за тобой: уж полдень,— наступает
Час отдыха и радости, и пам
Недостает тебя. Ты не работал,
Но я твой труд исполнила; созрели
Твои плоды и блещут точно солнце.
Идем.
Каин
Иль ты не видишь?
24
Ада
Вижу — апгел.
Мы видим их нередко. Он разделит
Час нашего полдневного досуга?
Каин
Он не похож на ангелов, которых
Мы видели.
А да
Есть разве и другие?
Но и ему мы будем рады — так же,
Как и другим: те не гнушались нами.
Каин
(Люциферу)
Идешь ли ты?
Люцифер
Иди за мной.
Каин
Я должен
Идти за ним.
А да
И нас покинуть?
Каин
Да.
Ада
И даже Аду?
Каин
Ада!
А да
Так позволь мне
Идти с тобой!
Люцифер
Нет, он пойдет один.
25
А да
Кто ты, разъединяющий так властно
Сердца людей?
Каин
Оп бог.
А да
А кто об этом
Тебе сказал?
Каин
Он говорит, как бог.
А да
Так говорил и лживый змий.
Люцифер
Нет, Ада,
Змий вам не лгал: дало же древо знанья
Познание.
А да
На горе нам!
Люцифер
О да.
Но это горе — знание, и, значит,
Змий вам не лгал; он истиной прельстил вас,
А истина, по существу, есть благо.
А да
Но истина несет нам только беды:
Изгнание из нашего приюта,
Тяжелый труд, душевный гнет и страх,
Томление о прошлом и надежды
На то, что не вернется. Не ходи
За этим духом, Каин! Примирись
С своей судьбой, как мы с ней примирились,
Люби меня, как я тебя люблю.

Люцифер
Сильней отца и матери?
26
Ада
Сильнее!
Но разве это тоже смертный грех?
Люцифер
Пока — не грех; но будет им — в грядущем,
Для вашего потомства.
А да
Как! Ужели
Любить Эноха дочь моя не будет?
Люцифер
Не так, как Ада — Каина.
А да
О боже!
Ужель они не будут ни любить,
Ни жизнь давать созданьям, что возникли б
Из их любви, чтоб вновь любить друг друга?
Но разве не питаются они
Одною грудью? Разве не родился
Он, их отец, в один и тот же час
Со мной от лона матери? И разве
Не любим мы друг друга и любовью
Не множим тех, что будут так же нежно
Любить, как мы их любим? — как люблю я
Тебя, мой брат? Нет, не ходи за ним —
За этим духом: это дух — нам чуждый.
Люцифер
Но я не говорил тебе, что ваша
Любовь есть грех: она преступной будет
В глазах лишь тех, что вас заменят в жизни.
А да
Так, значит, добродетель и порок
Зависят от случайности? Тогда
Мы все — рабы.
Люцифер
Рабами даже духи
Могли бы стать, не предпочти они
Свободных мук бряцанию на арфах
27
И низким восхвалениям Иеговы
За то, что он, Иегова, всемогущ
И не любовь внушает им, а ужас.
А да
Кто всемогущ, тот и всеблаг.
Люцифер
Таким ли
Он был в раю?
А да
Враг! Не смущай меня
Своею красотою; ты прекрасней,
Чем демон змий, но так же лжив.
Люцифер
Правдив.
Спроси у вашей матери, у Евы,
Солгал ли змий?
А да
О мать! Твое паденье
Для чад твоих губительнее было,
Чем для тебя; ты провела хоть юность
В Эдеме, в беззаботном и блаженном
Общении с блаженными; а нас,
Не ведавших Эдема, обступают
Враги, что лишь присвоили себе
Слова творца и соблазняют наши
Мятущиеся души нашей жадной,
Неутоленной мыслью, как тебя
Змий соблазнил на лоне беззаботных,
Невинных, юных радостей твоих!
Бессмертному, стоящему пред нами,
Я не могу ответить, не могу
Проклясть его; я с сладостной боязныо
Любуюсь им — и не могу бежать:
В его глазах — таинственная прелесть,
И я не в силах взора отвести
От этих глаз; в груди трепещет сердце,
Мне страшно с ним, но он влечет меня,
Влечет к себе все ближе... Каин! Каин!
Спаси меня!
2d
Каин
Не бойся: он не демон.
А да
Но и не бог, не ангел божий: я
Видала херувимов, серафимов;
Он не похож на них.
К аип
Есть духи выше:
Архангелы.
Люцифер
Еще есть выше.
А да
Есть,
Но разве те блаженны?
Люцифер
Если рабство
Равняется блаженству — не блаженны.
А да
Я слышала, что нежны — серафимы,
А мудры — херувимы. Дух, ты — мудрый,
Ты — херувим, тебе любовь чужда.
Люцифер
Когда любовь от знанья гибнет,— кем же
Быть должен тот, кого, узнав, не любишь?
Всезнающим и мудрым херувимам
Любовь чужда; так, значит, серафимы
Лишь по незнанью любят. Что любовь
Несовместима с знанием, мы видим:
Пример — судьба Адама. Выбирайте
Меж знаньем и любовью,— ведь другого
Нет выбора. Адам уже избрал:
Он почитает бога лишь из страха.
А да
О Каин! Избери любовь.
29
Каин
С любовью
К тебе, сестра, я был рожден. Но больше
Я ничего на свете не люблю.
А да
А мать, отец?
Каин
Они нас не любили,
Срывая плод, лишивший пас Эдема.
А да
Мы не были в то время рождены,
А если бы и были — неужели
Мы не должны любить их так же нежно,
Как любим мы своих малюток, Каин?
Каин
Мои едва лепечущие крошки!
Будь я уверен в счастье их, я мог бы
Почти простить... Но это не простится
Чрез тысячи столетии! Никогда
Любить не будут память человека,
Что семя человеческого рода
И семя зла посеять мог в один
И тот же час. Он пал, но мало было
Ему своих страданий: оп зачал
Меня, тебя, всех нас,— пока немногих,
И весь безмерный, бесконечный ряд,
Мирьяды, сонмы тех, что народятся
Для новых, горших мук и чьим отцом
Быть должен я! Твоя любовь и юность,
Моя любовь и радость, миг блаженства,
Мгновение покоя, все, что любим
Мы в детях и друг в друге — все ведет
И нас и их путем греха и скорби,
Лишь изредка даруя миг отрады,
К неведомому — смерти. Древо знанья
Нас обмануло: грех свершен, но все ли
Познали мы о жизни и о смерти?
Мы знаем лишь одно: что мы несчастны.
А да
Я не несчастна, Каин, и когда бы
Ты счастлив был...
30
К аин
Будь счастлива одна,
Я не нуждаюсь в том, что унижает
Во мне мой дух.

А да
Одна я не хочу
И не могу быть счастлива; но с теми,
Что близки мне, я думаю, могла бы!
Я не смущаюсь смерти, непонятной
И потому не страшной мне, хотя
Она и страшной кажется, как часто
Приходится мне слышать.

Люцифер
Так одна
Ты счастлива пе можешь быть?
А да
Но кто же
Один бы мог быть счастлив или добр?
Одна! но мне мое уединенье
Всегда грехом казалось, если я
Ile чаяла, что скоро встречусь с близким.
Люцифер
Но бог твой одинок: так неужели
Не счастлив он, не добр?
А да
Он не один:
Есть ангелы и смертные,— он счастлив,
Даруя счастье ангелам и смертным.
Ведь радость в том, чтоб радовать других.
Люцифер
А твой отец,— давно ли из Эдема
Был изгнан он? А Каин? Ты сама?
Спокойна ли душа твоя?
А да
Увы!
Но ты — ведь ты не ангел?
31
Люцифер
Нет, не ангел.
А почему — спроси у всеблагого,
Всесильного создателя вселенной:
Он знает тайну эту. Мы смирились,
Другие воспротивились — и тщетно,
Как говорят нам ангелы. По мне же,
Не тщетно, нет,— раз лучше быть пе может.
Есть в духе мудрость,— мудрость же влечет
Дух к истине, как сквозь рассветный сумрак
Ваш взор влечет далекий блеск денницы.
А да
Она прекрасна; я ее люблю
За красоту.
Люцифер
Боготворишь иль любишь?
А да
Отец боготворит лишь одного,
Незримого.
Люцифер
Незримое являет
Себя в прекрасных символах. А эта
Звезда есть вождь небесной звездной рати.
А да
Отец и бога видел.
Люцифер
Да. А ты?
Ада
Я видела творца в его твореньях.
Люцифер
А в существе?
А да
Нет; разве лишь в отце.
Который есть подобие Иеговы,
Иль в ангелах, столь на тебя похожих.
Их образ лучезарнее, чем твой,
Хотя не так он властен и прекрасен:
Как тихий полдень, светом напоенный,
32
Они на нас взирают, ты же — ночь,
Ночной эфир, где облака, белея,
Сквозят на темном пурпуре, а звезды
Лучистыми огнями испещряют
Таинственный и дивный свод небес.
Несметные, мерцающие нежно,
Но так к себе влекущие, они
Мои глаза слезами наполняют,
Как ты теперь. Ты кажешься несчастным;
Не делай нас такими же! Ты видишь —
Я плачу о тебе.
Люцифер
О эти слезы!
Когда б ты знала, сколько их прольется!
А да
Мпой?
Люцифер
Всеми.
А да
Кем?
Люцифер
Мирьядами мирьяд,
Мильонами мильонов,— всей землею,
Опустошенной, снова населенной,
И адом переполненным, чье семя
В твоей груди.
А да
О Каин! Этот дух
Нас проклинает.
Каин
Он меня ьедет.
А да
Ведет — куда?
Люцифер
Туда, где он пробудет
Лишь только час, но где увидит то,
Что создано несчетными веками.

Д ж . Байрон, т. 2 33
А да
Возможно ль это?
Люцифер
Разве ваш создатель
В шесть дней не создал мир ваш из обломков
Былых миров? И разве я, помощник
В его созданье мира, не могу
В час показать того, что создавал он
Иль разрушал в часы?
Каин
Веди меня.
А да
Но через час вернется он?
Люцифер
Вернется.
Мы временем не связаны. Я вечность
Могу вместить в единое мгновенье
И превратить мгновенье в вечность. Духн
Свое существованье измеряют
Не тем, чем вы. Но это тайна.— Каин,
Иди за мной.
А да
Но он ко мне вернется?
Люцифер
Да, женщина. Он первый и последний,
За исключеньем только Одного,
Из этих мест вернется, чтобы сделать
Их мир, еще безмолвный и пустынный,
Таким же населенным, как и землю.
А да
Где ты живешь?
Люцифер
В пространстве. Где могу
Я обитать? Там, где твой бог, иль боги.
Все в мире разделил я: вечность, время,
Жизнь, смерть, пространство, землю, небо
34
И то, что ни земля, ни небо — мир,
Который населен и населится
От тех, что населяли иль населят
То и другое: вот мои владенья.
Я разделил с ним царство и владею
Еще и тем, где он не властен. Если б
Я не был столь могуществен, то разве
Я был бы здесь? Здесь ангелы витают.
А да
Но ангелы витали и в раю,
Где говорил лукавый змий.
Люцифер
Ты слышал
Призыв мой, Каин? Если жаждешь знанья,
Иди за мною — жажда утолится,
И даже без запретного плода,
Способного лишить тебя навеки
Единственного блага, что оставил
Тебе мой враг. Иди за мною, Каин.
Каин
Дух, я иду.
Люцифер и Капп уходят.
А да
(вослед им)
О Каин! Брат мой! Каин!

АКТ ВТОРОЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Бездна пространства.
Л ю ц и ф е р и Каин.

Каин
Не падая, я воздух попираю,
Хотя боюсь, что упаду.
Люцифер
Не бойся —
Доверься мне, владыке этой бездны.
2* 35
К аип
Но разве вера в духа не греховна?
Люцифер
Сомненье — гибель, вера — жизнь. Таков
Устав того, кто именует бесом
Меня пред сонмом ангелов, они же
Передают названье это тварям,
Которым непонятно то, что выше
Их жалких чувств, которые трепещут
Велений господина и считают
Добром иль злом все, что прикажет оп.
Я в рабстве не нуждаюсь. Ты увидишь
За тесной гранью маленького мира,
Где ты рожден, несметные миры,
И я не обреку тебя на муки
За страхи и сомненья. Будет день —
И человек, несомый водной хлябью,
Другому скажет: веруй и гряди —
И тот пойдет по хляби невредимо.
Я веры, как условия спасенья,
Не требую. Лети со мной, как равный,
Над бездною пространства,— я открою
Тебе живую летопись миров
Прошедших, настоящих и грядущих.
Каин
О бог иль бес — кто б ни был ты: что это?
Ужель земля?
Люцифер
Ты не узнал земли?
Той персти, из которой ты был создан?
Каин
Как! Этот круг, синеющий в эфире
Вблизи кружка, похожего на то,
Что ночью освещает нашу землю,
И есть наш рай? А где же стены рая?
И те, что стерегут их?
Люцифер
Покажи
Мне место рая.
36
Каин
Это невозможно!
Чем дальше мы уносимся вперед,
Тем круг земли становится все меньше
И, уменьшаясь, светится вдали
Все ярче серебристым звездным светом.
Мы с быстротою солнечных лучей
Летим вперед, и он уж начинает
Теряться средь бесчисленного сонма
Окрестных звезд.
Люцифер
Но что бы ты подумал,
Когда б узнал, что есть миры громадней,
Чем мир земной, что есть созданья выше,
Чем человек, что их число несметно,
Что все они на смерть обречены
И все живут, все страждут?
Каин
Я б гордился
Своим умом, постигнувшим все это.
Люцифер
А если дух твой скован от рожденья
Тяжелой, грубой плотью, если он,
Столь гордый тем, что знает, жаждет новых,
Все новых, высших внаний, а меж тем
Не победит ничтожнейших, грубейших,
Мерзейших нужд и высшею отрадой
Считает только сладостный и грязный,
Без меры истомляющий обман,
Влекущий к созиданию лишь новых
Несметных душ, несметных тел, с рожденья
Приговоренных к смерти?
Каин
Дух! я знаю
О смерти только то, что смерть ужасна,
Что смерть — наш общий горестный удел,
Как слышал я от матери, которой
Обязаны мы смертью вместе с жизнью.
Но если так, дай умереть мне, дух!
Ведь быть отцом созданий, обреченных
37
На жизнь среди страданий и на гибель,
Не все ль равно, что смерть плодить и в мире
Распространять злодейство?
Люцифер
Ты не можешь
Весь умереть: есть нечто, что бессмертно.
Каин
Бог это скрыл, изгнав отца из рая
II заклеймив зловещим знаком смерти
Его чело. Но пусть во мне погибнет
Хоть смертное, чтоб в остальном я был
Как ангелы.
Люцифер
Я ангельского чина:
Ты хочешь быть таким, как я?
Каин
Но кто ты?
Я вижу только мощь твою и то,
Что ты мне открываешь мир, гнетущий
Величием мою земную мощь
И все же не превысивший желаний
И дум моих.
Люцифер
О гордые желанья,
Которые так скромно разделяют
Юдоль червей!
Каин
А ты,— ты разделяешь
Обители с бессмертными,— ты разве
Не кажешься печальным?
Л юцифер
Я печален.
Итак, скажи: ты хочешь быть бессмертным?
Каин
Ты говоришь, что я им должен быть.
Я этого пе знал еще, но если
38
Должно так быть, то я хочу изведать
Бессмертие заране.
Люцифер
Ты изведал.
Каин
Когда и как?
Люцифер
Страдая.
Каи ii

Но страданья
Должны быть вечны?
Люцифер
Это мы узнаем,—
Мы и твои потомки. Но взгляни:
Как все полно величия!
Каин
О дивный,
Невыразимо дивный мир! И вы,
Несметные, растущие без меры
Громады звезд1 Скажите: что такое
II сами вы, и эта голубая
Безбрежная воздушная пустыня,
Где кружитесь вы в бешеном веселье,
Как листья вдоль прозрачных рек Эдема?
Исчислены ль пути для вас? Иль вы
Стремитесь в даль, сжимающую душу
Своею бесконечностью, свободно?
Творец! Творцы! Иль я не знаю — кто!
Как дивны вы и как прекрасны ваши
Создания! Пусть я умру, как атом,—
Быть может, умирает он! — иль ваше
Величие постигну! Мысль моя
Достойна вас, хоть прах и недостоин.
Дух! Дай мне умереть иль покажи
Мне ближе их.
Люцифер
Ты разве к ним не близок?
Взгляни на землю.
30
Каин
Где она? Я вижу
Лишь сонмы звезд.
Люцифер
Гляди сюда.
Каин
Не вижу.
Люцифер
Но приглядись: она еще мерцает.
Каин
Вон там?
Люцифер
Да, там.
Каин
Возможно ли? Я видел
Ночной порой в лугах и в темных рощах
Светящих мух: они сверкали ярче,
Чем этот мир, который их питает.
Люцифер
Ты видел и миры и светляков,—
Те и другие искрятся,— что ж скажешь
Ты мне о них?
Каин
Скажу, что и миры
И светляки по-своему прекрасны
И что полет ночной ничтожной мушки
И мощный бег бессмертного светила
Равно руководимы...
Люцифер
Кем?
Каин
Открой мне.
Люцифер
И ты взглянуть дерзнул бы?
40
Каин
Как мне знать,
На что взглянуть дерзну я? Ты пока
Не показал мне ничего такого,
Чтоб не дерзнул я большего увидеть.
Люцифер
К чему тебя влекло всего сильнее?
Каин
К тому, чего я никогда не ведал
И ведать бы не должен — к тайне смерти.
Люцифер
Я покажу отживших и умерших,
Как показал бессмертных.
Каин
Покажи.
Люцифер
Тогда вперед на наших мощных крыльях!
Каин
О, как мы рассекаем воздух! Звезды
Скрываются от наших глаз! Земля!
Где ты, земля? Дай мне взглянуть на землю,
Я сын ее.
Люцифер
Земли уже не видно.
Пред вечностью она гораздо меньше,
Чем ты пред ней. Но ты с землею связан
И скоро к ней вернешься. Прах земной —
Часть нашего бессмертия.
Каин
Куда же
Лежит наш путь?
Люцифер
К тому, что только призрак
Былых миров, земля же их обломон.
Каин
Так мир не нов?
41
Люцифер
Не более чем жизнь.
А жизнь древней, чем ты, чем я, и даже
Древней того, что выше нас с тобою.
Есть многое, что никогда не будет
Иметь копца; а то, что домогалось
Считаться не имеющим начала,
Имеет столь же низкое, как ты;
И многое великое погибло,
Чтоб место дать ничтожному,— такому,
Что и помыслить трудно: ибо в мире
Лишь время и пространство неизменны,
Хотя и перемены только праху
Приносят смерть. Ты — прах, ты не постигнешь
Того, что выше праха, и увидишь
Лишь то, что было прахом.
Каин
Только прахом!
Но я дерзну взглянуть на все, что хочешь.
Люцифер
Тогда — вперед!
Каин
Как быстро меркнут звезды!
А ведь они казались мне мирами,
Когда мы приближались к ним.
Люцифер
Они
И есть миры.
Каин
И есть на них эдемы?
Л юцифе р
Быть может, есть.
Каин
И люди?
Люцифер
Есть и люди.
Иль существа, что выше их.
42
Каин
И змии?
JIюцифе р
Раз люди есть — как им не быть? И разве
Дышать должны ходячие лишь твари?
Каин
Как быстро меркнут звезды вслед за нами!
Куда летим мы?
JI ю ц и ф е р
К миру привидений,
Существ, еще не живших и отживших.
Каин
Но мрак растет — все звезды уж исчезли,
Люцифер
Но ты, однако, видишь.
Каин
Жуткий сумрак!
Ни ярких звезд, ни солнца, ни луны,
И все же в этом сумраке я вижу
Какие-то у|рюмые громады,
Но только непохожие на те.
Которые светиляся в пространстве
Своими ореолами и были,
Как мне тогда казалось, полпы жизни.
На тех, сквозь их сияние, я видел
Глубокие долины, выси гор
И водные безбрежные равнины;
Вкруг тех сияли огненные кольца
И диски лун, напоминая землю;
А здесь все страшно, сумрачно 1
Люцифер
Но ясно.
Ты ищешь смерть увидеть и умерших?
Каин
Раз грех Адама предал всех нас смерти,
То я хочу заранее увидеть
То, что мы все увидим поневоле
Когда-нибудь,
43
Люцифер
Смотри.
Каин
Повсюду мрак!
Люцифер
И вечный мрак; но мы с тобой раскроем
Врата его.
Каин
Гигантскими клубами
Катится пар — откуда он?
Люцифер
Войди.
Каин
Вернусь ли я?
Люцифер
Не сомневайся в этом.
Ведь кто наполнить должен царство смерти?
Ты и твой род. Оно еще так пусто
В сравненье с тем, чем будет.
Каин
Облака
Все шире расступаются пред нами,
Кругами обвивая нас.
Люцифер
Входи.
Каин
А ты?
Люцифер
Входи. Ты без меня не мог бы
Проникнуть в царство призраков. Смелее!
Исчезают в облаках.

44
СЦЕНА ВТОРАЯ
Царство смерти.
Л ю ц и ф е р и Каин.

Каин
Как молчалив, как необъятен этот
Угрюмый мир! Он населен обильней,
Чем даже те горящие громады,
Которые в воздушных безднах блещут
В таком несметном множестве, что я
Сперва считал их за каких-то светлых
Небеспых обитателей. Но как
Здесь сумрачно, как все напоминает
Угасший день!
Люцифер
Здесь царство смерти. Хочешь
Увидеть смерть?
Каин
Я не могу ответить,
Не ведая, что значит смерть. Но если
Отец мой прав... О боже! Я подумать
Страшусь о ней! Будь проклят тот, кто дал
Мне бытие, ведущее лишь к смерти!
Л юцифер
Ты проклинаешь мать, отца?
Каин
Но разве
Они меня не прокляли, дерзнувши
Вкусить от древа знания?
Люцифер
Ты прав:
Меж вами обоюдное проклятье.
Но твой Энох, твой брат?
Каин
Они должны
Делить мое проклятие со мною,
Родителем и братом их. Что принял
В наследство сам, то им и завещаю.
О бесконечный и угрюмый мир
45
Скользящих теней, призраков-гигантов,
То явственных, то смутных, но всегда
Печальных и величественных,— что ты?
Жизнь или смерть?
Люцифер
И жизпь и смерть.
Каин
Но что же
Тогда есть смерть?
Люцифер
А разве не сказал вам
Создатель ваш, что смерть — другая жизнь?
Каин
Мы от него пока одно узпали —
Что мы умрем.
Люцифер
Придет, быть может, день,
Когда он вам раскроет тайпу эту.
Каин
Счастливый день!
Люцифер
О да! Ведь эта тайна
Откроется в невыразимых муках,
Соединенных с вечной адской мукой,
Еще не нарожденным, что родятся
Лишь для нее — для этой вечной муки.
Каин
Как величавы тени, что витают
Вокруг меня! В пих не заметно сходства
Ни с духами, которых видел я
На страже заповедных врат Эдема,
Ни с смертными — с моим отцом и братом,
Со мной самим, с моей сестрой, с женою,
А между тем, отличные от духов
И от людей своим непостижимым,
Невиданным мной обликом, они,
Бесплотным уступая, превышают
Людей и красотою горделивой,
46
И мощью, и величием. У них
Нет крыльев, как у ангелов, нет лика,
Как у людей, нет мощных форм животных,
Нет ничего подобного тому,
Что видел я; они в себе вмещают
Всю красоту прекраснейших, сильнейших
Земных существ, но так не схожи с ними,
Что я не знаю — были ли они
Когда-нибудь живыми существами?
Люцифер
Когда-то были.
Каин
Были? Где?
Люцифер
Где ты
Живешь.
Каин
Когда?
Люцифер
Когда владели миром,
Который называешь ты землей.
Каин
Но в этом мире первый — мой родитель.
Люцифер
Из вас он, правда, первый, но из них
Он даже недостоин быть последним.
К аии
А кто они?
Люцифер
Они есть то, чем будут
Все смертные.
К а и ii
А были чем?
Люцифер
Живыми,
Великими, разумными — во всем
47
Настолько превышавшими Адама,
Насколько сын Адама превышает
Своих потомков будущих.
Каин
Увы!
И все опи погибли, все исчезли
С лица земли?
Люцифер
С лица своей земли,
Как некогда и ты с своей исчезнешь.
Каин
Но ты сказал, что прежде их землею
Была моя?
Люцифер
Была.
Каин
Но изменилась.
Моя земля для них была бы слишком
Ничтожна.
Люцифер
Да, она при них была
Прекраснее.
Каин
И почему так пала?
Люцифер
Спроси его.
Каин
Но как он это сделал?
Люцифер
Смешением стихий, преобразивших
Лицо земли. Но дальше,— созерцай
Минувшее.
Каип
Минувшее ужасно!
48
Люцифер
Но истинно. Смотри на эти тени:
Они когда-то жили и дышали,
Как ты теперь.
Каин
И некогда я буду
Подобен им?
Люцифер
На это пусть ответит
Создатель ваш. Я показал, чем стали
Предшественники ваши. Созерцай их
Иль, если это тяжко для тебя,
Вернись к земле, к своим трудам: ты будешь
Перенесен на землю невредимо.
Каип
Я здесь останусь.
Люцифер
Надолго?
Каип
Навеки.
Я все равио сюда вернуться должен,
Мне тяжело жить на земле: так лучше
Остаться здесь.
Люцифер
Но это невозможно:
Мир призраков — действительность, а ты
Теперь их созерцаешь как виденье.
Чтоб разделить обитель их, ты должен
Войти сюда вратами смерти — так же,
Как и они.
Каин
Какими же вратами
Входили мы?
Люцифер
Моими. Ты на землю
Вернуться должен; в царстве бездыханных
Ты дышишь только мною. Не мечтай же
Остаться в нем, пока твой час не пробил.
49
Каин
А вот они,— скажи, они не могут
На землю возвратиться?

Люцифер
Их земля
Прошла навеки: бурные стихии
Лицо земли так резко изменили,
Что на ее поверхности теперь
Едва ль найдется атом, им знакомый.
А это был прекрасный,— о, какой
Прекрасный мир!

Каин
Он и теперь прекрасен.
Я не с землей, хотя на ней тружусь я,
Веду вражду, а с тем, что я беру
Все, что она прекрасного приносит
Ценой труда, что, ж аж дая познанья,
Не в силах этой жажды утолить,
Что на земле меня приводит в трепет
И жизпь и смерть.

Люцифер
Чем стал твой мир, ты видишь,
Но чем он был — не можешь и постигнуть.
Каин
А это кто? Вот эти исполины,
Которые, мне кажется, похожи
На диких обитателей дремучих
Земных лесов, но только в десять раз
Громадней и страшпее тех, громадней,
Чем степы рая,— эти привиденья,
Чьи очи пламенеют, как мечи
В десницах херувимов, стерегущих
Эдемский сад, и чьи клыки торчат
Как голые деревья?
Люцифер
Это то же,
Что мамонты земные. Мириады
Таких существ лежат в земле.
50
Каип
И больше
Уж нет таких?
Люцифер
Нет; если б вам пришлось
Вступить в борьбу с такими существами,
То вы могли бы сделать бесполезным
Проклятие, висящее над вами:
Так скоро вы погибли бы.
Каин
Но разве
Борьба необходима?
Люцифер
Ты забыл
Завет того, кто вас изгнал из рая:
«Борьба со всем, что дышит, смерть всему,
И всем болезпи, скорби и мученья»,—
Плод древа запрещенного.
Каин
Но звери —
Они ведь не касались древа знанья?
Л юцифер
Ваш бог сказал, что создал их для смертных,
А смертных — для создавшего. Вы разве
Хотели бы, чтоб участь их была
Счастливее, чем ваша? Грех Адама
Всех погубил.
Каин
Несчастные! Им тоже,
Как и сынам Адама, суждено
Страдать за грех, не ими совершенный,
За райский плод, который пе дал знанья,
А дал лишь смерть. Он оказался лживым,
Мы ничего не знаем. Он сулил
Нам знание — ужасною ценою,
Но знание; а что же знаем мы?
Люцифер
Быть может, смерть даст высшее познапье;
Ведь только смерть для смертных песомпенпа
51
И, значит, к несомненному приводит.
Нет, ты не прав,— запретный плод не лжив,
Хотя и смертоносен.
Каин
Непонятный,
Угрюмый мир!
Люцифер
Твой час еще не пробил.
Материя не может в совершенстве
Постигнуть духа. Все же ты узнал,
Что есть миры такие.
Каин
Я и прежде
О смерти знал.
Л юцифер
Но не о царстве смерти.
Каин
Оно мпе непонятно.
Люцифер
Будет день,
Когда оно тебе понятней станет.
Каин
А это безграничное пространство
Текучей ослепительной лазури,
Которое сравнил бы я с водой,
С рекою, проходящей из Эдема
Близ нашего жилища, если б только
Не эта безграпичпость, беспредельность,
Не этот цвет небесный,— это что?
Люцифер
И этому лазурному пространству
Есть слабое подобье на земле,
И на его прибрежьях поселятся
Твои потомки: призрак океана.
Каин
Оно горит, как солнце,— целый мир
Лазурных вод! Но в этом ярком блеске
52
Я различил играющих чудовищ:
Что это?
Люцифер
Призраки левиафанов.
Каин
А этот непомерно-длинный змей
С струящеюся гривой, что воздвигнул
Чудовищную голову из бездны
И в десять раз превысил высочайший
Эдемский кедр,— вот этот змей, что мог бы
Обвиться вкруг небесных тел,— похож ли
Он па того, что нежился когда-то
Под деревом в Эдеме?
Люцифер
Еве лучше
Известен змий, ее прельстивший.
Каин
Этот
Ужасен слишком. Верно, искуситель
Красивей был.
Люцифер
А ты его не видел?
Каин
Я гадов много видел, но того,
Что Еве дал запретный плод,— пи разу.
Люцифер
И твой отец его не видел?
Каин
Нет;
Ведь мой отец был соблазнен не змием:
Змий соблазнил лишь Еву.
Люцифер
О невинность!
Когда тебя или сынов твоих
Смущают жены чем-нибудь, что ново
И необычно, знай, что пред тобой —
Сам искуситель.
53
Каин
Слишком запоздали
Твои советы: змеям больше нечем
Жен искушать.
Люцифер
Но есть еще немало
Таких вещей, которыми и жены
Своих мужей и жен мужья способны
Вводить в соблазн: вам это надо помнить«
Я вам добра желаю, предлагая
Подобные советы,— я даю их
В ущерб себе... хоть правда, что не будут
Им следовать.
Каин
Мне это непонятпо.
Люцифер
И к лучшему! Твой мир и ты так юны!
Ты мнишь себя преступным и несчастным —
Не правда ли?
Каин
Преступным — нет, но скорби
Я испытал немало.
Люцифер
Первородный
Сын первого из смертных! Твой удел
Жить во грехе и скорби, но Эдемом
Покажутся тебе твои несчастья
В сравненье с тем, что ты узнаешь вскоре,
А то, что ты узнаешь, будет раем
В сравненье с тем, что испытать должны
Твои сыны... Но вам пора на землю«
Каин
Ужели ты привел меня сюда
Лишь для того, чтоб показать мне это?
Люцифер
Не ты ли жаждал знания?
54
Каин
о да,
Но лишь затем, чтоб знание служило
Дорогой к счастью.
Люцифер
Если счастье в знанье,
То ты уж счастлив.
Каин
Прав же был творец,
Велевший не касаться древа знанья!
Люцифер
А если бы губительного древа
Не насаждал, еще бы лучше сделал.
Однако и неведение зла
От зла не ограждает. Зло всесильно.
Каин
Я этому не верю, нет! Я жажду
Душой добра!
Л юцифе р
А кто его не жаждет?
Кто любит зло? Никто, ничто.
Каин
Но в эти
Несметные и дивные миры,
Которые мы видели с тобою,
Пока не погрузились в царство смерти,
Не внидет зло: так все они прекрасны!
Люцифер
Ты видел их лишь издали.
Каип
Но даль
Могла лишь уменьшать их красоту:
Вблизи их красота неизреченна.
Люцифер
Но подойди к прекраспейшему в мире
И приглядись к нему.
55
Каин
Я это делал:
Вблизи оно еще прелестней.
Люцифер
Нет,
Тут есть обман. Скажи, о ком ты думал?
Каин
Я думал о сестре моей. Все звезды,
Вся красота ночных небес, вся прелесть
Вечерней тьмы, весь пышный блеск рассвета,
Вся дивная пленительность заката,
Когда, следя за уходящим солнцем,
Я проливаю сладостные слезы
И, мнится, вместе с солнцем утопаю
В раю вечерних легких облаков,
И сень лесов, и зелень их, и голос
Вечерних птиц, поющих про любовь,
Сливающийся с гимном херувимов,
Меж тем как тьма уж реет над Эдемом,
Все, все — ничто пред красотою Ады.
Чтоб созерцать ее, я отвращаю
Глаза свои от неба и земли.
Люцифер
Но если ты владеешь существом
Столь дивной красоты, то почему
Несчастен ты?
Каиh
Зачем я существую
И почему несчастен ты, и все,
Что существует в мире, все несчастно?
Ведь даже тот, кто создал всех несчастных,
Не может быть счастливым: созидать,
Чтоб разрушать — печальный труд! Родитель
Нам говорит: Он всемогущ,— зачем же
Есть в мире зло? Об этом много раз
Я спрашивал отца, и он ответил,
Что это зло — лишь путь к добру. Ужасный
И странный путь! Я видел, как ягненка
Ужалил гад: он извивался в муках,
А подле матка жалобно блеяла;
Тогда отец нарвал и положил
56
Каких-то трав на рану, и ягненок,
До этого беспомощный и жалкий,
Стал возвращаться к жизни понемногу
И скоро уж беспечно припадал
К сосцам своей обрадованпой матки,
А та, вся трепеща, его лизала.
Смотри, мой сып, сказал Адам, как зло
Родит добро.
Люцифер
Что ж ты ему ответил?
Каин
Я промолчал,— ведь он отец мой,— только
Тогда ж подумал: лучше бы ягненку
Совсем не быть ужаленным змеею,
Чем возвратиться к жизни, столь короткой,
Ценою мук.
Люцифер
Но ты сказал, что ты
Из всех существ, тобой любимых, любишь
Всего сильнее ту, что воспиталась
С тобой одною грудью и питает
Своей — твоих малюток.
Каип
Да, сказал:
Чем был бы я без Ады?
Люцифер
Тем, чем я.
Каип
Ты чужд любви.
Люцифер
А он, твой бог, что любит?
Каин
Все сущее, как говорит отец;
Но, сознаюсь, я этого не вижу.
Л ю ци ф ер
Поэтому не можешь и судить,
Чужда ли мне любовь иль нет. Есть нечто
57
Великое и общее, в котором
Все частное, как снег пред солнцем, тает.
Каип
Как снег — что это значит?
Люцифер
Будь доволеп
Неведеньем того, что испытают
Сыны сынов твоих, и наслаждайся
Теплом небес, не знающих зимы.
Каин
Но ты любил существ, тебе подобных?
Люцифер
А ты — ты любишь самого себя?
Каин
Да, но не так, как ту, что украшает
Мне жизнь мою, что мне дороже жизни,
Затем, что я люблю ее.
Люцифер
Ты любишь,
Пленяясь красотой ее, как Ева
Пленилась райским яблоком когда-то;
Но красота поблекнет — и любовь
Угаснет, как и всякое желанье.
Каин
Но отчего ж поблекнет красота?
Люцифер
От времени.
Каин
Но дни идут, проходят,
А Ева и Адам ещз прекрасны,
Не так, как серафимы, как сестра,
Но все ж прекрасны.
Люцифер
Время беспощадно
Изменит их.
58
Каин
Мне это очень больно:
Но все ж я не могу себе представить,
Что разлюблю когда-нибудь сестру,
И если красота ее поблекнет,
То, думаю, создатель красоты,
При гибели прекрасного созданья,
Утратить должен более, чем я.
Люцифер
Мне жаль тебя: ты любишь то, что гибнет.
Каин
Как мне — тебя: ты ничего не любишь.
Люцифер
А брат — ты любишь брата?
Каин
Да, люблю,
Люцифер
Его твой бог и твой отец так любят!
Каин
И я люблю.
Люцифер
Похвально и смиренпо!
Каии
Смиреппо?
Люцифер
Да, ведь он яе первородный
И с детства был любимцем Евы.
Каин
Что ж,
Змий первым был любимцем, он — вторым.
Люцифер
Он и отца любимец.
59
Каин
И об этом
Я не скорблю. Как будто я не должен
Любить того, кого отец мой любит!
Люцифер
Но и Иегова, кроткий ваш владыка,
Всещедрый насадитель райских кущ,
На Авеля с улыбкою взирает.
Каин
Я не видал Иеговы и не знаю,
Пристойно ли Иегове улыбаться.
Люцифер
Так ангелов Иеговы видишь.
Каин
Редко.
Люцифер
И все-таки ты должен был заметить,
Что Авель им угоден: от него
Все жертвы восприемлются.
Каин
И пусть!
Зачем ты говоришь со мной об этом?
Люцифер
Затем, что ты об этом много думал.
Каин
А если бы и думал,— для чего
Будить во мне...
(В волнении останавливается.)
Дух! Мы с тобою в мире,
Далеком от земли; не говори же
Мне о земле. Ты показал мне много
Чудесного; ты показал мне мощных
Предшественников наших, попиравших
Ту землю, от которой уцелел
Один обломок; ты мне показал
Тьмы тем миров, среди которых тускло
Мерцает наш ничтожпый мир, теряясь
СО
В воздушной бесконечности; ты тени
В зловещем царстве смерти показал мне;
Ты много показал мне — но пе все:
Дай мне узреть обители Иеговы
Или свою обитель: где они?
Люцифер
Здесь и везде — в пространстве бесконечном.
Каин
Но есть же у тебя и у Иеговы
Какой-нибудь приют определенный?
Он есть у всех. Землей владеют люди,
В других мирах свое есть населенье,
У всех живых созданий есть своя
Особая стихия; ты сказал мне,
Что даже бездыханным есть обитель,
Так, зпачит, есть и богу и тебе.
Вы вместе обитаете?
Люцифер
Мы вместе
Лишь царствуем; но обитаем порозпь.
Каин
О, если б был один из вас! Быть может,
Единство цели создало б согласье
Стихий, теперь враждующих! И что
Вас привело к такой вражде,— вас, мудрых
И бесконечных? Разве вы не братья
По сущности, по естеству и славе?
Люцифер
А вы — вы братья с Авелем?
Каин
Мы братья.
И братьями останемся. Но если б
И не были мы братьями: дух разве
Подобен пам? Как может враждовать
Бессмертный с бесконечным, превращая
Весь мир в обитель скорби? И за что?
Люцифер
За власть.
61
Каин
За власть? Но ты мне говорил,
Что оба вы бессмертны.
Люцифер
Да, бессмертны.
Каин
А голубая бездна бездн пространства
Не бесконечна разве?
Люцифер
Бесконечна.
Каин
Так царствуйте в ней оба, не враждуя.
Иль тесно вам?
Люцифер
Мы царствуем в ней оба.
Каин
Но зло творит — один из вас.
Люцифер
Который?
Каин
Ты! Разве ты не можешь на земле
Творить добро? Ты можешь, но не хочешь.
Л юцифер
Пусть он творит. Вы — не мои созданья,
Он создал Еас.
Каин
Так предоставь отцу
Его детей, им созданпых. Открой мпе
Свою или его обитель.
Л юцифер
Я
Могу открыть их обе. Но настанет
Великий час, когда одна из них
Откроется навеки пред тобою,
62
Каин
Но не теперь?
Люцифер
Твой смертный ум не в силах
Постигнуть даже малого — того,
Что видел ты. И ты стремишься к Тайне!
К великой ипостати Д вух Начал!
К их сокровенным тронам! Прах! Ты дерзок.
Но зреть хотя одно из них — есть смерть.
Каин
Пусть я умру — но только бы узреть их!
Люцифер
Речь сына той, что обольстилась змием!
Но эта смерть — бесплодной смертью будет.
Каин
Но разве смерть их не откроет?
Люцифер
Смерть —
Преддверие.
Каин
Так, значит, смерть приводит
К чему-нибудь разумному! Теперь
Я менее боюсь ее
Люцифер
И, значит,
Тебе пора на землю возвратиться,
Где должен ты умножить род Адама,
Есть, пить, любить, дрожать за жизнь, работать,
Смеяться, плакать, спать — и умереть,
Каин
Но если так, скажи, с какою целью
Блуждали мы?
Люцифер
Но ты стремился к знанью;
А все, что я открыл тебе, вещает:
Познай себя.
63
Каин
Увы! Я познаю,
Что я — ничто.
Люцифер
И это непреложный
Итог людских познаний. Завещай
Свой опыт детям,— это их избавит
От многих мук.
Каин
Высокомерный дух!
Ты властен, да; но есть и над тобою
Владыка.
Люцифер
Нет! Клянуся небом, где
Лишь он царит! Клянуся бездной, сонмом
Миров и жизней, нам подвластных,— нет!
Он победитель мой — но не владыка,
Весь мир пред пим трепещет,— но не я:
Я с ним в борьбе, как был в борьбе и прежде,
На небесах. И не устану вечно
Бороться с ним, и на весах борьбы
За миром мир, светило за светилом,
Вселенная за новою вселенной
Должна дрожать, пока не прекратится
Великая нещадная борьба,
Доколе не погибнет Адонаи
Иль враг его! Но разве это будет?
Как угасить бессмертие и нашу
Неугасимую взаимную вражду?
Он победил, и тот, кто побежден им,
Тот назван злом; но благ ли победивший?
Когда бы мне досталася победа,
Злом был бы он. Вот вас, еще недавно
Пришедших в мир, еще столь юных смертных,
Какими одарил он вас дарами?
Каин
Немногими — и горькими.
Люцифер
Вернись же
К своей земле, вкуси и остальных
64
Его небесных милостей. Деятель
Добра и зла не создал их такими,
Добро и зло суть сами по себе.
Но, если он дает добро,— зовите
Его благим; а если от него
Исходит зло, то изыщите верный
Источник зла,— пе говорите: это
Свершил злой дух. Один лишь добрый дар
Дало вам древо знания — ваш разум:
Так пусть он не трепещет грозных слов
Тирана, принуждающего верить
Наперекор и чувству и рассудку.
Терпи и мысли — созидай в себе
Мир внутренний, чтоб внешнего не видеть
Сломи в себе земное естество
И приобщись духовному началу!
Исчезают.

АКТ ТРЕТИЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ
Местность близ Эдема.
К а и н и Ада.

А да
Иди тихонько, Каип.
Каин
Хорошо;
Но почему?
А да
Вон там под кипарисом
Спит на листве наш мальчик.
Каин
Кипарис!
Угрюмый он, зачем ты положила
Под ним дитя? Он смотрит так, как будто
Оплакивает то, что осепяет.
А да
Но он ветвист, под ним темно, как ночью,
Он точно создан, чтобы охранять
От зноя спящих.

Дж . Байрон, т. 2 65
Каин
Спящих сном последним
И вечным. Но веди меня к Эноху.
Подходят к ребенку.
Как он красив! Как разгорелись щечки!
Румянец их не уступает розам,
Рассыпанным под ним.
А да
А посмотри,
Как хорошо полуоткрыл он губки!
Нет, не целуй; он скоро сам проснется,
Он выспался, но жаль будить!
Каин
Да, правда,
Я удержусь пока от искушенья.
Он спит и улыбается! Спи мирно
И улыбайся, маленький наследник
Земли такой же юной, как ты сам!
Спи, улыбаясь! Ты переживаешь
Часы и дни невинности и счастья.
Ты не срывал запретного плода,
Не знаешь наготы своей. Настанет
И для тебя час кары за какой-то
Тяжелый грех, которого ни ты,
Ни я не совершали; но покуда
Спи безмятежно! Щечки раскраснелись,
Из-под ресниц трепещущих и темных,
Как кипарис, колеблемый над ним,
Просвечивает ясною лазурыо
Дремотная улыбка... Спит и грезит —
О чем? О рае!.. Грезь о нем, мечтай,
Мой мальчик обездоленный! Он — греза:
Уж никогда и никому из смертных
Не быть в его обители блаженной!
А да
Не сетуй, милый Каин, не тоскуй
О прошлом над малюткою! Что пользы
Весь век Эдем оплакивать? Ужели
Нельзя создать другого?
Каин
Где?
66
Ада
Где хочешь:
Раз ты со мпой — я счастлива без рая.
Иль у меня нет мужа, нет малюток;
Родителя и брата, кроткой Селлы
И матери, которой мы столь многим
Обязаны — помимо жизни?
Каип
Смертью
Мы тоже ей обязаны.
А да
О Каин!
Тот гордый дух, с которым ты ходил,
Тебя еще сильнее опечалил.
Я думала, что дивные виденья*
Которые тебе он обещал,
Тьмы тем миров, отживших и живущих,
Которые ты видел, успокоят,
Насытят ум твой знанием; но вижу,
Что дух принес одно лишь зло. И все же
Я благодарна духу и готова
Простить его за то, что ты вернулся
Так скоро к нам.
Каин
Так скоро?
А да
Да, прошло
Лишь два часа с тех пор, как мы расстались,
Лишь два часа — по солпцу.
Каин
Я вблизи
Смотрел на это солнце, созерцал
Миры, что озарялись им когда- i о,
Но никогда не озарятся больше,
И те миры, что солнечного света
Не ведали от века: мне казалось,
Что протекли года.
А да
Едва часы.
67
Капо
Так, значит, дух наш время измеряет
Тем, что он видит: радость или скорбь,
Величье иль ничтожество; я видел
Деяния бессмертных, созерцал
Угасшие светила и, взирая
На вечное, участвовал, казалось,
И сам в его величии; теперь
Я снова — прах и снова понимаю,
Что я — ничто: дух истину сказал мне.
А да
Нет, дух сказал неправду. Сам Иегова
Не говорил нам этого.
Каин
Но создал
Ничтожеством; он поманил пас раем,
Бессмертием, но сотворил из праха
И в прах вернет — скажи, за что?
А да
Ты знаешь,
За грех отца.
Каин
А мы — в чем мы виновны?
Он согрешил, пусть он и умирает.
А да
Нехорошо сказал ты; это мысли
Того, кто был с тобой, а не твои.
Я умереть готова — лишь бы жили
Отец и мать.
Каин
Д а,— если б можно было
Насытить этой жертвой Ненасытность
И если б этот мирно спящий крошка
И те, что от него произойдут,
Не испытали смерти и страданий.
А да
Как знать, не будет ли когда-нибудь
Такою искупительною жертвой
Спасен весь род Адама?
68
Kanu
Искупленье!
Но в чем мы виноваты? Почему
Я должен пасть за грех, не мной свершеппый,
Иль от другого жертвы ждать за этот
Таинственный и безыменный грех,
Весь состоявший только в жажде знанья?
А да
Увы! Ты говоришь, что ты не грешен,
А сам грешишь: твои слова — кощунство.
Каип
Тогда оставь меня.
А да
О, никогда,
Хотя бы сам творец тебя оставил!
Каин
А это что такое?
А да
Алтари,
Воздвигнутые Авелем. Он хочет
Свершить с тобою жертву.
Каин
Алтари!
А кто ему сказал, что я согласен
Делить его корыстные молитвы,
В которых вовсе нет благоговенья,
А есть лишь страх? Мне алтаря не нужно,
Мне нечего сжигать на нем.
А да
Но богу
Всяк дар угоден, если этот дар
Приносится с душевным сокрушеньем
И кротостью: сожги цветы, плоды...
Каин
Я сеял, рыл, я был в поту, согласно
Проклятию; но что еще мпе делать?
Смиренным быть — среди борьбы с стихиел
С9
За мой насущный хлеб? Быть благодарным
За то, что я во нрахе пресмыкаюсь,
Зане я прах и возвращусь во прах?
Что я? Ничто. И я за это должен
Ханжою быть и делать вид, что очень
Доволен мукой? Каяться — но в чем?
В грехе отца? Но этот грех давно уж
Искуплен тем, что претерпели мы,
И выше всякой меры искупится
Веками мук, предсказаппых в проклятье.
Он сладко спит, мой мальчик, и не знает,
Что в нем одном — зачатки вечной скорби
Для мириад сынов его! О, лучше б
Схватить его и раздробить о камни,
Чем дать ему...
А да
Мой бог! Не тронь дитя —
Мое дитя! Твое дитя! О Каин!
Каин
Не бойся! За небесные светила,
За власть над ними я не потревожу
Ничем малютку, кроме поцелуя.
А да
Но речь твоя ужасна!
Каин
Я сказал,
Что лучше умереть, чем жить в мученьях
И завещать их детям! Если ж это
Тебя пугает, скажем мягче: лучше б
Ему совсем не свет не появляться.
А да
О нет, не говори так! А блаженство
Быть матерью — кормить, любить, лелеять?
Но чу! Он просыпается. Мой милый!
(Подходит к ребенку.)
О, посмотри, как полон жизни он,
Сил, красоты, здоровья! Как похож
Он на меня — и на тебя, но только
Когда ты кроток: мы ведь все тогда
Похожи друг на друга; правда, Каин?
70
Люби же нас — и самого себя,
Хоть ради нас,— ты нам обоим дорог!
Смотри, он засмеялся, протянул
К тебе ручонки, смотрит ясным взором
В твои глаза... Не говори о муках!
Тебе могли бы сами херувимы
Завидовать,— они детей не знают.
Благослови его.
Каин
Благословляю
Тебя, малютка, если только может
Благословенье смертного отринуть
Проклятие, завещанное змием.
А да
Аминь. Благословение отца
Сильнее пресмыкающейся твари.
Каин
Я не уверен в этом. Но да будет
Над ним благословение!
А да
Наш брат
Идет сюда.
Каин
Твой брат.
Авель
(входя)
Брат Каин, здравствуй!
Господний мир с тобою!
Каин
Авель, здравствуй.
Авель
Сестра мне говорила, что с тобою
Беседовал какой-то дух. Он ангел?
Каин
Нет*
71
Авель
Так зачем общаться с ним? Быть может,
Оп враг творца.
Каин
И друг людей. А был ли
Таким творец, как ты назвал его?
Авель
Назвал его! Ты, Каин, ныпче странный.
Иди, сестра,— мы совершим сожженье.
А да
Прости на время, Каин! Поцелуй
Малютку-сына,— пусть его невинность
И Авеля молитвы возвратят
Тебе и мир и веру!
(Уходит с ребенком.)
Авель
Где ты был?
Каин
Не знаю.
Авель
Как? Но, может быть, ты знаешь,
Что видел ты?
Каин
Бессмертие и смерть,
Безмерпость и величие пространства,
Тьму тем миров, отживших и живущих,
Вихрь стольких ослепляющих миров,
Солнц, лук и звезд, в их громозвучных сферах,
Что я к беседе с смертным не способен;
Оставь меня.
Авель
Твое лицо пылает,
Твои глаза сверкают странным блеском,
Твои слова звучат пеобычайпо.
Скажи, что это значит?
Каин
Это значит...
Прошу тебя, оставь меня!
72
Авель
Не прежде,
Чем мы с тобой помолимся творцу
И совершим пред ним сожженье.
Каин
Авель
Прошу тебя — сверши его один.
Тебя Иегова любит.
Авель
Я надеюсь,
Обоих нас.
Каип
Но более тебя.
Я не смущаюсь этим: ты достойный
Слуга творца,— так и служи ему,
Но без меня.
Авель
Я был бы нечестивый
Сып нашею великого отца,
Когда б не почитал тебя, как младший,
И не просил тебя пред алтарем
Главенствовать, как старшего.
Каин
Ноя
Главенства никогда не домогался.
Авель
Тем мне грустней. Не откажи хоть нынче
Принять его: твоя душа томится
Под гнетом наваждения; молитва
Тебя бы успокоила.
Каин
Нет, Авель.
Ничто пе даст душе моей покоя,
Да я и никогда, со дня рожденья,
Не знал его. Уйди, оставь меня,
Иль я уйду, чтоб не мешать тебе
Идти к своей благочестивой цели.
Авель
Нет, мы должны идти к ней неразлучно.
Молю тебя об этом!
73
Каин
Я согласен.
Что нужно делать?
Авель
Выбери один
Из алтарей.
Каин
Но я доволен буду
Любым из них: я вижу в них лишь камень
Да свежий дерн.
Авель
И все же нужно выбрать.
Каин
Я выбрал.
Авель
Этот? Он и подобает
Тебе как первородному: он выше.
Теперь готовь дары для всесожженья.
Каин
А где твои?
Авель
Вот первенцы от стад:
Смиреппая пастушеская жертва.
Каин
Я не имею стад, я земледелец,
И возложу на жертвенник плоды —
То, чем земля мой труд вознаграждает.
Разводят на алтарях огонь.

Авель
Ты, брат, как старший, должен принести
Хвалу творцу и всесожженье первый.
Каин
Нет, ты начни,— я в этом неискусен;
Я буду подражать тебе.
74
Авель
(преклоняя колени)
О боже!
Ты, кто вдохнул в нас дуновенье жизни,
Кто создал нас, благословил и не дал
Погибнуть чадам грешного отца,
Которые погибли бы навеки,
Когда бы правосудие твое
Не умерялось благостью твоею
К великим их неправдам! Боже вечный,
Даятель жизни, света и добра,
Единый вождь, ведущий все ко благу
Своею всемогущей, сокровенной,
Но непреложной благостью! Прими
От первого из пастырей смиренных
Сих первенцев от первородных стад,
Дар недостойный господа, ничтожный,
Как все пред ним ничтожно, но несомый
Как дань благодарения того,
Кто, пред лицом твоих небес пресветлых,
Слагая жертву эту, повергает
Свой лик во прах, от коего он создан,
И воздает хвалу тебе — вовеки!
Каин
(не преклоняя колен)
Дух, для меня неведомый! Всесильный
И всеблагой — для тех, кто забывает
Зло дел твоих! Иегова на земле!
Бог в небесах,— быть может, и другое
Носящий имя,— ибо бесконечны
Твои дела и свойства! Если нужно
Мольбами ублажать тебя,— прими их!
Прими и жертву, если нужно жертвой
Смягчать твой дух: два существа повергли
Их пред тобою. Если кровь ты любишь,
То вот алтарь дымящийся, облитый,
Тебе в угоду, кровью жертв, что тлеют
В кровавом фимиаме пред тобою.
А если и цветущие плоды,
Взлелеянные солнцем лучезарным,
И мой алтарь бескровный удостоишь
Ты милостью своею, то воззри
И на него. Тот, кто его украсил,
Есть только то, что сотворил ты сам,
75
И ничего не ищет, что дается
Ценой молитвы. Если дурен он,
Рази его,— ведь ты могуч и властен
Над беззащитным! Если же он добр,
То пощади — иль порази,— как хочешь,
Затем что все в твоих руках: ты даже
Зло именуешь благом, благо — злом,
И прав ли ты — кто знает? Я не призван
Судить о всемогуществе: ведь я
Не всемогущ,— я раб твоих велений!
Огопь па жертвеннике Авеля разрастается в столп ослепительного
пламени и подпимается к небу; в то же время вихрь опрокидывает
жертвепник Каина и далеко раскидывает по земле плоды.

Авель
( коленопреклоненный )
О брат, молись! Ты прогневил Иегову:
Он по земле твои плоды рассеял.

Каин
Земля дала, пусть и возьмет земля,
Чтоб возродить их семя к новой жизни.
Ты угодил кровавой жертвой больше:
Смотри, как небо жадно поглощает
Огонь и дым, насыщенные кровью.

Авель
Не думай обо мпе; пока но поздно,
Готовь другую жертву для сожже^ья.
Каин
Я больше жертв не буду приносить
И не стерплю...
Авель
(встает с колен)
Брат! Что ты хочешь делать?
Каин
Низвергнуть в прах угодника небес,
Участника в твоих молитвах низких —
Твой жертвенник, залитый кровью агнцев,
Вскормленных и вспоенных для закланья.
76
Авель
(удерживая Каина)
Не прибавляй безбожных дел к безбожным
Словам. Не тронь алтарь: он освящен
Божественной отрадою Иеговы,
Его благоволением.
Каин
Его!
Его отрадой! Так его отрада —
Чад алтарей, дымящихся от крови,
Страдания блеющих маток, муки
Их детищ, умиравших под твоим
Ножом благочестивым! Прочь с дороги!
Авель
Брат, отступись! Ты им не завладеешь
Насильственно; но если ты намерен
Для новой жертвы взять его — возьми.
Каин
Для жертвы?! Прочь, иль этой жертвой будет...

Авель
Что ты сказал?
Каин
Пусти! Пусти меня!
Твой бог до крови жаден,— берегись же:
Пусти меня, не то она прольется!
Авель
А я во имя бога становлюсь
Меж алтарем священпым и тобою:
Он господу угоден.
Каин
Если жизнью
Ты дорожишь,— уйди и не мешай мне.
Иначе я...
Авель
Бог мне дороже жизни.
77
Каин
( поражая А веля в висок головней,
которую схватил с жертвенника)
Так пусть она и будет жертвой богу!
Оп любит кровь.
Авель
(падая)
Брат! Что ты сделал?!
Каин
Брат!
Авель
О боже сил! Прими мой дух смиренный
И отпусти убийце: он не ведал,
Что делает. Брат Каин, дай мне руку —
Дай руку мне... скажи несчастной Селле...
Каин
(после минутного оцепенения)
Дать руку?.. Руку?.. В чем моя рука?
(М едленно озирается после долгого молчания.)
Где я? Один! Где Авель? Каин, где ты?
Возможно ли, что Каин — я? Проснись,
Встань, брат! Скажи, зачем ты лег на землю?
Теперь не почь... И отчего ты бледен?
Брат, что с тобой?.. Ты был еще сегодня
Так полон жизни! Авель, не шути,—
Прошу тебя. Удар мой был ужасен,
Но оп ведь не смертелен... Ах, зачем
Ты шел ему навстречу? Я ударил,
Но ведь ударил только! О, я знаю,—
Ты хочешь напугать меня! Вздохни,
Пошевелись,— хоть раз пошевелися!
Вот так... вот так... Ты дышишь! Брат! Дыши!
О боже мой!
Авель
(едва слышно)
Кто здесь взывает к богу?
Каин
Убийца твой.
78
А вель
Пусть бог ему отпустит.
Брат, пе забудь о Селле; у нее
Брат — только ты.
(Умирает.)
Каин
А у меня нет брата!..
По он глядит! Так он не мертв? Ведь смерть
Подобна сну, а сон смыкает очи...
Вот и уста открыты — значит, дышат?
Но нет, они не дышат!.. Сердце, сердце,—
Послушаю, не бьется ль сердце?.. Нет!
Так где же я? Во сне иль наяву,
В каком-то страшном мире? Все кружится
В глазах моих... А это что? Роса?
(Касается рукой лба, потом смотрит на нее.)
Нет, не роса! Нет, это кровь — кровь брата,
И эта кровь — мной пролита! — На что же
Мне жизнь теперь, когда я отнял жизнь,
Исторгнул дух из столь родной мне плоти?
Но он не мертв! Смерть разве есть молчанье?
Нет, встанет он,— я буду ждать, я буду
Стеречь его. Ведь жизнь не столь ничтожна,
Чтоб так легко угаснуть. И давно ли
Он говорил?.. Скажу ему... Но что?
Брат!.. Нет, не так — он мне не отзовется
На этот зов: брат не убил бы брата...
И все-таки... И все-таки — хоть слово!
Хоть только звук из милых уст, чтоб я
Мог выносить звук собственного слова!
Входит С е л л а .

Селла
Я слышу стон,— кто стонет здесь? Вон Каин,
Вон Авель распростертый... Каин, что ты
Здесь делаешь? Он задремал? О небо!
Он бледен, он... Нет, то пе кровь! Откуда
Возьмется кровь? Откуда? Авель, Авель!
Что это значит? Что с тобой?.. Не дышит,
Не движется: рука скользит, как камень,
Из рук моих! О бессердечный Каин!
Как мог ты не поспеть к нему на помощь?
Ты б отразил убийцу, ты могуч,
79
Ты должен был снасти его... Родитель!
Мать! Ада! где вы? В мире — Смерть!
( Убегает, призывая родителей.)
Каин
Да, смерть!
И это я, который пепавидел
Так страстно смерть, что даже мысль о смерти
Всю жизнь мне отравила,— это я
Смерть в мир призвал, чтоб собственного брата
Толкнуть в ее холодные объятья!
Я наконец проснулся,— обезумил
Меня мой сон,— а он уж не проснется!
Входят А д а м , Ев а , А д а и С е л л а .

Адам
Я прихожу на скорбный голос Селлы.
Что вижу я? Так это правда? Сын мой!
Вот, женщина, след змия!
Ева
О, молчи,
Молчи о нем: глубоко зубы змия
Впились мне в грудь! Мой ненаглядный Авель!..
Иегова! Наказапье превышает
Мои грехи!
Адам
Кто это сделал, Каин?
Ты был при нем,— скажи, кто это сделал?
Враждебный ли нам ангел, отступивший
От господа, иль дикий зверь лесной?
Ева
Ах, в этой тьме, как молния, сверкает
Зловещий свет: вон головня,— смотрите.
Она в крови!
Адам
Скажи хоть слово, Каин,
Скажи и убеди нас, что в несчастье
Мы не вдвойне несчастны.
А да
Отвечай им,
Скажи, что ты невинен·
80
Ева
Он виновен,
Теперь я это вижу; он поник
Преступной головой и закрывает
Свирепый взор кровавыми руками.
А да
Мать, ты несправедлива... Каин, что же
Ты не рассеешь страшных обвинений,
Сорвавшихся с уст матери в минуту
Безумных мук?
Е ва
Внемли мне, о Иегова!
Будь проклят он проклятьем вечным змия!
Да будет он снедаем вечной скорбью,
Да будет...
А да
Мать! Остановись,— он сын твой,
Он мой супруг, он брат мой...
Ева
Он лишил
Тебя родного брата, Селлу — мужа,
Меня — родного сына. Будь же он
Навеки скрыт от глаз моих! Все узы
Я разрываю с ним, не пощадившим
Связь братских уз. О смерть! Не я ль ввела
Тебя в наш мир? Зачем же не меня ты
Взяла от мира?
Адам
Ева! Ты доводишь
Свою печаль до ропота на бога.
Наш тяжкий рок был нам давно предсказап,
И вот сбылось речепное,— склоним же
Свою главу пред господом: да будет
Его святая воля!
Ева
Не господь —
Нет, это он, вот этот призрак Смерти,
Которого на свет я породила,
Чтоб он усеял землю мертвецами,—
81
Поверг его! Да будут же над ним
Проклятья всех живущих, и в мученьях
Пусть он бежит в пустыню, как бежали
Из рая мы, пока родные дети
Не умертвят братоубийцу! Пусть
Горящими мечами херувимов
Преследуем он будет дни и ночи!
Пусть все плоды земные превратятся
В его устах во прах и пепел — змеи
Устелют все пути его,— листву,
Где он главу усталую преклонит,
Усеют скорпионы! Пусть он грезит
Во сне своею жертвой, наяву —
Зрит лишь одно — зловещий образ Смерти!
Пусть все ручьи, когда, сгорая жаждой,
Прильнет он к ним нечистыми устами,
Ручьями крови станут! Пусть стихии
Его врагами будут! Пусть живет он
В мучениях, в которых умирают,
А смерть ему пусть будет хуже смерти!
Сгинь с глаз, братоубийца! Этот звук
Отныне мир заменит словом Каин,
И будет ненавистен он вовеки
Для мириад сынов твоих. Пусть всюду,
Где ступишь ты, трава иссохнет! Пусть
Зеленый лес тебе откажет в сени,
Земля — в жилище, прах — в могиле, солнце —
В сиянии и небеса — в их боге!
(Уходит.)
Адам
Иди от нас: мы жить не можем вместе.
Иди! Оставь усопшего — отныне
Я одинок — мы не должны встречаться.
А да
Отец, будь милосерд! Не прибавляй
К проклятьям Евы нового проклятья!
Адам
Я не кляну. Его проклятье — совесть.
Селла! Идем.
Селла
Мой долг — остаться здесь,
Над телом мужа.
82
А дам
Мы сюда вернемся,
Дай лишь уйти тому, кто уготовал
Тебе твой долг ужасный.
Селла
Дай хоть раз
Поцеловать мне хладный прах и эти
Уста, навек остывшие. О Авель!
Уходят Адам и Селла.

А да
Ты слышал, Каин: мы должны идти.
Я в путь уже готова,— остается
Нам взять детей. Я попесу Эноха,
Ты — девочку. Нам надо до заката
Найти ночлег, чтоб ие идти пустыней
Под кровом тьмы. Но ты молчишь, не хочешь
Ответить мне — твоей супруге, Аде?
К аин
Оставь меня.
А да
Но ты оставлен всеми!
К а иh
И ты оставь. Ты разве не страшишься
Шить с Каином, с убийцей?
А да
Я страшусь
Лишь одного — с тобой разлуки. Трепет
Внушает мне твой тяжкий грех, но мне ли
Судить его? Судья — всевышний.
Голос
Каин!
А да
Ты слышишь голос?
Голос
Каин! Каин!
83
л да
Слышишь?
То голос апгела.
Входит а н г е л г о с п о д е н ь .

Ангел
Где брат твой, Авель?
Каин
Я разве сторож Авеля?
Ангел
О Каип!
Что сделал ты? Глас неповинной крови
Ко господу взывает. Проклят ты
Отныне всей землею, что отверзла
Свои уста, чтоб эту кровь приять.
За тяжкий труд она тебе отныне
Не даст плода. Скитальцем бесприютным
Ты будешь жить отныне.
А да
Он не в силах
Перенести такого наказанья;
Вот ты изгнал его с лица земли,
И скроется он от лица господня,
Изгнанник и скиталец на земле,
И будет беззащитен: всякий встречный
Убьет его.
Каин
О, если бы! Но кто
Убьет меня? Кто встретит на безлюдной,
Пустой земле?
Ангел
Но ты — убийца брата:
Кто может защитить тебя от сына?
А да
Будь милосерд, пресветлый! Как помыслить,
Что эта грудь скорбящая питает
Отцеубийцу лютого?
84
Ангел
Он будет
Тогда лишь тем, чем был его отец.
Грудь Евы не питала ли в дни оны
Того, кто здесь теперь лежит во прахе?
Братоубийца может породить
Отцеубийц. Но этого не будет:
Мой бог велит мне положить печать
На Каина, чтоб он в своих скитаньях
Был невредим. Тому в семь раз воздастся,
Кто посягнет на Каина. Приблизься.
Каип
Скажи, зачем?
Ангел
Затем, чтоб заклеймить
Твое чело, да огражден ты будешь
От рук убийц.
К а и ii
Нет, лучше смерть!
Ангел
(налагая клеймо на чело Каина)
Ты должен
И будешь жить.
Каин
Мое чело пылает,
Но мозг горит сильнее во сто крат.
Ангел
Строптив ты был и жёсток с дня рожденья,
Как почва, над которою отныне
Ты осужден трудиться; он же — кроток,
Как овцы стад, которые он пас.
Каин
Я был зачат в дни первых слез о рае,
Когда отец еще скорбел о нем,
А мать была еще под властью змия.
Я сын греха; я не стремился к жизни,
Не сам создал свой темный дух; но если б
Я мог своею собственною жизнью
Дать жизнь ему... Ужели даже смерть
Не примет этой жертвы? Он восстанет,
85
Я буду мертв; он был угоден богу,
Так пусть он вновь воспримет жизнь, а я
Лишусь ее томительного ига!
Ангел
Ты должен жить. Твой грех — неизгладимый.
Иди, исполни дни свои — и впредь
Не омрачай их новыми грехами.
(Исчезает.)
А да
Он отошел. Пойдем и мы. Я слышу
Плач нашего малютки.
Каин
О, малютка
Не знает сам, о чем он плачет; я же,
Проливший кровь, уж не могу лить слез,
Хотя всех рек Эдема не хватило б,
Чтоб смыть мой грех. Уверена ли ты,
Что от меня мой сын не отвернется?
А да
Когда б не так, то я...
Каин
Оставь угрозы,
Немало мы внимали им; иди,
Бери детей — я буду за тобою.
А да
Я одного тебя здесь не оставлю.
Уйдем отсюда вместе.
Каин
О безмолвный
И вечный обличитель! Ты, чья кровь
Весь мир мне затемняет! Я не знаю,
Что ты теперь; но если взор твой видит,
Чем стал твой брат, то ты простишь того,
Кому ни бог, ни собственное сердце
Уж не дадут забвения. Прощай!
Я не дерзну, не должен прикасаться
К тому, чем стал ты от руки моей.
Я, кто с тобой рожден одной утробой,
Одною грудью вскормлен, кто так часто
С любовью братской к сердцу прижимал
86
Тебя в дни нашей юности,— я больше
Тебя уж не увижу и не смею
Исполнить то, что должен был исполнить
Ты для меня — сложить твой прах в могилу,
Изрытую для смертного впервые,
И кем же? Мной!.. Земля! Земля! За все,
Что ты мне даровала, я дарую
Тебе лишь труп!.. Теперь идем в пустыню.
А да
(припадая к телу А веля и целуя его)
Ужасною, безвременною смертью
Погиб ты, брат! Из всех, в слезах скорбящих,
Лишь я одна скрываю скорбь. Мой долг
Не проливать, но осушать те слезы,
И все ж никто так не скорбит, как Ада,
Не только о тебе, но и о том,
Кто твой убийца... Каин! Я готова
Делить твои скитания.
Каин
К востоку
Лежит нам путь. Там мертвый край, он больше
Пристоен мне.
А да
Веди! Ты должен быть
Моим вождем отныне, и да будет
Твоим — наш бог. Идем, возьмем детей.
Каин
А он — он был бездетен. И навеки
Иссяк источник кроткий, что потомством
Украсить мог супружеское ложе
И умягчить сердца моих потомков,
Соединивши чад своих с моими.
О Авель, Авель!
А да
Мир ему!
Каин
А мне?
Уходят.
1821
Видение Суда
ПОЭМА

Написано Quevedo Redivivus в ответ на поэму под


таким же заглавием автора «Уота Тайлера»

«Он Даниил второй, я повторяю».


Спасибо, жид, что подсказал ты мне
Сравнение такое.
Ш е к с п и р у

Венецианский купец, д. IV, сц. I

ПРЕДИСЛОВИЕ

Говорят очень верно, что «один дурак порождает мно­


гих» (что глупость заразительна), а у Попа есть стих, где
сказано, что «дураки вбегают туда, куда ангелы едва ре­
шаются вступить». Если бы м-р Саути не совался туда,
куда не следует, куда он никогда до того не попадал и ни­
когда более не попадет, нижеследующая поэма не была бы
написана. Весьма возможно, что она не уступает его поэме,
потому что хуже последней ничего не может быть по глу­
пости, прирожденной или благоприобретенной. Грубая
лесть, тупое бесстыдство, нетерпимость ренегата и безбож­
ное лицемерие поэмы автора «Уота Тайлера» до того чу­
довищны, что достигают своего рода совершенства — как
квинтэссенция всех свойств автора.
Вот все, что я могу сказать о самой поэме, и я прибав­
лю только несколько слов о предисловии к ней. В этом
предисловии благородному лауреату угодно было нарисо­
вать картину фантастической «сатанинской школы», на
которую он обращает внимание представителей закона,
прибавляя, таким образом, к своим другим лаврам притя­
зания на лавры доносчика. Если где-нибудь, кроме его
воображения, существует подобная школа, то разве он не
достаточно защищен против нее своим крайним самомне­
88
нием? Но дело в том, что м-р Саути, как Скраб, заподо­
зривает нескольких писателей в том, что они «говорили
о нем, потому что они сильно смеялись».
Я, кажется, достаточно знаю большинство писателей,
на которых он, по-видимому, намекает, чтобы утверждать,
что каждый из них сделал больше добра своим ближним
в любой год, чем м-р Саути навредил себе своими неле­
постями за целую жизнь, а этим не мало сказано. Но я
должен предложить еще несколько вопросов:
Bo-1-x, действительно ли м-р Саути автор «Уота Тай­
лера»?
Bo-2-x, получил ли он от Верховного судьи излюблен­
ной им Аиглии отказ в законном удовлетворении за неза­
конное напечатание богохульственного и возмутительного
сочинения?
В-З-х, не назвал ли его Уильям Смит открыто в парла­
менте «злобным ренегатом»?
В-4-Х, разве он не поэт-лауреат, хотя у него на совести
есть такие стихи, как о цареубийце Мартине?
И В - 5 - Х , соединяя все предшествовавшие пункты, как
у него хватает совести обращать внимание закона на про­
изведения других, каковы бы они ни были?
Я уже не говорю о гнусности такого поступка — она
слишком очевидна, но хочу только коснуться причин, вы­
звавших его; они заключаются ни более и ни менее как
в том, что его недавно слегка высмеяли в нескольких из­
д аниях— так же как его прежде высмеивали в «Anti-jaco-
bin» его теперешние покровители. Отсюда вся эта ерунда
про «сатанинскую школу» и т. д.
Как бы то ни было, а это вполне па пего похоже —
«qualis ab incepto».
Если некоторые читатели найдут в нижеследующей
поэме нечто оскорбительное для своих политических убеж­
дений, то пусть они випят в этом м-ра Саути. Пиши он гек­
заметры, как он писал все другое, автору не было бы до
этого никакого дела, если бы только он избрал другой сю­
жет. Но возведение в святые монарха, который — каковы
бы ни были его семейные добродетели — не прославился
никакими успехами и не был патриотом (несколько лет
его царствования прошли в войнах с Америкой и с Ирлан­
дией, не говоря уже о его нападении на Францию) — это,
как и всякое преувеличение, естественно, вызывает про­
тест. Как бы о нем ни говорилось в этом новом «Видении»,
история не будет более благосклонна в своем суждепии
о его государственной деятельности. Что касается его доб-
89
родетелей в частной жизни (хотя и стоивших очень дорого
народу), то они вне всякого сомнения.
Что касается неземных существ, выведенных в поэме,
я могу сказать только, что знаю о них столько же, сколько
и Роберт Саути, и, кроме того, я, как честный человек,
имею больше права говорить о них. Я, кроме того, отнесся
к ним с большей терпимостью. Манера жалкого помешан­
ного лауреата творить суд в будущем мире такая же не­
лепая, как его собственные рассуждепия в этой жизни.
Если бы это не было абсолютно комично, то было бы еще
хуже, чем глупо. Вот все, что можно сказать об этом.
Quevedo Redivivus

P. S. Возможно, что некоторым читателям не понра­


вится свобода, с которой святые, ангелы и духи разговари­
вают в этом «Видении». Но я могу указать на прецеденты
в этом отношении, на «Путешествие в загробный мир»
Фильдинга, на мои, Кеведо, «Видения» по-испапски и в
переводе. Пусть читатель обратит внимание и па то, что
в поэме не обсуждаются никакие догматы и что личность
Божества старательно скрыта от взоров, чего нельзя ска­
зать про поэму лауреата. Он счел возможным приводить
слова Верховного судьи, причем он говорит в поэме вовсе
пе как «школьный святой», а как весьма невежественный
м-р Саути. Все действие происходит у меня за пределами
небес, и я могу назвать, кроме уже названных вещей, еще
«Женщину из Бата» Чосера, «Моргайте Маджиоре» Пуль-
чи, «Сказку о бочке» Свифта в подтверждение того, что
святые и т. д. могут разговаривать вполне свободно в про­
изведениях, пе претендующих на серьезность.
Q. Я.

Мистер Саути, будучи, как он говорит, добрым христиа­


нином и человеком злопамятным, угрожает мне, по-види­
мому, возражением на этот мой ответ. Нужно надеяться,
что его духовидческие способности станут за это время
более разумными, не то он опять впутается в новые дилем­
мы. Ренегаты-якобинцы дают, обыкновенно, богатый мате­
риал для возражений. Вот вам пример: м-р Саути очень
хвалит некоего мистера Лэпдора, известного в некоторых
кружках своими латинскими стихами, и несколько времени
тому назад поэт-лауреат посвятил ему стихи, превознося­
щие его поэму «Гебир». Кто бы мог предположить, что в
этом самом «Гебире» названный нами Сэведж Лэндор (та-
90
ново его мрачное имя) ввергает в ад ни более ни менее как
героя поэмы своего друга Саути, вознесенного лауреатом
на небо, Георга III. И Сэведж умеет быть очень язвитель­
ным, когда пожелает. Вот его портрет нашего покойного
милостивого монарха:
(Принц Гебир, сошедший в преисподнюю, обозревает
вызванные по его просьбе тени его царственных предков
и восклицает, обращаясь к сопровождающему его духу) :
«— Скажи, кто этот негодяй здесь подле нас? Вот тот,
с белыми бровями и косым лбом, вот тот, который лежит
связанный и дрожит, поднимая рев под занесенным над
ним мечом? Как он попал в число моих предков? Я нена­
вижу деспотов, но трусов презираю. Неужели он был на­
шим соотечественником? — Увы, король, Иберия родила
его, но при его рождении в знак проклятия пагубные ветры
дули с северо-востока.— Так, значит, он был воином и не
боялся богов? — Гебир, он боялся демонов, а не богов, хотя
им поклонялся лицемерно каждый день. Он не был воином,
но тысячи жизней разбросаны были им, как камни при
метании из пращи. А что касается жестокости его и безум­
ных прихотей — о, безумие человечества! К нему взывали
и ему поклонялись!..» («Gebir», р. 28.)
Я не привожу нескольких других поучительных мест
из Лэндора, потому что хочу набросить на них покров с
позволения его серьезного, но несколько необдуманного
поклонника. Могу только сказать, что учителя «высоких
нравственных истин» могут очутиться иногда в странном
обществе.
I

Апостол Петр сидел у райских врат.


Его ключи порядком заржавели:
Уж много дней и много лет подряд
Дремал святой привратник от безделья.
Ведь с якобинской эры только ад
Пополнился: все грешники летели
Туда,— а у чертей — я сам слыхал! —
Был, как матросы говорят, аврал!

II

Хор ангелов, нестройный, как всегда,


Томясь от скуки, пел довольно вяло:
Немногого им стоило труда
Луну и солнце подвинтить устало
И присмотреть — а вдруг сбежит звезда
Или комета — жеребенок шалый —«■
Хвостом планету бойко раздробит,
Как лодку на волнах игривый кит.

III

И серафимы удалились ввысь,


Решив, что мир не стоит нопеченья;
Никем дела земные не велись,
Лишь ангел-летописец в огорченье
Следил, как быстро беды развелись
В подлунном мире: ведь при всем раченье,
На перья оба выщипав крыла,
Он отставал в записыванье зла.
92
IV

Работы накопилось свыше сил,


Хоть бедный ангел продолжал трудиться,
Как смертный стряпчий: он тщеславен был
И опасался должности лишиться;
Но наконец устал он и решил
К своим властям небесным обратиться
За помощью — и получил от них
Шесть ангелов и дюжину святых.

Немалый штат, но дела всем хватало:


Так много царств сменилось и систем,
Так мпого колесниц прогрохотало,
Да каждый день убитых тысяч семь!
Но Ватерло резнею небывалой
И мерзостной внушило ужас всем,
И, описав великое сраженье,
Все пошвыряли перья в отвращенье.

VI

А впрочем, я писать ведь не хотел


О том, чего и ангелы боятся:
От адской гекатомбы мертвых тел
Сам дьявол содрогнулся, может статься,
Хоть он и нож точил для этих дел,
Но нужно к чести сатаны признаться,
Великих он не восхвалял совсем,
Поскольку точно знал им цену всем.

VII

Перевернем же несколько страпиц


Недолгого бессмысленного мира:
Не стало меньше трупов и гробниц,
Не стали лучше скипетр и порфира,
Герои шли и повергались ниц,
И громоздились новые кумиры,
Как чудища «о десяти рогах»,
В пророчествах впушающие страх.
93
V ili

Ha рубеже Второй Зари Свобод


Георг скончался. Не был он тираном,
Но был тиранам друг. Из года в год
Его рассудок заплывал туманом.
Властитель, разоряющий народ
И благосклонный к мирным поселянам,
Он мертв. Оставил подданных своих
Полупомешанных, полуслепых.

IX

Он умер. Смерть не вызвала смятенья,


Но похороны вызвали парад:
Здесь бархат был, и медь, и словопренья,
И покупного плача маскарад,
И покупных элегий приношенье
(На рынке и они в цене стоят!),
А также факелы, плащи и шпаги,
Регалии готической отваги.

И мелодрама слажена. Едва ль


В густой толпе глазеющих болванов
Кто помышлял о мертвом: вся печаль
Была от черных платьев и султанов.
Покойника немногим было жаль,
Хотя гремело много барабанов,
Но адскою казалось чепухой
Зарыть так много золота с трухой!

XI

Итак: да станет прахом это тело,


Землей, водой и воздухом опять —
Свершить сей путь оно б скорей успело,
Не будь порядка трупы умащать:
Бальзамы, примененные умело,
Ему мешают мирно догнивать,
По существу же эти ухищренья
Лишь удлиняют мерзость разложенья.
94
XII

Он умер. С ним покончил этот свет.


Осталась только надпись на гробнице
Да завещанье, но юриста нет,
Который спорить дерзостно решится
С наследником: он папенькин портрет
И лишь одним не может похвалиться
С почившим патриархом наравне:
Любовью к злой, уродливой жене,

XIII

«Господь, храни нам короля!» Признаюсь,


Он очень бережлив, храпя таких.
А впрочем, я сказать не собираюсь,
Что лучше преисподняя для них.
Пожалуй, я один еще пытаюсь
Исправить зло для мертвых и живых:
Мне хочется, презрев чертей ругательства,
Умерить адское законодательство.

XIV

Я знаю — это ересь и порок,


Я знаю — я достоин отлученья,
Я знаю катехизис, знаю прок
Доктрине христианского ученья;
Старательно я вызубрил урок:
«Одна лишь наша церковь — путь к спасепыо,
А сотнями церквей и синагог
Чертовски неудачно выбран бог!»

XV

О боже! Всех ты можешь защитить —


Спаси мою беспомощную душу!
Ее ведь черту легче залучить,
Чем лесой рыбку вытащить на сушу
Иль мяснику за час преобразить
Ягненка в освежеванную тушу,
А впрочем, обречен любой из нас
Кому-то пищей стать в урочный час!
95
XVI

Апостол Петр дремал у райских врат...


Вдруг странный шум прервал его дремоту:
Поток огня, свистящий вихрь и град —
Ну, словом, рев великого чего-то.
Тут не святой ударил бы в набат,
Но наш апостол, подавив зевоту,
Привстал и только молвил, оглядясь:
«Поди, опять звезда разорвалась!»

XVII

Но херувим его похлопал дланью,


Вздохнул апостол, потирая нос.
«Святый привратник! — молвил дух.— Воспряпи!»
И помахал крылом. Оно зажглось,
Как хвост павлина, как зари сиянье.
Апостолу вздремнуть не удалось.
«Ну! — молвил он.— В чем дело, непонятно?!
Не Сатану ли к нам несет обратно?»

XVIII

«Георг скончался Третий!» — дух изрек.


«Георг? Я что-то плохо разумею...
А кто Георг? что Третье? невдомек!»
«Король английский, говоря точнее...»
«А целой ли он голову сберег,
А то один тут был с обрубком шеи,
И никогда б не быть ему в раю,
Не тычь он всем нам голову свою!

XIX

Он, помнится, король французский был


И для башки, которая короны
Не удержала, дерзостно просил
Венца блаженных у господня трона!
Да я бы сам такую отрубил,
Как уши я рубал во время оно!
Но, не имея доброго меча,
Ключом я саданул его сплеча.
96
XX

И тут он поднял безголовый вой,—


Святые все сбежались, пожалели!
Теперь он с этой самой головой
И в мученики выйдет, в самом деле!
Запанибрата с Павлом, точно свой
Воссел он, где достойные воссели!
Проныра Павел! Впрочем, что он нам?!
Мы цену знаем всем его чинам!

XXI

Не так бы это дело обстояло,


Будь голова у короля цела,—
Святых, понятно, жалость обуяла,
Она-το вот ему и помогла:
Ведь милость божья заново спаяла
Башку его и тело! Ох, дела!
Зачем-то исправляем мы от века
Все мудрое в деяньях человека!»

XXII

«Святой!—заметил ангел.—Брось ворчать!


Король пока при голове остался,
Куда и как ее употреблять —
Он толком никогда не разбирался.
В руках, умевших нити направлять,
Марионеткой праздной он болтался
II будет здесь, как прочие, судим,
А наше дело — молча поглядим!»

XXIII

Тем временем крылатый караван


Пространство рассекал с великой силой,
Как лебедь волны рек полдневных стран,
Ну, скажем, Ганга, Инда или Нила,
А то и Темзы. Страхом обуян,
Летел среди крылатых старец хилый,
У райских врат, полет окончив спой,
На облако присел он чуть живой,

4 Дж . Байрон, т. 2 97
XXIV

Меж тем иной какой-то Дух могучий


Над светлым войском расправлял смелей
Свои крыла, как грозовые тучи
Над щепами разбитых кораблей.
Он был как вихрь, метнувшийся над кручей,
И помыслы, один другого злей,
Отметили чело его немое,
И взор его пространство полнил тьмою,

XXV

Он так непримиримо поглядел


На вход, навеки для него закрытый,
Что Петр и тот порядком оробел:
Он был старик угрюмый и сердитый,
А тут от страха даже пропотел,
Не зная, у кого искать защиты.
(Но, впрочем, пот сей был святой елей
Или иной состав — еще светлей!)

XXVI

И ангелы тревожным роем сбились,


Как птички, чуя коршуна: у них
Все перышки дрожали и светились,
Как Орион на небесах ночных.
Хотя они достойно обходились
С Георгом, но старик совсем притих:
Быть может, даже позабыл он с горя,
Что ангелы всегда и всюду — тори!

XXVII

Все на мгновенье замерло. Но вот


Врата сверкнули вдруг и распахнулись,
Лучи с недосягаемых высот
Планеты нашей крохотной коспулись,
Как пламя заливая небосвод,
И северным сияньем изогнулись,
Тем самым, что во льдах полярных стран
Увидел Парри — храбрый капитан!
98
XXVIII

И по небу разлился, полыхая,


Прекрасный и могучий райский свет,
Как знамя славы, радостно сверкая
Величьем торжествующих побед.
(Сравненьями я тему обедняю,
Зане сему земных подобий нет:
Не всем дано провидеть столь пространно,
Как Саути Боб иль Сауткот Иоанна!)

XXIX

То был архангел Михаил; из нас


Любой легко признает Михаила:
Воспеты и описаны не раз
Князь ангелов и вождь нечистой силы.
В церквах — для наших слабых смертных глаз —
Бесплотные светлы и многокрылы,
Но какова их подлинная суть,
Пускай другой решает кто-нибудь.

XXX

В сиянье славы, славою творимой,


Стоял архангел, благостью храним,
И юные склонились херувимы
И дряхлые святые перед ним.
(О старости я говорю лишь мнимой
И юность не приписываю им:
С Петром в сравненье, говоря точнее,
Они пе то что младше, а нежнее!)

XXXI

Так иерарха всех небесных сил


Встречали все святые, величая,
Затем что он из первых первый был
Наместник Бога для земли и рая,
Но даже тени чванства не таил
В душе своей небесной, твердо зная,
Что, как его ни чтим и ни поем,—
Он остается вице-королем!

4* 99
XXXII

Он и угрюмый молчаливый Дух


Взглянули друг на друга — и узнали...
Непримиримый враг, минувший друг?
О чем они бесплотно вспоминали?
Но в лицах их мелькнули тени вдруг
Бессмертной, гордой, выспренней печали
О том, что им навеки суждена
В пространстве сфер упорная война.

XXXIII

Но здесь была нейтральпая граница —


Из Иова к тому ж известно нам,
Что трижды в год и Дьявол пе боится
Являться светлым ангельским чинам.
Тогда уж не приходится скупиться
На вежливость обеим сторонам:
Я б вам привел любезный их диалог,
Да времени, признаться, слишком мало.

XXXIV

И дело, разумеется, пе в том,


Чтоб доказать в цитатах из Писанья,
Что Иов — аллегория. Притом,
Быть может, это просто описанье
Весьма реальных фактов. Мы берем
Лишь самые прямые указанья:
Они ясны и — верьте или нет —
Не менее ясны, чем прочий бред!

XXXV

Итак — па почве, в сущности, пейтральпой


Они сошлись, где роковой порог,
Там смерть отбор проводит инфернальный
Бесплотных конвоируя в острог.
Они не лобызались, натурально,
Но каждый был любезен сколько мог:
В изысканной учтивости, казалось,
С Их Светлостью Их Мрачность состязалась.
100
XXXVI

Архангел, поклонившись, изогнулся,


Но не жеманно, как дешевый фат:
Своей груди изящно он коснулся,
Где сердце смертных бьется, говорят.
Но Сатана лишь гордо улыбнулся:
Он был со старым другом суховат,
Как нищий гранд прославленного рода
С богатым выскочкой простой породы.

XXXVII

Он, поклонившись дьявольски-надменно,


Сказал, спокойно выступив вперед,
Что Судия небесный несомненно
Георга в преисподнюю пошлет:
Немало там правителей почтенных,
От коих меньше пострадал парод,
Мостящих ад, как видно из преданий,
Обломками «прекрасных начинаний».

XXXVIII

«Чего ты хочешь,— пачал Михаил,—


От этого несчастного созданья?
Какие он деянья совершил,
И совершал ли в жизни он деянья?
Насколько плохо правил он и жил,
Открыто изложи всему собранью:
Докажешь обвиненья — грешник твой,
А если нет — его не беспокой!»

XXXIX

«Да, Михаил! — ответил Дьявол,— Да!


У врат того, кому ты служишь верно,
Я заявляю, что пришел сюда
За подданным: он чтил меня всемерно,
Пока носил корону. Не беда,
Что он не знал вина и прочей скверны,
Но с той минуты, как воссел на трон,
Мне одному в угоду правил оп!
101
XL

Взгляни на нашу землю — хоть верней,


Мою! Увы, давно не торжествую
Над бедною планетой: все на ней
Влачат убого жизнь свою пустую.
Сказать по правде — кроме королей
Едва ли кто такую кару злую
Несет за дело! И властитель твой
Напрасно блещет славой огневой!

XLI

Мне данники земные короли.


Попытки переделать их бесплодны:
Высокие властители земли
Настолько мне усердны и угодны,
Что мы давно к решению пришли
Им предоставить действовать свободно:
Их небеса к добру не преклонят
И к худшему не переменит ад!

XLII

Взгляни на нашу землю, повторяю:


Когда сей червь бессильный и слепой
Вступил на трон, правленье начиная,
И он и мир имели вид иной:
Его своим владыкой величая,
В покое мирном радости земной
Хранили острова его по праву
Родной уклад и добрых предков нравы,

XLTII

Взгляни, какой, покинув жизнь и власть,


Оставил он страну свою? Сначала
Он подданных любимцу отдал в пасть,
Потом его стяжанье обуяло,
Порок убогих, эта злая страсть,
Презренных душ сгубившая немало·
В Америке свободу он душил
И с Францией не лучше поступил!
102
XLIV

Он, правда, был орудием в руках,


Но, согласись, хороший мастер вправе
Его швырнуть в огонь; во всех веках,
С тех пор, как смертными монархи правят,
В кровавых списках грязи и греха,
Что всю породу цезарей бесславят.
Другое мне правленье назови,
Столь глубоко погрязшее в крови!

XLV

Ведь даже слов «свободный» и «свобода)


Слепой король Георг не выносил:
Из памяти народов и народа
Искоренял он их по мере сил.
Он правил долго, и за эти годы
Всему и вся он горе причинил.
Лишь тем он от собратий отличался,
Что пьянством и развратом не прельщался.

XLVI

Был верным мужем, неплохим отцом —


На троне, правда, хорошо и это,—
Поститься за Лукулловым столом
Трудней, чем за столом анахорета! —
Но подданным его что пользы в том?
Их стоны оставались без ответа!
Один лишь гнет, жестокий, страшный гнет.
Испытывал измученный народ.

XLVII

Его стряхнул недавно Новый Свет,


Но Старый стонет под ярмом жестоким
Ему подобных: где на тронах нет
Преемников, в ком все его пороки
Воскрешены? Лукавый дармоед
И деспоты, забывшие уроки
Истории,— никто беды не ждет,
Но пусть они трепещут: час придет!
103
XLVIII

Простые духом бережно хранили


Завет наивный праотцев своих:
Молились богу, но и вас любили,
Тебя, архангел, и тебя, старик.
Ужели все вы сердцем так остыли,
Что вас не ужасали стоны их,
Когда обрушил гнев несправедливый
На христиан король благочестивый?

XLIX

Оп, правда, дал им право Бога чтить,


Но отказал в законе и защите,
Лишая их того, чего лишить
Неверного и то не захотите...»
Тут Петр вскочил: «Нет! Этому не быть! —
Вскричал он.— Прочь виновного ведите!
Скорей пускай я буду проклят сам,
Чем в божий рай пробраться Гвельфу дам!

За Цербера скорее стану я,


Хоть труд его не синекура тоже,
Чем допущу в надзвездные края
Ханжу и нечестивца с мерзкой рожей!..»
«Святой!—заметил Дьявол.—Страсть твоя
И правый гнев твой мне всего дороже!
А что до смены Цербера — изволь!
И наш годится на такую роль!»

LI

Тут Михаил вмешался: «Погодите!


Вы, Дьявол, да и вы, мой друг Святой!
Вы, добрый Петр, напрасно так шумито,
Вы, Сатана, порыв его простой
Из снисхожденья к пылкости простите!
И праведник забудется порой
В разгаре споров. Попрошу собранье
Прослушать очевидцев показанья!»
104
LII

Знак подал Дьявол. Дрогнул эмпирей


И, силе магнетической послушен,
Зажегся искрой, молнии быстрей,
Скопленья туч разрядами наруша.
От залпа инфернальных батарей
Вселенский гром потряс моря и сушу.
(Как пишет Мильтон, этот род войны —
Важнейшее открытье Сатаны!)

LUI

И это был сигнал для тех несчастных,


Которым привилегия дана
Перемещаться всюду, ежечасно,
Презрев пространства, грани, времена.
Они порядкам ада не подвластны
И к месту не прикованы — одна
Владеет ими страсть к передвижению.
Но кара их от этого не менее.

LIV

Они гордятся этим. Ну и что ж?


Приятен всякий символ благородный:
Как ключ, блестящий из-под фалд вельмож,
Как франкмасонов символ ныне модный.
Набор моих сравнений не хорош:
Я — праха сын, как стих мой, с прахом сходный!
Мне духи высших сфер должны простить:
Ведь, право же, я их умею чтить!

LV

Итак: был дан сигнал из рая в ад,


А расстоянье это подлиннее,
Чем от земли до солнца. Говорят,
Исчислили уж те, кто нас умнее,
С какою быстротой лучи летят
От солнца к нам, чтоб сделалось светлее
И в лондонском тумане, где с утра
Блестят на зданьях только флюгера.
105
LVI

Итак: пошло не более мгновенья


На это все. Признаться мы должны:
У солнечных лучей поменьше рвенья,
Чем у гонцов надежных Сатаны:
При первом состязанье, без сомненья,
Окажутся они побеждены:
Где света луч годами мчится к цели,
Там Дьяволу не нужно и недели!

LVII

В просторе сфер с пятак величиной


Явилось как бы пятнышко сначала
(Я видел нечто сходное весной
В Эгейском море пред началом ш к в а л а ),^
Оно меняло быстро контур свой,
Как некий бот, несущийся к причалу,
Или «несомый»? Сомневаюсь я
И в знании грамматики, друзья!

LVIII

Оно росло по мере приближенья


И очень скоро в тучу разрослось.
(И саранчи подобного скопленья
Мне наблюдать еще не довелось.)
Затмили свет мятущиеся тени,
Как крик гусей стенанье их неслось...
(Но,, уподобив их гусиным стаям,
Мы нации гусям уподобляем!)

LIX

Здесь крепкими словами проклинал


Джон Буль свою же тупость, как обычно,
«Спаси Христос!» — ирландец бормотал,
Французский дух ругался неприлично.
(Как именно — я скромно умолчал:
Извозчикам такая брань привычна!)
Но голос Джонатана все покрыл:
«Эге! Наш президент набрался сил!»
106
LX

Здесь были и испанцы, и датчане,


Тьма-тьмущая встревоженных теней;
Голландцы были тут и таитяне,
Они смыкались кругом все тесней,
Готовя сотни тысяч показаний
И на Георга, и на королей
Ему подобных, за свои деянья,
Как вы и я, достойных наказанья,

LXI

Архангел побледнел: ведь побледнеть


Порой способен и архангел даже,
Потом он -стал искриться и блестеть,
Как солнца луч сквозь кружево витражей
В готическом аббатстве или медь
Военных труб и пестрые плюмажи,
К ак свежая форель, как вешний сад,
К ак зори, как павлин, как плац-парад.

LXII

Потом он обратился к Сатане;


«Зачем же, друг мой,— ибо я считаю,
Что вы отнюдь не личный недруг мне,
Идейная вражда у нас большая,
Не будем вспоминать, по чьей вине,
Но я вас и ценю, и уважаю,
И, видя ваши промахи подчас*
Я огорчаюсь искренно за вас]

LXIII

Да, дорогой мой Люцифер! К чему ж


Излишество такое обвинений?
Я разумел совсем не толпы душ,
А парочку корректных заявлений!
Ведь их внолне достаточно] К тому ж
На разбирательство судебных прений
Я не хочу растрачивать — ей-ей! —
Бессмертия и вечности своей!»
107
LXIV

«Что ж! — молвил Сатана.— Не споря с вами,


Пожалуй, я готов его отдать:
Я получил бы с меньшими трудами
Гораздо лучших душ десятков пять.
Я только для проформы, между нами,
Хотел монарха бриттов оттягать:
У нас в аду — и Бог про это знает —
И без него уж королей хватает!»

LXV

Так молвил Демон, коего зовет


Многострочивый Саути «многоликим».
Вздохнул архангел: «Стоит ли хлопот
Возиться с этим сборищем великим?
Пускай любой свидетель подойдет
И скажет, чем не угодил старик им!»
«Отлично! — молвил Сатана.— Ну что ж?
А вот Джек Уилкс — он, кажется, хорош!..»

LXVI

И пучеглазый бритт, весьма забавпый,


Довольно бойко выступил вперед;
Он был одет с опрятностью исправной —
Ведь наряжаться любит весь народ
На том и этом свете; благонравный
Адам — родоначальник наших мод,
А скромный фиговый листочек Евы
Прообраз юбки, как согласны все вы!

LXVII

Дух, обратясь ко всем, сказал: «Друзья!


На небесах у них холодновато
И ветрено. Боюсь простуды я!
Скорее к делу! Почему, ребята,
Вы собрались? Скажите, не тая!
Не выбирать ли в небо депутата?
Так вот: пред вами я — чистейший бритт,
Апостол Петр вам это подтвердит!»
108
LXVIII

«Сэр! — возразил архангел.— Это бренио!


Дела мирские чужды пам сейчас:
Задача наша более почтенна:
Мы судим короля на этот раз!»
«А! — молвил Д ж ек.— Так эти джентльмены
Крылатые, что окружают вас,
Чай, ангелы?! А я и пе заметил!
А тот старик? Уж не Георг ли Третий?»

LXIX

«Да! — Михаил ответил.— Это он!


Его судьбу решат его деянья.
На небе с незапамятных времен
И самый жалкий нищий в состоянье
Судить великих!» — «Неплохой закон! —
Заметил Дж ек.— Но я без предписанья
И там, под солнцем смертных находясь,
Все говорил, что думал, не таясь!»

LXX

«Так повтори над солнцем речи эти,


Грехи Георга назови при всех!» —
Сказал архангел. «Полно! — дух заметил.—
Теперь его губить уж просто грех:
В парламенте, когда он жил на свете,
Его не раз я поднимал на смех,
Что поминать былые недостатки:
Ведь он — король, с него и взятки гладки!

LXXI

Оп, правда, был жесток и глуповат,


Католиков казня миролюбивых,
Но Бьют-наперсник в этом виноват
И Грэфтон — автор книг благочестивых.
Они уже давно в котлах кипят
В аду, во власти дьяволов ретивых,
А короля бы можно и простить,—
Пускай в раю он будет, так и быть!»
109
LXXII

«Ты стал, Джек Уилкс, на склоне лет пигмеем! —


Насмешливо заметил Сатана.—
Привычка быть придворным и лакеем
Тебе, однако, больше не нужна:
Глупцом ли был Георг или злодеем —
Он больше не король: одна цена
Всем грешникам! Не подличай! Не надо!
Теперь он только твой сосед по аду!

LXXIII

Я видел — ты уж вертишься и там,


Прислуживая дьяволам сердитым,
Когда они, рыча по пустякам,
На сале лорда Фокса жарят Питта,
Его ученика! Ты знаешь сам:
Он был министр ретивый, даровитый,
Одних проектов уйму написал:
Ему я глотку ими затыкал!»

LXXIV

«Где Юниус?» — раздался чей-то крик.


И все заволновались, всполошились,
И шум такой неистовый возник,
Что даже духи высшие смутились:
Напор теней был яростен и дик,
И все опи толкались и теснились,
Как газы в пузыре иль в животе...
(Ж аль, образ пе на должной высоте!)

LXXV

И вот явился дух седой и хмурый,


Не призрак, а своей же тени тень,
То хохотал он дико, то, попурый,
Он был печален, как осенний день,
То вырастал он грозною фигурой.
То становился низеньким, как пень,
Его черты менялись непрестапно,
А это было уж и вовсе странно.
110
LXXVI

Сам Дьявол озадачен был: и оп


Узнать сего пришельца затруднялся:
Как непонятный бред, как дикий сон,
Тревожный дух зловеще искажался,
Иным он страшен был, иным — смешон,
Иным он даже призраком казался
Отца, иль брата, иль отца жены,
Иль дяди с материнской стороны.

LXXVII

То рыцарем он мнился, то актером,


То пастором, то графом, то судьей.
Оратором, набобом, акушером,
Ну, словом, от профессии любой
В нем было что-то, он тревожным взором
Являл изменчивость судьбы людской,
Фантасмагорию довольно странную,
О коей фантазировать не стану я,

LXXVIII

Его не успевали и назвать,


Как он уже совсем другим являлся,
Пожалуй, даже собственная мать,
Когда он так мгновенно изменялся,
Его бы не успела опознать;
Француз, который выяснить пытался
Железной Маски тайну,— даже тот
Здесь всем догадкам потерял бы счет.

LXXIX

Порой, как Цербер, он являл собою


Трех джентльменов сразу — это стиль
Творений миссис Малапроп,— порою,
Как факел, виден был он на сто миль,
Порой неясной расплывался мглою,
Как в лондонском тумане дальний шпиль,
И Берком он, и Туком притворялся,
И многим сэром Френсисом казался.
111
LXXX

Гипотезу имею я одну,


Но помолчу о ней из опасенья,
Что пэры мне вменят ее в вину
Как дерзкое и вредное сужденье,—
Но все-таки я на ухо шепну
Тебе, читатель, это подозренье:
Сей Юниус — НИКТО,— все дело в том,—
Без рук писать умеющий фантом!

LXXXI

Мне возразят: «Да полно! Как же это,


Чтобы писать без рук? В уме ли вы?»
«Но пишут же и книги и памфлеты
Пииты, не имея головы?
Они, скрывая сей дефект от света,
Находят и читателей, увы!
Морщинясь, часто мнит свиная кожа,
Что на чело мыслителя похожа!»

LXXXII

«Скажи нам, кто ты?» — молвил Михаил.


«Мой псевдоним на титульпой странице,
Но если тайну я всю жизнь хранил,
То вам признанья тоже не добиться!»
«Так докажи нам то, в чем ты винил
Георга? Или хочешь отступиться
От слов своих?!» Но тень вскричала: «Нет!!!
Теперь его черед держать ответ.

LXXXIII

Не защитят его от обвинений


Ни мрамор мавзолеев, ни парча!»
«Но нет ли все же преувеличений
В памфлете, сочиненном сгоряча?
Противники в разгаре словопрений,
В пылу страстей порой разят сплеча...»
«О да! Я ведал страсть, скрывать пе стану:
Любовь к отчизне, непависть к тирану!
112
LXXXIV

Я все сказал. Пусть одного из нас


Постигнет кара!» — молвил исступленно
Nominis Umbra — и пропал из глаз.
А Дьявол молвил: «Было бы резонно
Нам вызвать, как свидетелей, сейчас
И Франклина, и Джорджа Вашингтона,
И Тука самого...» — но тут возник
На небесах какой-то шум и крик.

LXXXV

Отчаянно работая локтями,


Явился черт пред сборищем теней
И пал во прах с помятыми крылами,
Полураздавлен ношею своей.
Вскричал архангел, засверкав, как пламя:
«Что ты принес, злосчастный Асмодей?!
Ведь оп не мертв!» — «Я только жду приказа,—
Ответил черт,— и он подохнет сразу!

LXXXVI

Ведь как тяжел, проклятый репегат,


Его таща, чуть не свихнул крыла я!
Как гири из свинца, иа нем висят
Его труды — вся писанина злая!
Кропал он эту пакость, супостат,
Историю и Библию кромсая,
Когда над Скиддо ночью я летал
И свет в его окошке увидал.

LXXXVI I

Историю придумал Сатана,


Но Библия — творенья Михаила!
Сообразил я, как страшна вина
Злосчастного британского зоила,
Схватил его, пока его жена
За чайником куда-то уходила,
И вот мы оба перед вами тут,
Летел я меньше десяти минут!»
ИЗ
LXXXVIII

«A! — молвил Сатана.— Он мне знаком!


Давно ему пора сюда явиться...
Но он ведь глуп как пробка, и притом
Талантишком своим весьма гордится!
Мой милый Асмодей! С таким ослом
Совсем тебе не стоило возиться,
Ведь даже без доставки он бы сам
Сегодня или завтра прибыл к нам!

LXXXIX

Но, уж поскольку здесь он, пусть прочтет,


Что он писал...» — «Да можно ли такое? —
Воскликнул Асмодей.— Он, идиот,
Вообразил себя самим судьею
Всех дел людских! Ведь он же чушь несет!
Он никому не даст теперь покоя!»
«Нет, пусть прочтет! — воскликнул Михаил.—
Послушаемте, что он сочинил?»

ХС

Тут бард, счастливый, что нашел вниманье,


Которого не находил у пас,
Готовя рифмы к буре излиянья,
Прокашлялся, подготовляя глас,
Могучим рыком удивил собранье*
Но в первом же гекзаметре увяз,
В котором так подагра угнездилась.
Что ни одна стопа пе шевелилась!

XCI

Он дактили пришпорил что есть сил,


Спасая стих свой неудобочтимый,
Но тут затрепетали тьмою крыл
И серафимы все, и херувимы,
И наконец поднялся Михаил:
«Помилуй, друг! Уже утомлены мы!
«Не радует,— Гораций говорит,—
Non Di, non homines... плохой пиит!»
I li
XCII

И тут поднялся шум: не мудрено,


Что всем стихи внушали отвращенье:
Ведь ангелам наскучили давно
И славословия и песнопенья!
А бывшим смертным было бы смешно
Прийти от грубой лести в восхищенье,
Георг и тот воскликнул: «Генри Пай!
Лауреат! Довольно!!! Аи, ай, ай».

XCIII

Гул рос и рос, зловеще свирепея,


От кашля сотрясался небосвод,
Так, изумлять риторикой умея,
Наш Кэстелри шумиху создает.
Кричали где-то: «Прочь! Долой лакея!»
В отчаянье от этаких невзгод
Бард бросился к Петру, ища защиты,
Петра ведь уважают все пииты!

XCIV

Сей бард природой не был обделен:


Имел и острый взгляд, и нос горбатый,
На коршуна похож был, правда, он,
Но все же в этой хищности крылатой
Имелся стиль,— он был не так дурен,
Как стих его шершавый и щербатый,
Являвший все типичные черты
Холуйства и преступной клеветы.

XCV

Вдруг затрубил архангел, заглушая


Невероятным шумом шум большой,—
И па земле метода есть такая:
Лишь раз дебаты окрижш покрой —
И водворится тишина немая,
Смущаемая только воркотней.
Ну, словом, стихло все, и бард польщенный
Предался болтовне самовлюбленной.
115
XCVI

Сказал он, что, не видя в том труда,


Писал он обо всем — писал немало,
Он хлеб насущный добывал всегда,
И лакомство ему перепадало;
Он мог бы перечислить без труда
Десятки од своих о чем попало:
О Тайлере, Бленгейме, Ватерло —
Ему ведь на издателей везло!

XCVII

Он пел цареубийц и пел царей,


Он пел министров, королей и принцев,
Он пел республиканских главарей,
Но он же поносил и якобинцев,
Пантисократом слыл из бунтарей,
Но он напоминал и проходимцев,
Всегда способных в нужный срок линять
И убежденья с легкостью менять.

XCVIII

Сраженья проклинал и пел сраженья,


Их славу восхваляя до небес,
Он защищал поэзии творенья
И нападал па них, как злобный бес,
Всем продавал он музу без стесненья,
Ко всем влиятельным в любимцы лез,
Стихов он написал немало белых,
Но мыслящий читатель не терпел их!

XCIX

Вдруг к Сатане оп обратился: «Я


Пишу и биографии на славу!
А вашу написать — мечта моя!
Два превосходных тома in octavo!
Все критики теперь мои друзья,
Читателей-святош я знаю нравы:
Вот только вас чуть-чуть порасспрошу —
И ваше житие я папишу!»
116
с
Но Сатана молчал. «Я понимаю! —
Воскликнул бард: — Горды вы и скромны!
Тогда я вам, архангел, предлагаю
Мой бескорыстный труд за полцены!
Я так вас расхвалю, что вы, сияя,
Затмите все небесные чины!
Как та труба, которой без усилий
Вы медь моих литавров заглушили!

CI

Но вот мое творенье! Вот «Виденье»!


Вот — справочник: кого и как судить!
Вы можете теперь свои сужденья
О всех и вся бездумно выносить!
Я, как король Альфонс, без затрудненья
И богу мог бы дело облегчить
Советами: ведь ясновидцы все мы,
Легко решаем сложные проблемы!»

CII

И тут оп важно рукопись извлек —


Старались тщетно черти и святые
Остановить неистовый поток:
Их доводов не слушал наш вития!
Но сонм теней уж после первых строк
Исчез, как пар, лишь запахи густые
Амброзии и серы после них
Стояли долго в небесах пустых.

CHI

Все ангелы захлопали крылами,


Заткнули уши и умчались ввысь,
Все черти, оглушенные стихами,
В геенну, завывая, унеслись,
Все души смертных робкими тенями
В туманности внезапно расплылись,
Дрожа от страха, а у Михаила
И затрубить-то духу не хватило.
117
CIV

Тогда апостол Петр ключом взмахнул:


Он после пятой строчки разъярился
И так пиита нашего толкнул,
Что тот, как Фаэтон, с небес свалился,
Н о в озере своем не утонул,
А за венок лавровый ухватился!
Но зреет в мире буря! Дайте срок:
Смерч вольности сорвет с него венок!

CV

Что утонуть не мог он от паденья,


Пожалуй, объяснить не мудрено:
Всплывает на поверхность, к сожаленью,
Вся грязь и мерзость — так заведено!
И сор и пробки — все несет теченье
Реки времен. Писака все равно
«Видения» кропать не перестанет:
Беда, беда, коль бес ханжою станет!
CVI

Но чем же этот гам п суетня


Закончились? Я ныне слаб глазами:
Нет больше телескопа у меня,
И трудно мне следить за небесами.
Однако наш Георг, уверен а,
Пробрался в рай: выводит он с друзьями
(Для этого не надобно ума!)
Теперь рулады сотого псалма]
1821
Вернер, или Наследство
ТРАГЕДИЯ

Прославленному Гете
один из смиреннейших его почитателей
посвящает эту трагедию.

ПРЕДИСЛОВИЕ 1

Настоящая драма полностью взята мной из «Рассказа


немца, или Крюитцнера», много лет назад опубликованно­
го в «Кентерберийских рассказах Ли», составленных, как
мне известно, двумя сестрами, одной из которых принадле­
жит только эта повесть и еще одна, причем обе признаны
лучшими в сборнике. Я заимствовал оттуда действующих
лиц, сюжет и даже многие из речей. Ипые из действующих
лиц претерпели изменения; несколько имен были замене­
ны, а один персонаж — Ида Штраленгейм — введен мной;
в остальном я следовал оригиналу. Впервые я прочел эту
повесть в юности, кажется, лет четырнадцати, и она про­
извела на меня глубокое впечатление; можно даже ска­
зать, что она содержит в зародыше многое из написанного
мною с тех пор. Не думаю, чтобы она когда-либо пользо­
валась большой популярностью. Во всяком случае, попу­
лярность ее затмили другие выдающиеся писатели того
же направления. Но те, кто прочел ее, обычно соглаша­
лись со мной относительно необычайной мощи, проявив­
шейся в ее замысле. Я добавил бы: в замысле более, чем
в выполнении, ибо развить задуманное, пожалуй, можпо
было бы более удачно. В числе тех, чье мнение о повести
совпадает с моим, я мог бы назвать имена весьма громкие;
но в этом нет нужды, ибо каждый должен иметь собствен­
ное суждение. Я лишь отсылаю читателя к оригиналу, что­

1 Перевод 3. Е. Александровой.

119
бы он мог судить, сколько я оттуда заимствовал; и немало
не огорчусь, если он прочтет его с большим удовольствием,
нежели основанную на нем драму.
Драму на этот сюжет я начал сочинять еще в 1815 году
(то был первый мой опыт в драматическом роде, не считая
драмы «Ульрик и Ильвипа», написанной r тринадцать лет,
которую я благоразумно сжег) ; один акт был уже почти
закончен, когда мне помешали различные обстоятельства.
Рукопись находится в Англии, среди моих бумаг, но так
как опа не отыскалась, я паппсал первый акт заново и до­
бавил остальные.
Для сцепы они не предназначены и ии в коей мере не
пригодны.
lïuaa, февраль 1822 г .
DRAMATIS PERSONAE

В e p ii с p. Эрпк.
Уль рих. А p i i г е й м.
Ш т р а л е и г е й м. М е и с т е р.
И д e h ш т е й п. Р о д о л ь ф.
Габор. Людв иг .
Фриц. И о з е ф и п а — жена Верпера.
Ге нрих. И да Ш т р а л е п г е й м .

Место действия: частично на границе Силезии, частично в замке


Зигендорф, близ Праги.
Время: копец Тридцатилетней войны.

АКТ ПЕРВЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Зал запущенного замка вблизи городка па северпои границе


Силезии. Ночь. Буря.
Вернер и Иозефина.

Иозефипа
Спокойней, милый.
Вернер
Я спокоен.
Иозефипа
Трудно
Тому поверить: мечешься по залу;
С душой спокойной люди так не ходят,
Так торопливо не шагают. Если б
Ты был в саду, я бы решила: счастлив;
Спешит за пчелкой от цветка к цветку.
Но здесь...
Вернер
Здесь холод: посмотри, как ветер
Качает гобелены. Кровь застыла.
Иозефина
Ах, пет!
Вернер
Что так? Не хочешь?
Иозефина
Я хочу,
Чтобы она текла нормально. ПустьI
Вернер
Пока не станет или не прольется.
Когда — не важно.
Иозефина
Значит, я — ничто?
Вернер
Все!
Иозефина
Так зачем желать того, что сердце
Мне разобьет?
Вернер
(медленно приближаясь к ней)
Да, без тебя я был...
Чем — все равно; смешеньем зла и блага...
Что я,— ты знаешь; чем я мог бы стать,—
Не знаешь; но — люблю тебя, ничто нас
Не разлучит!
(Внезапно отходит и вновь приближается к Иозефине.)
Ночная буря, видно,
Влияет; стал чувствителен я после
Моей болезни, от которой ты,
122
Любимая, сильней меня страдала,
Ходя за мной.
Иозефина
Тебя здоровым видеть —
Восторг; счастливым видеть...
Вернер
Нет счастливых!
Дай мне страдать, как прочим.
Иозефипа
Но подумай
О бедняках, дрожащих в эту бурю
Под ветром хлестким, под тяжелым ливнем,
Чьи капли пригибают их к земле;
И нет им крова, только — под землею.
Вернер
Кров не из худших; помещенье — вздор,
Покой важнее. Говоришь — бедняги?
Да, ветер воет, и тупой, тяжелый
Дождь леденит им костный мозг!.. Я сам
Солдатом был, охотником, скитальцем;
Теперь я — нищий; и я должен знать
Все то, о чем ты говоришь.
Иозефина
А разве
Теперь от этих мук ты не укрыт?
Вернер
Да. Лишь от них.
Иозефина
И это ведь не мало.
Вернер
Для мужика.
Иозефина
А разве дворянину,
К излишествам привыкшему не больше,
Чем мужику, благодарить за кров.
Когда отлив удачи — на мели
Его оставит?
423
Вернер
Я ведь не о том,
Ты знаешь это. Беды мы сносили,
Хотя б нетерпеливо (ты одна
Терпеть умела), но сносили!
Иозефина
Дальше?
Вернер
Есть беды кроме внешних (хоть и внешних
Хватило бы, чтоб душу изглодать) ;
Они меня терзали и — терзают.
Не будь болезни глупой, что меня
Здесь, на границе дикой, задержала,
Лишив и сил и средств и ввергнув нас...
Нет! Выше сил!.. Не будь ее, возможно б,
Я счастлив стал, тебе вернул бы счастье,
Блеск — титулу и вновь обрел бы имя
Отцовское!.. И даже больше...
Иозефина
( прерывая)
Сын мой!
Наш сын, наш Ульрих! Вновь бы он в объятьях
Был у меня, в руках, столь долго праздных,
И голод материнский утолил!
Двенадцать лет!.. Ему ведь восемь было...
Как он теперь, должно быть, стал красив,—
Мой Ульрих, мой любимый!..
Вернер
Часто был я
Фортуне — дичью; ныне загнан ею;
Как ускользну от гончих,— беден, слаб
И одинок?
Иозефина
Ты одинок! Муж? милый?
Вернер
Нет, хуже: влекший всех любимых в беды,
Что хуже одиночества. Один бы —
Я умер, и всему конец в могнле
Безвестной!
124
Иозефипа
Я жила б не дольше. Но
Молю: крепись. Мы долго бились; разве
Нельзя сломить иль утомить судьбу?
Боец приходит к цели или гибнет,
Не чувствуя... Крепись! Отыщем сына!
Вернер
Так близко быть к нему и ко всему,
Что за страданья нас вознаградило б,
И так сорваться!
Иозефина
Не сорвались мы.
Вернер
Без денег мы.
Иозефина
Всегда их было мало.
Вернер
Я был рожден для денег, блеска, власти;
Имел, любил их и, увы, утратил:
Все отнял у меня отцовский гнев
За безрассудства юные. Годами
Страданий искупил я все. Со смертью
Отца мне путь открылся, но — нелегкий!
Проныра родич, издавна упорно
За мной следивший, как змея за птицей
Порхающей, опередил меня,
И захватил права, и стал владельцем
Таких угодий, что вознесся выше
Князей!
Иозефина
Как знать? Наш сын вернуться мог
В поместья деда и теперь, быть может,
Права тебе вернет.
Вернер
Нет, безнадежно.
Ведь с той поры, как он исчез так странно
Из дома деда, как бы искупая
Мои ошибки,— пет о нем вестей.
125
Его у деда я оставил; тот
Мне обещал, что гнев его не ляжет
На внука; но, видать, желало Небо
Свои права осуществить, карая
Ребенка за грехи его отца.
Иозефина
Я все же
На лучшее надеюсь. До сих пор
Мы избегали козпей Штраленгейма.
Вернер
Избегли бы,— не будь проклятой хвори,
Что хуже, чем смертельная болезнь:
Она не жизнь берет, а радость жизни.
Уже теперь я чувствую душою
Тенета жадного врага; кто знает,
Не выследил ли он меня и здесь?
Иозефина
Тебя в лицо пе знает он; шпионы,
Им посланные, в Гамбурге остались.
Нежданный наш отъезд, наш псевдоним
Должны погоню с толку сбить. Нас примут
Везде за тех, кем мы хотим казаться.
Вернер
Казаться! Не за тех ли, кто мы есть,—
За нищпх1 Без падежд! Ха-ха!
Иозефина
Уны!
Вот горький смех!
Вернер
Кто б мог в обличье этом
Узнать высокий дух семьи старинной?
В таком тряпье — владельца княжьих замков?
В больном и тусклом взоре — гордость рода
И знатности? В щеках увядших, в бледном
От голода лице — того, в чьих залах
Для тысячи вассалов шли пиры?
Иозефина
Ценил ты меньше эти блага, Вернер,
Когда избрал своей невестой дочь
Изгнанника, скитальца-иностраица.

126
Вернер
Но дочь изгнанника и сын, лишенный
Наследства,— пара. И была надежда
Тебя поднять на высоту, для коей
Мы рождены. Твой знатный род в упадке,
Но родовитостью поспорит с нашим.
Иозефина
Иначе думал твой отец. Но если б
Меня с тобой равняла только знатность,
Я знала бы ей цену.
Вернер
А какая
В твоих глазах цена ей?
Иозефина
Точно та же,
Что польза от пее: она ничто.
Вернер
Ничто?!
Иозефипа
И хуже: язва сердца, вечно
Грызущая! Не будь ее, мы бодро
Терпели б нищету свою, как терпят
Ее мильоны и мирьяды. Если б
Не феодальный призрак, ты трудом бы
Хлеб добывал, как прочие; а счел бы
Труд низким, есть торговля и другие
Занятия, чтобы нажить богатство.
Вернер
(иронически)
И стать купцом ганзейским? Превосходно!
Иозефина
Кем ты пи стань, ты для меня всегда,
Возвышен иль унижеп, будешь первым
Избранником; не знатность, не надежды,
Не гордость привлекли меня, а скорби
Твои; позволь делить мне их и встретить
С тобою вместе их копец — иль смерть.
127
Верпер
Мой лучший ангел! Ты всегда все та же!
Несдержан я и слаб, но никогда
Тебя и род твой обижать не думал.
Не ты причина бед моих; мой нрав
Был в юности таков, что я бы царства
Лишился, если бы владел им! Ныне,
Смирясь, очистясь, выстрадав и зная
Себя,— терзаюсь, что и ты и сын
Несчастны. Верь, что двадцати двух лет,
Когда отец меня изгнал из дому,—
Меня, последнего в тысячелетнем
Роду,— страдал не так я, как теперь,
Когда мой сын и мать его лишились,
Невинные, того, что по заслугам
Утратил я. А ведь в те годы — страсти
В моей душе клубились точно змеи
Вкруг головы Горгоны.
Раздается громкий стук.

Иозефина
О!
Вернер
Стучат!
Иозефина
Кто б мог прийти так поздно? Гости редки
У пас.
Верпер
У бедных нет гостей,— лишь те,
Кто ходят с целью сделать их беднее.
Пусть! Я готов!
(Опускает руку за пазуху, как бы ища оружия.)
Иозефина
О, не гляди так! Я
Открою дверь. Едва ли есть опасность;
В приюте зимнем, в этом диком месте
Пустыня от людей хранит людей.
(Направляется к двери.)
Входит И д е п ш т е и и .

128
Иденштейн
Привет, хозяюшка; привет, почтепный...
Как ваше имя, друг?
Вернер
Вы не боитесь
Так спрашивать?
Иденштейн
Боюсь? А что ж: боюсь!
У вас лицо такое, будто я
Задал вопрос о чем-нибудь получше,
Чем ваше имя.
Вернер
Как получше, сударь?
Иденштейн
Получше ли, похуже ль, будет видно.
Что мне добавить? Месяц вы гостите
Здесь, в княжьем замке (правда, князь оставил
Его уже двенадцать лет для крыс
И привидении, ну а все ж он — замок) ;
Вы — постоялец наш, а мы не знаем,
Как вас зовут.
Вернер
Я — Вернер.
Иденштейн
Что ж, недурно:
Такое имя славно золотится
На вывеске купеческой конторы.
Кузен мой служит в Гамбурге, в больнице:
На урожденной Вернер он женат.
Доверенный чиновник он: помощник
Хирурга (и с надеждой стать хирургом);
Он прямо чудеса творит!.. Быть может,
С моею родственницей вы в родстве?
Вернер
Я?
Иозефина
Да, в родстве, но дальнем.
( Вернеру, тихо.)
Разве трудно
Дж . Вайроп, т. 2 129
Глупцу поддакнуть, чтоб узпать, зачем оп
Пришел?
Идепштейи
Я очень рад! Давно уж сердцем
Родное что-то я почуял в вас:
Кровь, братец, не вода. Теперь — випца бы!
Хлебнуть за наше лучшее сближенье:
Родным друзьями надо быть.
Вернер
Как видно,
Уже хлебнули вы; а если нет,
Мы вас вином попотчевать не можем;
Лишь только вашим. Вы должны бы видеть,
Что беден я и болен, что хотел бы
Один остаться. Но скорее к делу.
Зачем пришли вы?
Иденштейн
Как — зачем?
Вернер
Не знаю;
Но, кажется, предвижу, что отсюда
Вас удалит.
Иозефина
Терпенье, милый Вернер!

Иденштейн
Так вы пе знаете, что тут случилось?
Иозефипа
Откуда ж?
Иденштейн
Разлилась река.
Иовефина
Увы!
Пять дней, к несчастью, знаем это.
Застряли здесь.
130
II д e п ш τ e й π
Но неизвестно вам,
Что важный господин, переправляясь
Через стремнину, вопреки советам
Трех почтальонов, утонул у брода,
С ним — пять почтовых лошадей, собака,
Мартышка и лакей.
Иозефина
Бедняги! Вправду?
Идепштейн
Насчет коней, слуги и обезьяпы —
Бесспорно; но погибло ли его
Превосходительство, еще не знаем:
Дворянство наше трудно тонет,— впрочем,
Так и должно быть. Верно то, что он
Так нахлебался в Одере, что лопнуть
Два мужика могло бы. Но саксонец
И венгр, его попутчики, из крутпей
Спасли его, рискуя жизнью, и
Здесь крова ищут для него иль гроба,
Не зная, оживет он иль умрет.
Иозефина
Куда ж его? Сюда, конечно; если
Мы можем быть полезны,— говорите.
Иденштейн
Сюда? Ну нет! Как знатную особу —
В покои князя. Там, конечно, сыро:
Двенадцать лет пустуют; но ведь он
Не из сухого места к нам явился
И вряд ли будет зябнуть, если только
Способен зябнуть. Если ж нет, он завтра
Найдет похуже кров. Я все ж велел
Там протопить и приготовить все
На худший случай: если он очнется
И выживет.
Иозефина
Бедняга! Я всем сердцем
Ему желаю выжить.
5 131
Верпер
Не узнали
Вы имени его, смотритель?
( Тихо, жене.)
Выйди,
Дружок: я выспрошу болвапа.
Иозефина уходит.

Иденштейн
Боже!
Да есть ли имя у него сейчас?
Когда он сможет отвечать,— успеем
Спросить; а нет,— наследники папишут
Над гробом. Между прочим, вы
Меня ругнули за вопрос подобный.
Вернер
Да, к сожаленью; вы попали метко.
Входит Г а б о р .

Габор
Простите за вторженье...
Иденштейн
Ну, какое
Вторженье! Здесь дворец. Вот этот сударь
Приезжий тоже. Действуйте как дома.
Но где его сиятельство? И что он?
Габор
Промок, ослаб, но спасся. По пути
В избе остался он сменить одежду
(Я сделал то же и пришел сюда) ;
Почти оправился он от купанья
И скоро будет здесь.
Иденштейн
Эй, кто там? Слуги!
Живее, Генрих, Вейльбург, Петер, Конрад!
(Отдает приказания входящим слугам.)
У пас ночует знатный барин. Печку
В гостиной красной затопить и все
Убрать, как надо. Сам схожу я в погреб,
132
А фрау Иденштейп (моя супруга)
Белье постелет. Этого добра
У нас, по правде, маловато: князь
Уже двенадцать лет как бросил замок.
Его превосходительство, конечно,
Поужипать захочет?
Г а бор
А ей-богу,
Не знаю. Думаю, что он закуске
Подушку предпочел бы после ванны
У вас в реке; но так как я боюсь,
Что ваши блюда пропадут, я сам бы
Поужинал. Здесь также мой приятель;
Он нагулял хороший аппетит
И честь воздаст любой еде.
Иденштейп
Наверно ль
Его превосходительство... Как звать
Его?
Габор
Не знаю.
Иденштейп
Вы ж его спасали.
Габор
Я помогал спасать.
Иденштейн
Но это странно:
Спасать того, кого не знаешь.
Габор
Разве?
Немало есть, кого настолько знаешь,
Что не подумаешь спасать.
Иденштейн
А вы,
Мой друг, кто будете?
Габор
Происхожденьем
Я венгр.
133
Иденштейн
А как зовут вас?
Габор
Ну, не важно.
Иденштейн
(в сторону)
Сдается мне, весь мир стал безымянным:
Никто не хочет имя мне назвать!..
А много челяди при нем?
Габор
Изрядно.
Иденштейн
Но сколько?
Габор
Не считал я. Мы случайно
Наткнулись на него, как раз поспев
Его извлечь через окно кареты.
Иденштейн
Хотел бы я спасти лицо такое!
Он, вероятно, много вам уплатит.
Габор
Возможно.
Иденштейн
Сколько ж, думаете?
Габор
Я
Цены себе еще не назначал.
Пока я предпочел бы всем наградам
Стакан хокхеймера,—зеленый, в гроздьях,
С девизами вакхическими, полный
Винца из ваших самых старых бочек!
За это обещаю: если вам
Тонуть придется (хоть такая смерть,
Сдается мне, подходит вам не очень),
Спасти вас даром. Поживей, мой друг;
За каждый кубок, что вольется в глотку,
Одной волной над вами будет меньше,
134
Иденштейн
(в сторону)
Не правится мпе этот парень: скрытный,
Сухой; два неприятных свойства. Впрочем,
Винцо поможет; если ж нет,— всю ночь
Я не усну от любопытства.
(Уходит.)
Габор
(Вернеру)
Этот
Гофмаршал, видимо, смотритель замка?
Хорошее строенье, но в упадке.
Вернер
Та комната, где поместиться должен
Спасенный вами, для больного гостя
Удобнее.
Габор
А почему же вы
Не там? Вы тоже слабого здоровья
По виду.
Вернер
( быстро)
Сударь!
Габор
Извините! Разве
Я что-нибудь обидное сказал?
Вернер
Нет, ничего. Но мы ведь незнакомы.
Габор
Поэтому я к вам и обратился.
Наш хлопотун хозяин намекнул,
Что вы — проезжий и случайно здесь,
Как я с моими спутниками.
Вернер
Верно.
Габор
И, так как не встречались мы и вряд ли
Столкнемся впредь, я думал: почему бы
135
Не скрасить нам (или хотя бы мне)
Угрюмость башни старой, пригласив
Вас к ужину со мною и с другими?
Вернер
Прошу простить: я болеп.
Габор
Воля ваша.
Я был солдатом,— ну и грубоват.
Вернер
Я сам служил п на привет солдата
Могу ответить.
Габор
А в каких войсках?
В имнерских?
Вернер
(быстро, а потом прерывая себя)
Я командовал... Да что я!
Солдатом был... давно... когда богемцы
Впервые знамя подняли свое
На Австрию.
Габор
Давненько! С той поры
Принудил мир немало храбрых парней
Жить наудачу. И, сказать по правде,
Иными избран путь простой.
Вернер
Какой же?
Габор
Хватают, что придется. Все леса
Силезии полны бандитов — прежних
Солдат; они со всей страпы взимают
Свои пайки. Засели кастеляны
По замкам; ездить же весьма боятся
И граф богатый, и гордец барон.
А мне, где б я ни ездил, очень мало
Терять.
Вернер
А мне и вовсе ничего.
136
Габор
Да, туго вам. Ведь вы солдатом были?
Вернер
Был.
Габор
Это видно. Но солдаты все —
Товарищи, хотя б врагами были.
Меч вытащил — руби; ружье нацелил —
Стреляй другому в сердце. Если ж мир,
Иль перемпрье, или что иное,
Сталь кинут в ножны и притушат искру
В замке фитильном,— все мы братья вновь!
Вы бедны и больны; я небогат,
Зато здоров; я мало в чем нуждаюсь;
У вас нехватка этого: разделим?
(Протягивает ему кошелек.)
Вернер
Я разве нищий?
Габор
Вы сказали сами,
Что вы солдат; теперь же мир везде!
Вернер
(подозрительно оглядываясь)
И вы меня не знаете?
Габор
Не знаю.
Ни вас, ни самого себя. Откуда?
Лишь полчаса мы вместе.
Вернер
Ну, спасибо!
Не всякий с другом так великодушен,
Как с незнакомцем — вы, хоть мало в этом
Благоразумья. Но — благодарю!
Я — нищий, но не нищенствую. Если
Пришлось просить бы, обращусь к тому,
Кто сам открыл мне то, что очень редко
На просьбы открывают нам.— Простите·
(Уходит.)
137
Габор
(один)
По виду — славный малый, но подточен,
Как многие, утехами иль горем,
Что век досрочно убавляют нам
Наперебой друг другу. Он, видать,
Знавал получше дни; а впрочем, все мы
Знавали их... Вот мудрый наш смотритель
Винцо несет. За добрый кубок стоит
Такого виночерпия терпеть.
Входит И д е н ш т е й н .
Иденштейн
Вот! Чудо! Ровно двадцать лет ему!
Габор
У старых вин и юных женщин возраст
Один и тот же. Но досадно: двум
Столь чудным штукам равнозначны годы:
Одна все лучше, а другая хуже...
Полней, полней!.. Пью за супругу вашу
Прекрасную.
(Берет стакан.)
Иденштейн
Прекрасную!.. Надеюсь,
В вине вы понимаете не меньше,
Чем в красоте. Но выпьем.
Габор
Разве та
Красавица в соседней зале,— с видом,
И взором, и повадкою, что были б
Для замка украшеньем в дни расцвета
(Хотя наряд, как замок, поизношен),
Любезно мне кивнувшая,— не ваша
Супруга?
Иденштейп
Если б!.. Вы ошиблись: это
Жена проезжего.
Габор
А быть могла бы
Женою принца! Несмотря на годы,
Прекрасна и величественна.
138
Иденштейн
Вряд ли
Все это свойства фрау Иденштейн,
По крайней мере красота. Величье ж —
Не худо бы кой в чем убавить; впрочем,
Все пустяки.
Габор
Конечно. А скажите,
Кто гость ваш? Он, должно быть, много выше,
Чем выглядит,
Иденштейн
Не думаю. Он беден,
Как Иов, но строптивее. А кто он
И что — не знаю; я узнал лишь имя,
И то сегодня только.
Габор
Как же он
Сюда приехал?'
Иденштейн
В жалких старых дрожках,
Не меньше месяца назад, и сразу
Слег, чуть не умер. Да и лучше б умер!
Габор
Заботливо и точно! Почему же?
Иденштейн
Да что за жизнь, коль нечем жить? Ни гроша
Нет у него!
Габор
Тогда я удивляюсь,
Что вы, как будто очень осторожный,
В столь благородный дом гостей впустили
Столь жалких.
Иденштейн
Это верно. Но порой
На безрассудства нас толкает жалость.
У них, однако, было кое-что
Из ценностей: могли еще платить.
139
Я и подумал: чем в трактире грязном,
Пусть лучше тут поселятся, отвел им
Ряд самых старых комнат в этом замке;
Они их, кстати, помогли проветрить,
Пока за топку было чем платить.
Габор
Вот бедные!
Иденштейн
Да, уж беднее нету.
Габор
Но, если я не ошибаюсь, бедность
Им непривычна... А куда их путь?
Иденштейн
А бог их знает, коль не прямо в небо;
Еще недавно всем казалось: Вернер
Туда поедет.
Габор
Вернер! Это имя
Я слышал. А не ложное оно?
Иденштейн
Вполне возможно. О! Стучат колеса;
Шум голосов... И факелы сверкают
За окнами. Клянусь, что это прибыл
Его превосходительство. Пора мне
На пост. Вы не пойдете ли со мной?
Поможете ему сойти и скромно
Приветствуете у дверей.
Габор
Его
Я из кареты вытащил, когда
Он отдал бы баронство или графство,
Чтоб только отвести от глотки сжатой
Потоки вод. Ему лакеев хватит.
Они тогда на берегу стояли
И встряхивали мокрыми ушами,
Ревя «на помощь!». Сами же — ни шагу.
Тогда свой долг исполнил я, теперь
Черед за вами. Ну — ступайте, гнитесь,
Подслуживайтесь.
140
Иденштейп
Я?! Позвольте!.. Впрочем,
Я проморгаю случай. Ах, чума!
Он явится, а я его не встречу!
(Поспешно выходит.)
Возвращается В е р н е р .

Вернер
(про себя)
Стук экипажа, голоса... Как всякий
Теперь меня волнует звук!
(Замечает Габора.)
Он здесь!
Уж не шпион ли он моих врагов?
Он так внезапно предложил мне денег,
Чужому. Здесь не маска ль для врага?
Друзья не так щедры.
Габор
Вы, сударь, видно,
Задумались. Не вовремя! Сейчас
Тут шумно станет, в этих старых стенах.
Барон иль граф (иль кто б он ни был — этот
Полуутопленник), который лучше
Был встречен мужиками, чем стихией,
Прибыть изволил.
Иденштейн
(за сценой)
Осторожней, ваше
Превосходительство; сюда, сюда.
Здесь темновато; лестница немного
Ветха,— но мы таких гостей не ждали.
Прошу вас, обопритесь на меня.
Входят Ш т р а л е н г е й м , И д е н ш т е й н и с л у г и , частично
из свиты первого, частично прислуга замка.

Штраленгейм
Передохну минутку.
Иденштейн
(слугам)
Стул, лентяи!
Живее!
141
Вернер
( в сторону)
Это он!
Штраленгейм
Теперь мне лучше...
Кто эти незнакомцы?
Иденштейн
Извините:
Один из пих, как сам сказал он, вам
Знаком немного.
Вернер
(громко и быстро)
Кто сказал?
Все смотрят на пего удивленно.

Иденштейн
Да вовсе
Речь не о вас! Быть может, граф изволит
Узнать его.
(Показывает на Габора.)
Габор
Не стоит утруждать
Их память благородную.

Штрале нгейм
Он, верно,
Из тех, кто спас меня.
(Указывая на Вернера.)
А тот — второй?
Я был в таком ужасном состоянье,
Что мне простительно не узнавать
Моих спасителей.

Иденштейн
Он?! Он скорее
Сам требует спасенья. Это бедный,
Больной проезжий. Он недавно встал,
Хоть мы и не надеялись.
142
Штралепгейм
Но двое
Их было.
Габор
Двое. Но помог один лишь
Вам, ваша светлость. Но его здесь нет.
В спасенье вашем главное участье
Он принимал: ему пришлось быть первым.
Я б тоже не отстал, но он моложе
Был и сильней. И вашу благодарность
Не тратьте на меня. Я рад, что был
Вторым за этим смельчаком.
Штраленгейм
А где он?
Слуга
Заночевал он, ваша светлость, в той же
Избе, где отдыхали вы; сказал он,
Что завтра будет здесь.
Штраленгейм
Сейчас я только
Благодарить могу, но завтра...
Габор
Мне *—
Вполне довольно, и едва ли больше
Я заслужил. Мой спутник сам ответит.
Штраленгейм
(в сторону, устремив глаза на Вернера)
Не может быть!.. Однако подождем!
Я двадцать лет его не видел; правда,
С него мои агенты не сводили
Глаз, но я сам держался в стороне,
Чтоб не спугнуть его, не выдать планов
Моих. Зачем я в Гамбурге оставил
Тех, кто могли бы твердо мне сказать,
Он это или нет? Я был уверен,
Что стану графом Зигендорф, и в путь
Заторопился, вопреки стихиям;
Разлив же этот, может быть, удержит
Меня в плену, пока...
( Умолкает, всматривается в Вернера и продолжает.)
Следить за ним!
143
Коль это — он, он очень изменился;
Его отец, из гроба встань, прошел бы
И не узнал. Быть нужно осторожным.
Все сгубит промах.
Иденштейн
Видно, ваша светлость
Задумались. К себе вам не угодно ль?
Штраленгейм
Устал я и рассеянным кажусь
И вялым. Я бы отдохнул охотно.
Иденштейн
Я вам покои князя приготовил,
С той обстановкой, что была при пем
В приезд последний — в полном блеске.
(В сторону.)
Правда,
Там всюду гниль и сыро там чертовски,
Но при свечах — сойдет; устроит графа,
На чьем гербе десятка два квадратов:
Пускай поспит на жестком, мрачном ложе,
Подобном ложу вечному.
Штраленгейм
(вставая)
Друзья,
Спокойной ночи.
(Габору.)
Завтра я надеюсь
Сквитаться с вами за услугу вашу;
Сейчас же — на минуту попрошу
Пройти со мной.
Габор
Иду.
Штраленгейм
(пройдя несколько шагов,
останавливается, окликая Вернера)
Друг мой!
Вернер
Что, сударь?
144
Иденштейн
Что? Сударь? Граф! Скажите: «Ваша светлость»
Иль «Ваша милость»! Извините, ваше
Сиятельство! Он беден, невоспитан;
Он не привык быть в обществе таких
Особ.
Штраленгейм
Молчите.
Идепштейн
О, я нем !
Штраленгейм
(Вернеру)
Вы здесь
Давно?
Верпер
Давно?
Штраленгейм
Я ожидал ответа —
Не эхо.
Вернер
Оба можете сыскать
У этих стен. А незнакомцам я
Не отвечаю.
Шт р а ле н г е й м
Вот как! Все же можно б
На дружелюбный мой вопрос ответить
Повежливей.
Вернер
Когда бы дружелюбье
Я чувствовал, я б и ответил в тон.
Штраленгейм
Вы здесь хворали, говорил смотритель.
Быть может, вам помочь? Поедем вместе?
Вернер
( быстро)
Не по дорого.
145
Штраленгейм
Вам же неизвестен
Мой путь!
Вернер
У бедных и богатых общий
Один лишь путь: вы час назад успели
С него сойти, а я — неделю. Дальше
Дороги наши врозь, хоть и ведут
К одной и той же цели.
Штраленгейм
Ваши речи
Возвышенней, чем ваше положенье.
Вернер
(горько)
Ах, так?
Штраленгейм
Или пышней по крайней мере,
Чем ваше платье.
Вернер
Хорошо и то,
Что я не хуже платья; это часто
Случается с нарядными людьми.
Но коротко, что вам угодно?
Штраленгейм
(вздрогнув)
Мне?
Вернер
Да, вам! Вы учинили мне, чужому,
Допрос и удивляетесь, что я
Молчу, не зная, кто мой вопрошатель.
Скажите, что вам нужно, и, возможно,
Все станет ясно вам и мне.
Штраленгейм
Не знал я,
Что вам таиться надо.
Вернер
Многим надо.
Вам разве — нет?
146
Штраленгейм
Да или нет — об этом
Проезжему не нужно знать.
Вернер
Позвольте ж
И скромному проезжему таить
Свои дела от встречных незнакомцев.
Штраленгейм
На вашу колкость возражать не стану;
Вам лишь помочь хотел я. Доброй ночи.
Куда идти, смотритель?
(К Габору.)
Вы со мной?
Штраленгейм, Иденштейн, Габор и слуги уходят.
Вернер
Он! Я в сетях... Его дворецкий Джульо,
Отставленный, шепнул мне, что приказ
Достал он от курфюрста Бранденбурга
О задержанье Крюйтцнера (под этой
Я кличкой ж и л ), едва лишь на границе
Явлюсь я. Только вольный город Гамбург
Хранил мою свободу. Не безумье ль
Из стен его уехать? Я мечтал,
Что бедный мой наряд и путь безвестный
Собьют собак со следа. Что же делать?
Меня в лнцо не знает он. И я,
Не будь мой взор так изощрен, не мог бы
Его признать чрез двадцать лет: так редко
И холодно встречались мы тогда,
В дни юности. Но те, кто с ним? Теперь
Я понимаю щедрость венгра: он,
Сомпенья нет, ищейка Штраленгейма;
Проведать должен, кто я... Болен, беден,
Без средств! Задержан вздувшейся рекой,—
Преградой даже богачу, кто в силах,
Хотя бы человеческою жизнью,
Всевластную опасность отстранить.
Надежды нет. Я, час назад, считал
Ужасным положенье, а теперь
Оно мне раем кажется!.. День, два —
И я в цепях, когда вернуть готов я
Мое наследство, и права, и честь!
147
Когда лишь горстка золота могла бы
Меня спасти, дав ускользнуть!..
Входят, разговаривая, И д е н ш т е й н п Ф р и ц .
Фриц
Сейчас же!
Иденштейн
Да невозможно это!
Фриц
Надо сделать
Попытку. Не удастся одному,
Других курьеров шлите, чтоб ответ
Пришел из Франкфурта, от коменданта.
Иденштейн
Что ж, попытаюсь.
Фриц
И жалеть не надо
Труда и трат. Вознаградим сторицей.
Иденштейн
Лег спать барон?
Фриц
Он в кресле у огня
Устроился и дремлет. Он велел
К нему прийти в одиннадцать; тогда
Он ляжет.
Иденштейн
Часу не пройдет, надеюсь,
Все сделаю, чтоб услужить ему.
Фриц
Смотрите ж!
(Уходит.)
Иденштейн
Черт бы их побрал, вельмож!
Подумаешь,— весь мир для них! Я должен
Полдюжины запуганных дворовых
Поднять с их нар и гнать через реку
Во Франкфурт, жизнью их рискуя. Опыт
Барон имеет, мог бы научиться
Щадить людей,— так пет: «Необходимо!» —
148
И кончено. Ну и дела! — Вы здесь,
Герр Вернер?
Вернер
Быстро вы со знатпым гостем
Расстались.
Иденштейн
Да, он задремал, но хочет,
Чтобы никто вокруг не спал. Пакет
Во Франкфурт посылает коменданту
И не щадпт людей и денег. Впрочем,
Спешу. Покойной ночи.
(Уходит.)
Вернер
Так, «во Франкфурт»!
Да, да, готовься! «Коменданту». Верно!
Все совпадает с прежними шагами
Расчетливо-холодного врага,
Кто встал меж мной и отчим домом. Ясно:
Конвой он просит, чтоб меня упрятать
В секретную тюрьму. Но раньше я...
(Озирается и хватает нож, лежащий в углублении стола.)
Ну вот теперь я сам себе хозяин!..
Шаги!.. Занятно: Штраленгейм дождется ль
Властей, чтобы прикрыть свой произвол?
Меня он заподозрил, несомненно.
Один я; с нпм же — люди; слаб я; он
Силен — деньгами, званием и свитой;
Без имени я, имя ж только беды
Несет, пока владений не верну;
А он раздулся титулом, вдвойне
Внушительным для этих мелких, темных
Мещан!.. Шаги! Все ближе! Не укрыться ль
Мне в тайный этот ход, ведущий?.. Нет!
Все тихо: показалось!.. Миг безмолвья
Меж молнией и громом... Надо сердцу
Внушить, в кольце опасностей, покой.
Все ж ускользну, узнаю: вправду ль этот
Проход, открытый мною, неизвестен;
Он может мне берлогой стать, укрытьем
Хотя б на время.
(Сдвигает панель и выходит, закрыв за собой проход.)
Входят Г а б о р и И о з е ф и н а .

149
Габор
Где ваш муж?
Иозефина
Он здесь,
Я думала. Его совсем недавно
Оставила я в комнате. Но в замке
Так много коридоров. Может быть,
Он вышел со смотрителем.
Габор
Барон
Расспрашивал смотрителя о вашем
Супруге; и едва ли, к сожаленью,
Хорошее он мнение составил.
Иозефина
Увы! Что общего между богатым
Вельможею и Вернером безвестным?
Габор
Вам лучше знать.
Иозефина
А если так,— откуда
Ваш интерес к нему, а не к тому,
Чью жизнь спасли вы?
Габор
Я лишь помогал
Спасенью, но не собираюсь быть
Его слугой в делах насилья. Этих
Вельмож я знаю; знаю, как они
На тысячу ладов топтать умеют
Несчастных,— знаю! И душа кипит,
Когда они на слабых умышляют.
Вот вся причина.
Иозефина
Нелегко вам будет
Уверить мужа в ваших добрых чувствах.
Габор
Так недоверчив он?
150
Иозефина
Таким он не был;
Но время и несчастья изменили
Его.
Габор
К ак жаль! Тяжелое оружье
Такая подозрительность: в нем больше
Помехи, чем защиты. Доброй ночи.
Надеюсь завтра повидаться с ним.
(Уходит.)
Возвращается И д е н ш т е й н с н е с к о л ь к и м и
крестьянами.
Иозефина отходит в глубину зала.
Первый к р е с т ь я н и н
А утону?
Иденштейн
Так что ж: тебе заплатят —
И хорошо; ты большим рисковал
За меньшее.
Второй к р е с т ь я н и н
А наши дети, жены?
Иденштейн
Им хуже стать не может, чем теперь,
А лучше — может.
Третий к р е с ть я н и н
Я — бобыль; возьмусь-ка!
Иденштейн
Прекрасно! Смелый парень,— хоть в солдаты.
Верпешься — я тебя зачислю к принцу
В лейб-гвардию. И сверх того получишь
Два светлячка — два талера.
Третий к р е с ть я н и н
Не больше?
Иденштейн
Фу, жадность! Как такой порок совместен
С такой отвагой? Да ведь, разменяв
Два талера на мелочь, ты получишь
Мешок монет! Да тысячи героев
151
Душой и жизнью каждый день рискуют
Всего лишь за десятую! Имел ты
Когда-нибудь полталера?
Третий крестьянин
Куда там!..
А все же надо три.
Иденштейн
Ты позабыл,
Что ты вассал, подлец?
Третий к р естьян и н
Вассал я княжий,
А не чужого барина.
Иденштейн
Эй, ты!
Раз нету князя, я — твой князь! Барон
Родня мне. «Братец Иденштейн,— сказал он,—
Пошли-ка ты десяток мужиков».
Так шевелитесь, мужичье, марш, марш!
И только подмочите мне хоть копчик
Пакета,— я вам покажу! За каждый
Листок я шкуру с каждого сдеру
И натяну на барабан (слыхали
Про кожу Ж ижки?), чтоб тревогу бить,
Коль мужичье упрется, не желая
Исполнить невозможное. Вперед!
Вы! земляные черви!..
(Уходит, выталкивая их.)
Иозефина
Как ужасно
Насилье феодальное,— п нечем
Помочь несчастным жертвам!.. Не глядеть бы!
И здесь, в глуши, в местечке безымянном,
Какого и на карте нет,— все та же
Бесчеловечность обедневшей знати
К тем, кто еще бедней, все та же спесь
Рабов нарядных средь рабов немытых;
И обнищалый чванится порок
В своих лохмотьях... Что за жизнь!.. В Тоскане,
В моей прекрасной солнечной стране,
Вся наша знать — купцы и горожане
Как Медичи. Хоть и у нас не рай,
152
Но все ж не то! В долинах наших тучных
И бедность легче: каждая былинка
Там кормит, каждая лоза струит
Напиток, что вливает радость в сердце
Людей; там солнце вечно светит (если ж
Уходит в тучи изредка, тепло
На память о сиянье оставляет).
И старый плащ, и тонкая рубашка
Удобнее, чем пурпур королей!
А здесь! Тираны севера как будто
Своим метелям подражать хотят,
Терзая дух дрожащего в лохмотьях
Вассала, как терзает вьюга тело
Ему! И муж мой жаждет к этой знати
Примкнуть! Он так своим гордится родом,
Что двадцать лет гонений,— тех, которым
Отец простого звания едва ли
Подверг бы сына,— ни одной черты
В его характере не изменили.
Знатна я тоже, но отцова нежность
Меня учила не тому... Отец!
Твой дух, теперь за муки награжденный,
Да узрит нас — и Ульриха, столь долго
Отторгнутого. Я люблю его,
Как ты меня любил. Что это? Вернер?
Поспешно с ножом в руках через потайную дверцу входит
В е р н е р и быстро захлопывает ее.

Вернер
(сперва не узнав жену)
Застигнут! Лишь удар...
(Узнает ее.)
Ах, Иозефина!
Не спишь ты?
Иозефина
Спать? Что это значит? Боже!
Вернер
(показывая ей сверток)
Вот — золото, да, золото. Оно
Спасет нас от тюрьмы проклятой этой.
Иозефина
Но где ты взял? А этот нож?
153
Вернер
Пока
Он не в крови. Идем скорей к нам в спальню.
Иозефина
Откуда ты?
Вернер
Потом!.. Обдумать надо,
Куда нам ехать.
( Показывает деньги.)
Это нам откроет
Пути.
Иозефина
Не смею думать, что в бесчестном
Виповен ты.
Вернер
В бесчестном!
Иозефина
Да, в бесчестном.
Вернер
Идем! Последнюю здесь ночь проводим.
Иозефина
Надеюсь, что не худшую.
Вернер
«Надеюсь»!
Уверен я. Но — в спальню!
Иозефина
Лишь вопрос:
Что сделал ты?
Вернер
(злобно)
Я одного не сделал,
Что все уладило б. Не стоит думать!
Идем!
Иозефина
Увы! Я не могу в тебе
Не усомниться!..
154
АКТ ВТОРОЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Зал в этом же замке.


Входят И д е н ш т е й н и д р у г и е .

Иденштейн
Прелестно! Бесподобно! Благородно!
Барон обчищен в княжьем замке,— там,
Где о грехах таких и не слыхали!
Фриц
Где ж слышать! Разве крысы у мышей
Украли бы клочок-другой обоев...
Иденштейн
О! До такого дня дожить! Навеки
Утратил честь наш округ!
Фриц
Ладно; нужно
Виновного найти. Барон с деньгами
Без поисков расстаться не желает,
Иденштейн
И я.
Фриц
Кого б могли вы заподозрить?
Иденштейн
Мог заподозрить? Всех! Внутри, снаружи,
Вверху, внизу... Господь мне помоги!
Фриц
Нет в комнату другого хода?
Иденштейн
Нет.
Фриц
Вы твердо знаете?
Иденштейн
Конечно. Я
Живу здесь и служу со дня рожденья:
155
Будь ход подобный, я б о нем слыхал,
А то и видел.
Фриц
Значит, кто-то прямо
Проник в переднюю.
Иденштейн
Как видно, так.
Фриц
Ваш Вернер — беден.
Иденштейн
Да, беднее скряги.
Но он в другом крыле живет, в сторонке
Оттуда в помещение барона
Прохода нет; украл не он. К тому же
Я с ним простился в зале, отстоящей
Отсюда чуть не на версту, соседней
С его квартирой, и как раз тогда,
Когда, должно быть, и свершился этот
Грабеж нахальный.
Фриц
Ну а тот, проезжий?
Иденштейн
Венгерец?
Фриц
Тот, кто выудил барона
Из Одера.
Иденштейн
Здесь вероятья больше.
Но стойте: а из челяди барона
Никто не мог?
Фриц
Мы? Сударь!
Иденштейн
Нет, не вы,
А кто-нибудь из младших негодяев.
Барон уснул, вы говорите, в кресле,
В том, бархатном, надев халат расшитый,
И платье бросил возле, а на платье
Ларец поставил: в нем бумаги, письма
И свертки золотых монет; из них
Исчез один. Дверь не была закрыта.
Входи, кто хочет.
Фриц
Вы полегче, сударь!
Честь нашей свиты, служащей барону,
Вне подозрений: есть у нас, конечно,
Безгрешные прибытки — по счетам,
Весам и мерам, погребу, кладовке,
Буфету — как у всех; доходны также
Пиры, отправка писем, сбор оброка;
В связи мы также с честными купцами,
Поставщиками барскими. Но кража,
Трусливая и наглая, для нас
Презреннее, чем деньги харчевые.
К тому ж, будь вор из наших, он едва ли б
Столь глупо шеей рисковал, забрав
Один лишь сверток: он бы все упер,
Вплоть до ларца, будь он полегче.
Иденштейн
Здраво
Вы рассудили.
Фриц
Нет уж, сударь, верьте:
Там был не наш, а мелкий, неискусный,
Лишенный вдохновения воришка.
Вопрос лишь в том: кто мог туда войти,
Помимо вас и венгра?
Иденштейн
Не в мепя ли
Вы метите?
Фриц
Нет, сударь, ваш талант
Ценю я выше.
Иденштейн
И мораль, надеюсь?
157
Фриц
О да. Но к сути: что же делать нам?
Иденштейн
А ничего. Но поболтать мы можем.
Объявим о награде: небо, землю,
Полицию подымем (хоть она
Не ближе чем во Ф ранкфурте), афишки
Развесим рукописные (печатных
Ведь нет) ; приказчик мой пойдет читать их
(Ведь грамотных здесь мало: я да он) ;
Крестьян пошлем хватать бродяг и шарить
В пустых карманах; арестуем так же
Цыган и всяких оборванцев жалких;
Пускай пе вора, но посадим многих,
И коль не сыщем золота, барон
По крайней мере тем утешен будет,
Что, вызывая призрак свертка, вдвое
Наличных изведет. Вот панацея
От барских бед.
Фриц
Барон нашел получшо.
Иденштейн
А именно?
Фриц
Огромное наследство.
Ему сродни граф Зигендорф, что умер
Близ Праги в замке. Едет мой барон
Вступить в права владенья.
Иденштейн
А прямой
Наследник?
Фриц
Был. Но уж давно исчез
Для света, а быть может, и со света.
Он блудный сын, отцом назад лет двадцать
Отвергнутый, которому родитель
Упитанного не заклал тельца.
Так что, коль жив он, корку он жует.
А воротись он, уж барон сумеет
Его заставить замолчать: политик!
И при дворах влиятелен к тому ж!
158
Иденштейп
Везет барону!
Фрид
Правда, есть и внук;
Покойный граф его у сына отнял
И воспитал наследником, но спорны
Его права.
Иденштейн
Как так?
Фриц
Его отец,
Влюбясь, вступил в неравный брак: женился
На итальянке черноглазой, дочке
Изгнанника; слыхал я, знатной, но
Не вровень Зигендорфам. Дед сурово
Отнесся к браку: внука взял, но видеть
Родителей не пожелал.
Иденштейн
Ну, если
Внук тот не промах, может он искать
Свои права и сеть сплести такую,
Что, расплетая, попыхтит барон.
Фриц
Да он и впрямь не промах; говорят,
Что в нем удачно качества слились
Отца и деда: он, как первый, пылок
И, как последний, мудр. Но крайне странно,
Что несколько недель тому назад
Исчез и он.
Иденштейн
Какого ж черта?
Фриц
Верно!
Никто как черт ему внушил уйти
В час роковой, в канун кончины деда,
Разбив уходом сердце старику.
Иденштейн
Ну а причины?
159
Фриц
Называли много,
Но достоверных нет. Одни твердили,
Что он пошел родителей искать;
Другие — что старик был слишком строг
(Но вряд ли: дед его любил безумно) ;
Согласно третьим, на войну ушел он,
Но вскоре же ведь мир был заключен,
Что ж не вернуться, если нет приманки?
Четвертые подозревали кротко,
Что оп, загадочный и дикий, с дикой
Невзнузданностью нрава мог примкнуть
К тем бандам черным, что опустошают
Лузацию, в горах Богемских грабят,
В Силезии: война последних лет
Ведь выродилась в кондотьерство, в мелкий
Грабеж взаимный, и у каждой шайки
Свой вождь, но все — на мир восстали.
Иденштейн
Вряд ли!
Наследник юный, выросший в богатстве
И роскоши, рискнет ли жизнью, честью,
Примкнув к разбойной солдатне?

Фриц
Бог знает·
Но есть натуры средь людей с такой
Любовью дикой к разным передрягам,
Что риск опасный — наслажденье им.
Как цивилизовать индейца? Тигра
Как приручить, хотя б вскормить их медом
И молоком? И наконец, ваш Тилли,
Ваш Валленштейн, ваш Баньер, и Густав,
И Торстенсон, и Веймар — не из тех же ль
Сорвиголов, но лишь ступенькой выше?
Теперь, когда они ушли и мир
Провозглашен, любителям разбоя
Приходится работать за свой счет.
Но вот барон идет и с ним саксонец,
Глава его спасителей вчерашних,
Что оставался до утра в избе
Над озером.
Входят Ш т р а л е н г е й м и У л ь р и х .

160
Штраленгейм
Вы, милый чужестранец,
Награду отклонив любую, кроме
Ничтожной благодарности, закрыли
И ей пути, дав мне понять бесплодность
Всех слов; стыжусь признательности жалкой,
Столь несравнимой с вашею отвагой,
Проявленной, когда я погибал.
Ульрих
Прошу: оставим эту тему.
Штраленгейм
Все же
Могу ли я вам услужить? Вы юны,
Герой натурой, с внешностью счастливой,
Отважны (жизнь моя тому порукой),
И явно, что с таким лицом и сердцем
Вы глянете в горящий взор войны,
Пылая жаждой славы, как взглянули
В мрак смерти, жизнь спасая незнакомцу
Средь столь же грозных и враждебных вод.
Вы созданы служить. Я сам служил;
Мой ранг — по званью, но и по солдатству;
Друзей добыл я, с кем сдружу и вас.
Сейчас, конечно, мир, и трудно сделать
Карьеру, но — сердца людей строптивы.
Ш ла тридцать лет война, и мир — такая ж
Война, помельче, как мы видим в каждом
Лесу, иль — перемирие, с оружьем
В руках. Война возьмет свое, и вы
Тогда займете пост, ведущий к высшим,
И, при моем влиянье, все пойдет
На лад. Я говорю о Бранденбурге.
С курфюрстом я хорош. В Богемских землях
Я, как и вы, чужой, а мы на самой
Границе их.
Ульрих
Вы видите по платью,
Что я — саксонец и служить обязан
Лишь государю моему. Но если
Я должен вашу отклонить любезность,
То с тем же чувством, что ее внушило.
6 Дж. Байрон, i. 2 161
Штраленгейм
Но это ж — лихоимство! Вы спасли
Мне жизнь, а не берете и процентов,
Чтобы мой долг возрос, пока под ним
Я не согнусь!
Ульрих
Вы скажете мне это,
Когда потребую уплаты.
Штраленгейм
Что ж...
Коль не угодно вам... Вы дворянин?
Ульрих.
Да: говорили родственники.
Штраленгейм
Видно
И по поступкам. Можно ваше имя
Узнать мне?
Ульрих
Ульрих.
Штраленгейм
А фамилья ваша?
Ульрих
Отвечу вам, ее достойным став.
Штраленгейм
(в сторону)
Австриец, верно; и в такое время
Тревожное нельзя ему хвастнуть
Фамилией здесь, на границе дикой,
Где ненавидят все его страну.
(Громко, к Фрицу и Иденштейну.)
Что ж, господа, как розыски?
Иденштейн
Довольно
Успешны, господин барон.
Штраленгейм
Так, значит,
Грабитель схвачен?
162
Иденштейн
Гм!.. Нельзя сказать.
Штраленгейм
Хоть заподозрен?
Иденштейн
О! На этот счет
Нехватки нет.
Штраленгейм
Кто ж вор?
Иденштейн
Вы сами разве
Не знаете?
Штраленгейм
Я? Я ведь спал.
Иденштейп
И я.
Как больше знать могу, чем ваша милость?
Штраленгейм
Болван1
Иденштейн
Уж если господин барон,
Ограбленный, назвать не может вора,
Как я, кого не грабили, могу
Его узнать? В толпе, сказать осмелюсь,
Вор выглядит точь-в-точь как все другие,
А то и поприглядней. Будь в суде он
Или в тюрьме, его узнает каждый
По выраженью, и ручаюсь,— будь он
Оправдан или осужден,— лицо
Изобличит его.
Штраленгейм
Ты, Фриц, скажи мне,
Что сделано, чтобы на след напасть?
Фриц
По правде, ваша милость,— мало: строим
Догадки.
I* 163
Штраленгейм
Позабыв ущерб (хотя он
Сейчас, я признаю, тяж ел), я вора
Хочу сыскать для общей пользы. Жулик,
Столь ловкий, что сумел скользнуть меж слуг
По светлым людным комнатам мне в спальню
И, чуть уснул я, унести дукаты,
Очистить может весь ваш округ.
Иденштейн
Верно,
Найди он тут, что грабить, ваша милость.
Ульрих
А что случилось?
Штраленгейм
Вы пришли к нам утром;
Что в эту ночь я обокраден был,
Вы не слыхали.
Ульрих
Кое-что я слышал,
Покуда шел по замку, но не знаю
Подробностей.
Штраленгейм
Да, дело очень странно.
Смотритель может сообщить вам факты.
Иденштейн
С восторгом! Видите...
Штраленгейм
(нетерпеливо)
Не помолчать ли,
Не уяснив, хотят ли слушать вас?
Иденштейн
Мы это уясним. Извольте видеть...
Штраленгейм
(вновь прерывая его и обращаясь к Ульриху)
Ну, коротко, уснул я в кресле; рядом
Ларец мой был с немалой суммой денег
164
(Побольше, чем приятно потерять,
Хотя б частично) ; некий ловкий парень
Сумел скользнуть меж слуг, моих и здешних,
И утащил сто золотых дукатов,
Которые желал бы я найти.
Вот все. Быть может, вы (я — слаб еще)
Дополните великую услугу
Вчерашпюю — другой, не столь большой,
Но важной все же: пособите этим
Ленивцам вялым вора отыскать?
Ульрих
Весьма охотно и без промедлепья.
(Иденштейну.)
За мной, мингерр!
Иденштейн
От прыти мало проку.
Ульрих
А от безделья вовсе пет. Идем,
Поговорим дорогой.
Иденштейн
Но...
Ульрих
Мне место
Покажете, а там отвечу.
Фриц
Сударь,
Я с вами, если мне велит их милость.
Штраленгейм
Иди и старого осла возьми.
Фриц
Есть!
Ульрих
Ну, оракул древний, разреши
Твои загадки!
(Уходит с Иденштейном и Фрицем.)
165
Штраленгейм
( один)

Смелый, быстрый мальчик,


Боец по виду, красотой — Геракл,
Готовый к подвигам. В спокойный миг
Не по годам задумчив лоб, но блеском
Взор отвечает взору... Залучить бы
Его к себе: такие мне нужны;
Ведь за наследство стоит побороться.
Я не боюсь борьбы, но не боятся
Ее и те, кто пожелают встать
Меж мной и целью... Внук, я слышал, храбр,
Но он исчез, по вздорному капризу,
Свои права на произвол судьбы
Покинув. Чудно! А его отец,
За кем годами я скользил ищейкой,
Не видя, но упорно чуя,— сбил
Меня со следа, но теперь он здесь,
Попался! Это — он. Все подтверждает,—
Все — равнодушные ответы слуг,
Не знающих, в чем суть моих расспросов;
Он сам, его манеры, срок и тайна
Его приезда; то, что мне сказал
Смотритель о его жене (которой
Я не видал), о гордом, чужестранном
Ее обличье; наша неприязнь
При первой встрече: так змея и лев
Взаимно отступают, втайне чуя
Себя врагами смертными, хоть вовсе
И не добычей. Да, с моей догадкой
Согласно все. Не избежать нам схватки.
Вот-вот приказ из Франкфурта придет,—
Разлив не помешал бы; но погода
Как будто обещает быстрый спад,—
И я в тюрьму его упрячу. Там уж
Узнают, кто и что он. Если ж я
Ошибся — не беда. Ведь кража эта
(Забыв потерю) кстати мне. Он бедеп
И, значит, подозрителен; безвестен —
И беззащитен. Нет улик? Да, верно:
Но чем докажет невиновность он?
Не будь он связан с видами моими,
Другое дело: я бы заподозрил
Скорей венгерца: что-то не по вкусу
166
Мне в нем; к тому же он один из всех,
Коль не считать смотрителя, и дворни,
И слуг моих, ко мне свободно в спальпю
Входил.
Входит Г а б о р .

Как поживаете, мой друг?


Габор
Как всякий, кто поужинать успел
И выспаться без липших притязании.
А ваша милость?

Штраленгейм
Спал, но поплатился:
Ночлег здесь дорог.
Габор
Я слыхал о краже;
Но это — мелочь для такой особы,
Как вы.
Штраленгейм
Ну, обокрали б вас — иная
Была бы речь.
Габор
Ни разу в жизни столько
Я не имел, и трудно мне судить.
Но я искал вас: все курьеры ваши
Вернулись; я их обогнал, обратно
Идя.
Штраленгейм
Вы? Почему?
Габор
Я на рассвете
Пошел взглянуть, не спала ли река:
Я ведь спешу; и все посланцы ваши,
Как я, застряли. Если нет надежды
На переправу, надо пред водою
Смириться,
167
Штраленгейм
Псы! Их всех бы в воду!.. Что ж
Они не попытались? Я велел ведь
Рискнуть!
Габор
Когда б, по вашему приказу,
Разъялся Одер (это Моисей
Проделал с Красным морем, что едва ли
Краснее было, чем поток свирепый),
Они б рискнули, может.
Штраленгейм
Сам взгляну я.
Лентяи! Негодяи! Им влетит!
(Уходит.)
Габор
(один)
Вот — знатный, самовластный феодал,
Последыш храбрых рыцарей, наследник
Preux chevaliers 1 былых и славных лет!
Вчера б он отдал все поместья (если
Имеет их) и все шестнадцать шашек
Герба (что подороже) за глоток,
За втяжку воздуха, в пузырь объемом,
Когда он булькал в пене, вырываясь
Из дверцы опрокинутой кареты,
Водой залитой,— а теперь громит он
Пяток бедняг, что также любят жить!
Он прав: смешно ценить им жизнь — игрушку
Его причуд. О мир! Какая ж ты
Поистине печальная забава!
(Уходит.)

СЦЕНА ВТОРАЯ
Комната Верпера в замке.
Входят И о з е ф и н а и У л ь р и х .

Иозефина
Поодаль стань и дай мне наглядеться!
Мой Ульрих! Мой любимый! О, возможно ль?
Двенадцать лет!
4 Доблестяых рыцарей (фр.).

168
Ульрих
Мать! Дорогая!
Иозефина
Да!
Мечта сбылась! Как он хорош! Прекрасней,
Чем я ждала! Прими же благодарность,
Господь, мою и слезы счастья. Это —
Твое деянье! В должную минуту
Явился он — как сын и как спаситель!
Ульрих
Коль эта радость ждет меня,— вдвойне
Я счастлив буду, сердцу облегчая
Долг давний долга — не любви (любовь
Всегда была в нем). Ах, прости! Не я
Повинен в затянувшейся разлуке!
Иозефина
Я знаю. Но и думать не могу я
О прежних бедах. Я не знаю, были ль
Они? Восторг мне память ослепил!
Сын мой!
Входит В е р н е р .

Вернер
Кто здесь? Опять чужие?
Иозефина
Нет!
Вглядись: что видишь?
Верпер
Юноша; впервые...
Ульрих
Спустя двенадцать долгих лет, отец!
Вернер
О, боже!
Иозефина
Он лишился чувств!
169
Вернер
Мне лучше...
Ульрих!
(Обнимает его.)
Ульрих
Отец мой! Зигендорф!
Вернер
Тсс, мальчик!
Услышат стены имя!
Ульрих
Что ж?
Вернер
Как что?
Но — после переговорим. Запомни:
Здесь — Вернером зовусь я. Дай мне вновь
Тебя обнять!.. Совсем такой, каким
И я мог быть — и не был... Иозефина!
Верь: не отцовской страстью ослеплен я;
Из тысячи юнцов прекрасных — сердцем
Себе его б избрал я сыном!
Ульрих
Все же
Меня вы не узнали.
Вернер
Да, увы!
В моей душе — такое, что велит
На всех людей глядеть мне, ожидая
При первом взгляде лишь дурного.
Ульрих
Мне
Служила память лучше: ничего я
Не позабыл и часто в залах замка
Роскошного (его не назову я:
Опасно, говорите вы ),— в поместье
Великолепном вашего отца,—
Глядел я на закат в горах Богемских
И плакал, видя: вновь затмился день
Для вас и для меня, а те же горы
Меж нами.., Но теперь их нет!
170
Вернер
Не знаю...
Тебе известно, что отец мой умер?
Ульрих
О, небо! Он таким был свежим старцем,
Когда ушел я; был как дуб,— согбенный,
Но не подвластный бурям, от которых
Кругом валилась поросль. Не прошло
Трех месяцев...
Вернер
Но почему ушел ты?
Иозефина
(обнимая Ульриха)
Что спрашивать? Не здесь ли он?
Вернер
Да, верно:
Родителей искал он. И нашел.
Но как! В каком ужасном положенье!
Ульрих
Наладим все. Мы закрепить должны
Свои права,— вернее, ваши: я
Все уступаю; если ж ваш отец
Главнейшие угодья мне оставил,
То во владенье я вступлю для формы;
Но, думаю, все завещал он вам.
Вернер
О Штраленгейме ты слыхал?
Ульрих
Вчера
Его я спас: он здесь.
Верпер
Змею, чье жало
Грозит нам всем, ты спас!
Ульрих
Не понимаю!
Что Штраленгейм для нас?
171
Вернер
Он все! Он ищет
Поместий наших,— родственник далекий
И враг ближайший.
Ульрих
Никогда о нем я
Не слышал. Правда, граф упоминал,
Что если б род пресекся наш, то некий
Есть родственник, кто смог бы взять наследство;
Но имени не называл... Но что же?
Права у нас бесспорны.
Вернер
Будь мы в Праге.
Но здесь он всемогущ. Силки расставил
Он твоему отцу, и лишь по счастью
В них не попал я, а не потому,
Что милостив он.
Ульрих
Вас он лично знает?
Вернер
Нет, но во мне меня он заподозрил,
О чем я догадался прошлой ночью.
И, может быть, еще я на свободе
Лишь потому, что не уверен он.
Ульрих
Боюсь, что вы к нему несправедливы
(Простите это слово): Штраленгейм —
Не то, что вы в нем видите, а если
И то — он дважды мне обязан: жизнь
Ему я спас, и он мне верит; здесь же
Ограблен он, больной и слабый путник,
И так как негодяя он не в силах
Сам отыскать, за это взялся я;
Поэтому я здесь. Но я, чужое
Ища добро, вдруг отыскал мое
Сокровище — отца и мать!
Вернер
( возбужденно )
Откуда
Ты научился слову «негодяй»?
172
Ульрих
Какой же титул больше впору вору?
Вернер
Кто научил тебя клеймом ужасным
Пятнать того, кого не знаешь ты?
Ульрих
Мне собственное чувство подсказало,
Что вора по дела *1 его зовут.
Вернер
Кто научил тебя, столь долгожданный
И найденный в недобрый час юнец,
Что сын мой вправе оскорблять меня?
Ульрих
Шла речь о воре; я не вижу связи
Меж ним и вамп.
Вернер
Есть такая связь!..
Вор — твой отец!
Иозефина
Сын мой! Не верь ему!..
И все ж...
(Голос ее прерывается.)
Ульрих
(вздрагивая и пристально глядя на Вернера, медленно)
И в этом признаетесь вы?
Вернер
Помедли, Ульрих, презирать отца,
Сумей сперва его деянье взвесить.
Ты юн, горяч, неопытен, воспитан
Средь роскоши; тебе ль измерить силу
Страстей, соблазны нищеты? Дождись
(Недолго ждать: беда быстра, как ночь),
Дождись, покуда сам, как я, увидишь
Погибшие надежды; вместо слуг
В твоей каморке — скорбь, и стыд, и голод —
Застольным гостем, и ночной подругой —
173
Отчаянье. Тогда лишь, не уснувши,
Встань и суди! И если день придет,
И ты змею увидишь, что свернулась
Вокруг всего, что дорого тебе,
И спит,— и меж тобой и счастьем — только
Ее клубок, и что она, чья цель —
Отнять твой титул, земли, жизнь, во власти
Твоей случайно, под покровом ночи;
И нож в твоих руках; и спит весь мир,
Как он, твой враг смертельный, сам как будто
Зовущий смерть (с ней сходен сон), и в ней
Твое спасенье,— восхвали творца,
Коль ты, как я, уйдешь, свершив лишь кражу
Ничтожную! Я — сделал так.
Ульрих
Но...
Вернер
(резко)
Слушай!
Несносен голос мне людской; едва я
Свой выношу (коль он еще людской).
Пойми: врага не знаешь ты; я — знаю.
Он низок, жаден, лжив. Отважный мальчик,
Ты не боишься за себя; но знай:
От ярости никто не охранен
И от коварства — мало. Штраленгейм,
Мой худший враг, здесь, в княжьем замке, спал
В покое княжьем, под моим кинжалом!
Миг, жест, удар — и он, и страхи все
Мои с лица земли исчезли б!.. Он
В моей был власти; мой кинжал был поднят;
Уйдя, я вновь в его руках... А ты?
Уверен ты, что он тебя не знает?
Что не завлек тебя, чтоб тут прикончить
Иль с нами заточить?
(Смолкает.)
Ульрих
Но дальше, дальше!
Вернер
На всех путях, под всеми именами
Всегда меня он знал, всегда травил;
174
Ну а тебя? Ты разве лучше знаешь
Людей? Он сети плел мне; на дорогах
Змей расплодил; юнцом я их топтал,
Лишь появившись, а теперь — толкнешь их,
И яду им подбавишь... Мог бы ты
Стерпеть такое?.. Ульрих, Ульрих! Есть
Безгрешные злодейства; есть соблазны,
Которых не унять, не отвратить!
Ульрих
(глядя сперва на него, потом на Иозефину)
О мама!
Вернер
Так! Я это знал. Ты выбрал.
Из нас — ее. Я сына и отца
Утратил разом. Я — один.
Ульрих
Постойте!
Вернер выбегает из комнаты.

Иозефина
(У льриху)
Нет, не ходи; дай буре в нем утихнуть;
Ты думаешь, я б не пошла за ним,
Будь польза в том ему?
Ульрих
Я повинуюсь,
Хоть неохотно. С неповиновенья
Я не начну.
Иозефина
О, знай: хороший он!
Не осуждай его за эти речи;
Верь мне, столь много с ним и для него
Страдавшей: это — оболочка духа,
Чья глубина хорошее хранит.
Ульрих
Все это, значит, правила отца?
Не матери моей?
175
Иозефина
Он сам не верит
Своим словам. Увы! Года страданий
Виной таких порывов.
Ульрих
Объясните:
В чем право Штраленгейма,— чтобы я
Мог, разобравшись в деле, с ним бороться
Или хотя б избавить вас от близкой
Опасности. Клянусь, я все исполню;
Но... если бы на несколько часов
Пришел я раньше!..
Иозефина
Если бы!., о, если б!..
Входят Г а б о р с И д е н ш т е й н о м и с л у г а .
Габор
( Ульриху)
Я вас искал, товарищ. Вот моя
Награда!
Ульрих
Я не понимаю.
Габор
К черту!
Жить столько лет и заслужить...
(Иденштейну.)
Когда бы
Не старость ваша и не глупость, я...
Иденштейн
На номощь! Ай! Не троньте! Я смотритель!
Габор
Тебе не окажу я чести — глотку
Твою от виселицы уберечь,
Сам придушив.
Иденштейп
Спасибо за отсрочку;
Но кой-кому она нужней, чем мне,
17(5
Ульрих
Что за постыдный спор,— скажите? или...
Габор
Вот суть: барона обокрали; этот
Почтенный господин меня изволил
Подозревать,— меня! — кого впервые
Вчера он увидал!
Иденштейн
Что ж ,— заподозрить
Моих знакомых? Знай, что у меня
Компания получше.
Габор
Скоро ты
Найдешь еще получше,— для людей
Последнюю: червей! Собака злая!..
(Хватает его.)
Ульрих
( вступаясь )
Нет, без насилья! Успокойтесь, Габор:
Он стар и безоружен.
Габор
(выпуская Иденштейна)
Верно: глупо
Беситься на глупцов, меня принявших
За жулика; мне это — в честь.
Ульрих
( Иденштейну )
Ну как?
Иденштейн
На помощь!
Ульрих
Я помог вам,
Иденштейн
Нет,— убейте
Его: вот помощь.

177
Габор
Я уже спокоен:
Живи.
Иденштейн
А вот тебе не жить, коль есть
Суды и судьи. Пусть барон решает.
Габор
А разве он твой оговор поддержит?
Иденштейн
А разве нет?
Габор
Ну, в следующий раз
Я не нагнусь его спасать; пусть гибнет.
Но вот он сам.
Входит Ш т р а л е н г е й м .

(Направляясь к нему.)
Я здесь, мой благородный
Барон.
Штраленгейм
Прекрасно.
Габор
Вам я нужен?
Штраленгейм
Мне?
Зачем?
Габор
Вы сами знать могли бы, если
Река вчера всей памяти из вас
Не вымыла. Но это вздор. Смотритель
Меня весьма прозрачно обвинил
В том, что у вас я совершил покражу^
Он сам придумал это или вы?
Штраленгейм
Я никого не обвинял.
178
Габор
Так, значит,
Оправдан я?
Штраленгейм
Не знаю я, кого
Мне обвинять, оправдывать и даже
Подозревать.
Габор
Но кой-кого могли бы
Изъять из подозрений. Ваши слуги
Мне оскорбленье нанесли, и я
У вас прошу: дать им урок — как должно
Служить вам; пусть они поищут вора
Среди себя. А если у меня
Есть обвинитель, пусть он будет столь же,
Как я, достоин. Я ведь равен вам.
Штраленгейм
Вы?!
Габор
Да, барон. А может быть, и выше,
Ведь я вам неизвестен. Но продолжим.
Я не ищу намеков и догадок,
Улик и оправданий; мне известно,
Что сделал я для вас,— и чем вы мне
Обязаны, и я бы ждал награды,
Не сам бы взял, будь я до денег жаден.
Я также зпаю, что, когда б я впрямь
Был вором, как меня считают, все же
Моя услуга помешала б вам
Меня пемедля гнать на смерть, иначе
Стыд стер бы краски с вашего герба.
Но это вздор. Я правого суда
У вас ищу для ваших слуг неправых,
Из ваших уст прошу разоблаченья
Их наглости; вот все, что незнакомцу
Должны вы сделать. Больше ничего
Не просит он, да и просить не думал!
Штраленгейм
Тон ваш — тон честпых.
179
Габор
К черту! Кто бы смел
В том усомниться, кроме подлецов?
Штраленгейм
Вы горячитесь.
Габор
Что ж, сосулькой стать
В дыханье слуг и господина?
Штраленгейм
Ульрих!
Он вам знаком; его нашел я с вами.
Габор
Вас мы в реке нашли, и жаль, что там
Не бросили!
Штраленгейм
Благодарю вас, сударь.
Габор
Польщен! Меня б сильней благодарили
Другие, предоставь я вас судьбе.
Штраленгейм
Вы, Ульрих, знаете его?
Габор
Не больше,
Чем вы, коль он за честь мою не встанет.
Ульрих
За вашу смелость я ручаюсь и,
Поскольку я успел узнать вас, также —
За честь.
Штраленгейм
Ну, мне довольно.
Габор
(иронически)
Очень мило!
Но чем же чары этого сужденья
Сильней моих?
180
Штраленгейм
Сказал я — «мне довольно»;
Здесь вовсе оправданья нет для вас.
Габор
Опять!.. Я заподозрен или нет?
Штраленгейм
Вы слишком наглы! Если почему-то
Вас все подозревают, то при чем
Здесь я? Довольны будьте, что вопроса
Не задаю — виновны вы иль нет?
Габор
Все это — болтовня, барон, увертки;
Вы знаете, что недомолвки ваши
Для всех кругом — суть утвержденья, взгляды —
Слова, а хмурость — приговор. Вы, властью
Владея, применить ее хотите
Ко мне; но — берегитесь: неизвестно,
Кого решили вы попрать!
Штраленгейм
Грозите?
Габор
Слабей, чем вы клевещете. Открытым
Предупрежденьем отвечаю я
На низкие намеки.
Штраленгейм
Я кой-чем
Обязан вам, как вы сказали; вижу,
Решили вы вознаградить себя.
Габор
Не вашим золотом.
Штраленгейм
Пустым нахальством.
( К слугам и Иденштейну.)
Его не мучьте больше, пусть идет он
Куда угодно. До свиданья, Ульрих.
Штраленгейм, Иденштейн и слуги уходят.

181
Габор
(порываясь вперед)
За ним я — и...

Ульрих
( останавливая его)
Ни шагу!
Габор
Кто удержит
Меня?
Ульрих
Рассудок ваш — через минуту
Раздумья.
Габор
Мне — снести обиду?
Ульрих
Чушь!
Всем нам сносить надменность высших,
высшим —
Терпеть причуды Сатаны, а низшим —
Его земных приказчиков. Я видел:
Напор стихий снесли вы, под которым
Тот шелковичный червь утратил шкурку.
И отступить пред горсткой колких слов?
Габор
Стерпеть, чтоб вором я прослыл? Пускай бы
Лесным бандитом — я бы снес: ведь это
Отважные ребята; но украсть
У спящего!..
Ульрих
Вы, значит! невиновны?
Габор
Я не ослышался? И вы?
Ульрих
Я задал
Простой вопрос.
182
Габор
Спроси меня судья,
Я бы ответил «нет»,— но вам — вот этим
Отвечу!
(Обнажает шпагу.)
Ульрих
(обнажая свою)
Всей душой готов.
Иозефина
На помощь!
Сюда! На помощь! Убивают! Боже!
(С криком выбегает.)
Ульрих и Габор бьются. Габор обезоружен в тот момент, когда
возвращается Ш т р а л е н г е й м .
И о з е ф и н а , И д е н ш т е й н и др.

Иозефина
О, слава богу! Спасся!
Штраленгейм
Кто?
Иозефина
Мой...
Ульрих
( прерывая ее строгим взглядом
и обращаясь к Штраленгейму)
Оба!
Вреда большого нет.
Штраленгейм
Но кто причиной?
Ульрих
Как будто вы, барон. Но, так как все
Уладилось, не беспокойтесь.— Габор!
Вот шпага ваша. Подымайте впредь
Ее — не на друзей.
(Последнее слово он выразительно отчеканивает,
понизив голос.)
183
Габор
Благодарю вас
Не так за жизнь, как за совет.
Штраленгейм
Пора
Покончить эти свары.
Габор
Кончим, Ульрих,
Недоброй мыслью вы меня задели
Больней, чем шпагой. Сталь в груди моей
Отрадней мне, чем подозренье в вашей.
Я снес наветы этого вельможи:
Тупая подозрительность и грубость —
Его наследье, всех земель бесспорней;
Но мы сочтемся. Вами ж — побежден я.
Я был безумцем, вздумав состязаться
С таким, как вы; я ж видел: вы умели
Преодолеть опасность посерьезней
Моей руки. Мы встретимся, быть может,
Но как друзья.
(Уходит.)
Штраленгейм
Терпенье истощилось!
Обида эта с прежним оскорбленьем,
С виновностью, быть может, стерла все,
Чем я ему обязан был за помощь
Хвалимую — при вашей несравнимой
Услуге. Ульрих, он не ранил вас?
Ульрих
Не оцарапал.
Штраленгейм
( Иденштейну )
Вы примите меры
К его аресту. Прочь былую мягкость!
Его — во Франкфурт, лишь вода спадет,
Отправить под конвоем.
Иденштейн
Гм... «к аресту».
Ему вернули шпагу, а ведь он,
184
Видать, владеет ею; он — военный,
Я — штатский.
Штраленгейм
Вы болван; не хватит разве
Тех двух десятков слуг, что здесь толкутся,
Чтоб дюжину таких схватить? — За ним!
Ульрих
Барон, прошу вас...
Штраленгейм
Слушаться мепя
Должны. Ни слова!
Иденштейн
Если так,— ну что ж!
Вассалы, марш! Я вас веду и должен
Держаться сзади. Мудрый вождь не будет
Победой рисковать, подставя лоб.
Прекрасная стратегия!
(Уходит со слугами.)
Штралепгейм
Вы, Ульрих,
Прошу поближе. Что за дама здесь?
Ах, узнаю: она — жена того
Проезжего, кто «Вернером» зовется.
Ульрих
Он — Вернер.
Штраленгейм
Да? — Где ваш супруг, мадам?
Иозефина
Кто ищет мужа моего?
Штраленгейм
Покуда —
Никто. Я с вами, Ульрих, с глазу па глаз
Поговорить хочу.
Ульрих
Пойдемте.
185
Иозефина
Нет;
Вы позже всех приехали, и здесь вы
Хозяин.
(Проходя мимо Ульриха, шепчет.)
Осторожней, Ульрих, помни:
В оплошном слове — гибель.
Ульрих
(Иозефине)
Не тревожьтесь.
Иозефипа уходит.

Штраленгейм
Я думаю, вам можно верить, Ульрих:
Вы мой спаситель, и внушает это
Бескрайнее доверье.
Ульрих
Г оворите.
Штраленгейм
По давним и таинственным причинам
(Подробней — после) этот человек
Стал вреден мне, стал роковым, быть может.
Ульрих
Кто? Габор, венгр?
Штраленгейм
Нет, этот псевдо-Вернер
Переодетый.
Ульрих
Быть того не может; он ведь
Беднее бедных; желтизна болезни
В его глазах гнездится впалых; он
Беспомощен.
Штраленгейм
Пусть; но не в этом дело.
Коль это — он (а в этом я уверен
По многим данным, здешним и другим),
186
То надо, раньше чем пройдет полсуток,
Арестовать его.
Ульрих
Но я при чем тут?
Штраленгейм
Во Франкфурт я послал (там губернатор —
Приятель мне, и я уполномочен
Приказом бранденбургского двора
Так действовать) — послал я за конвоем,
Но путь отрезан чертовым разливом,
И, кажется, надолго.
Ульрих
Он спадает.
Штраленгейм
Прекрасно.
Ульрих
Ну, а я при чем?
Штраленгейм
Ведь вы —
Спаситель мой, и вам не безразлично
То, что важнее жизни для меня,
Спасенной вами. Не сводите глаз
С него! Меня он избегает, зная,
Что я его узнал. О, стерегите
Его, как вепря дикого в ущелье;
Пусть он, как вепрь, погибнет под копьем!
Ульрих
Но почему?
Штраленгейм
Стоит он между мною
И редкостным наследством! Вот бы вам
Взглянуть! Но вы увидите.
Ульрих
Надеюсь,
187
Штраленгейм
В Богемии богаче нет именья;
Пожар войны минул его: оно —
Близ гордой Праги, так что меч и пламя
Едва его коснулись, и теперь,
Роскошное, оно вдвойне дороже,
Поскольку вся страна вокруг — пустыня.
Ульрих
Как точно описали вы.
Штраленгейм
Да, если б
Вам поглядеть, вы подтвердили б это;
Но так и будет.
Ульрих
Верю предсказанью.
Штраленгейм
Так требуйте с поместья и с меня
Себе награды: оба мы должны
Достойно оплатить услуги ваши
Мне и моим.
Ульрих
А тот бедняк больной,
Измученный скиталец,— он меж вами
И этим раем встал?
(В сторону.)
Как встал Адам
Меж сатаной и раем.
Штраленгейм
Да.
Ульрих
По праву?
Штраленгейм
Нет! Он за мотовство лишен наследства;
Он двадцать лет свой род позорил каждым
Своим поступком, главное — женитьбой
188
И жизнью средь мещан и торгашей,
Средь грязных плутней на жидовском рынке.
Ульрих
Так он женат?
Штраленгейм
Вы б матери такой
Стыдились; эту якобы жену
Видали вы?
Ульрих
А разве ей не муж он?
Штраленгейм
Не более чем вам отец; она
Дочь итальянца изгнанного; с нею
Любовь и бедность делит этот Вернер.
Ульрих
Они бездетны?
Шт р а л е н г е й м
Есть иль был ублюдок.
И дед (внучат безумно старцы любят)
Согрел им грудь свою, что холодела
В предчувствии могилы. Но чертенок
Мне не помеха на пути: исчез
Невесть куда; а если б и не так —
Права его ничтожны... Почему
Вы улыбнулись?
Ульрих
Вашим опасеньям.
Больной бедняк в руках у вас и мальчик
Сомнительных кровей — страшат вельможу!
Штраленгейм
Всего боишься, все стяжать стремясь.
Ульрих
Да, и па все идешь удачи ради.
Штраленгейм
Вы тронули важнейшую струну
В моей душе. Итак, вы — мой союзник?
189
Ульрих
Теперь уж поздно в этом сомневаться.
Штраленгейм
Но жалости пустой не поддавайтесь
(Наш парень с виду жалок) : негодяй он,
Способный обокрасть меня, как тот,
Кого подозревают,— если б только
Не жил он в дальней комнате, откуда
Нет хода в спальню. И, сказать по правде,
Я слишком верю в кровь, родную мне,
Чтоб допустить подобное паденье.
К тому же он — солдатом был, и смелым,
Хоть слишком пылким.
Ульрих
Вам, барон, известно
По опыту: солдат не станет грабить,
Не вышибив мозги; тогда уже
Не вор он, а наследник: мертвецу
Бесчувственному нечего терять,
И обокрасть его нельзя; добыча —
Наследство, и не больше.
Штраленгейм
Вы шутите?
Скажите же: могу я быть уверен,
Что глаз с него не спустите, меня
Осведомляя о любой попытке
Бежать или укрыться?
Ульрих
О, вы сами
Его не сторожили б так, как я;
Спокойны будьте.
Штраленгейм
Ну, тогда я буду
Навеки ваш.
Ульрих
Я в это верить рад.
Уходят.

1U0
АКТ ТРЕТИЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Комната в том же замке, из которой ведет потайной ход. Входят


В е р н е р и Габор.

Габор
Вам рассказал я все; коли дадите
Приют мне краткий — хорошо; а нет —
Пойду искать удачи.
Вернер
Сам столь жалкий,
Могу ль я дать убежище Беде?
Я сам его, как загнанный олень,
Ищу.
Габор
Или как лев, несущий рану
В прохладный грот. Вы, думаю, из тех,
Кто в миг погони может обратиться
И выпустить охотнику кишки.
Вернер
О!
Габор
Впрочем, я об этом не тревожусь:
Я сам такой. Дадите мне приют?
Как вы, гоним я, и, как вы, я беден
И опозорен...
Вернер
(резко)
Кто вам о позоре
Моем сказал?
Габор
Никто, мы с вами сходны
Лишь бедностью; я только мой позор
Имел в виду, и, говоря по правде,
Его и я не заслужил, как вы,
Вернер
Опять! Как я?
191
Габор
Как всякий честный малый.
Но что вам, к черту, нужно? В низкой краже
Меня ж вы не вините?
Вернер
Я? О нет!
Габор
Вот это честно! Юпый щеголь тот,
Смотритель тощий и барон-тупица —
Все заподозрили меня! Причина?
Одет я худо, никому не ведом;
А будь у нас в груди окошко Мома,
Моя душа его б раскрыла шире,
Чем их душа! Но пусть; вы беззащитны
И бедны более, чем я.
Вернер
Откуда
Вы знаете?
Габор
Вы правы. Я приюта
Просил у вас, бездомного. Отказ ваш —
Мне поделом. Но вы, постигший, видно,
Всю горечь жизни, знаете прекрасно:
Все золото Америки, которым
Бахвалился б испанец, не приманит
Того, кто знает истинную цену
И вес его,— за тем лишь исключеньем
(И здесь ясна мне власть его), когда
Оно не давит сердце нам кошмаром
Ночным.
Вернер
Что вы сказать хотите?
Габор
Только
То, что сказал; я выразился ясно.
Ни вы не вор, ни я; и двое честных
Должны помочь друг другу.
Вернер
Мир проклятый!

Габор
Таков и ад, к нам близкий, как твердят
Попы нам (а они уж это знают) ;
Я и держусь за этот мир: не сладко
Стать мучеником, получив притом
Плитой могильной титул вора. Я
У вас прошу ночлега лишь, а утром
Попробую голубкой полететь
Через потоп: вода спадет, быть может.
Вернер
Спадет? Надежда есть?
Габор
Уже к полудню
Спадала.
Вернер
О, мы спасены.
Габор
И вы
В опасности?
Вернер
Как все, кто беден.
Габор
Верно:
По опыту я знаю. Вы согласны
Мне облегчить мое несчастье?
Вернер
Бедность?
Габор
Нет, от такой болезни вы не лекарь.
Мою опасность. Ведь у вас есть кров,
А я без крова. Я ищу укрытья.
Вернер
Ну так; а то — откуда б мог я, нищий,
Взять денег?
Габор
Честно — трудно взять; хотя
Баронских вам я пожелал бы денег.

Дж. Байрон, т. 2 193


Вернер
Что за намек?
Габор
Намек?
Вернер
Известно вам,
Кто перед вами?
Габор
Нет; я не привык
Разузнавать.
За дверью шум.

О, слышите? Идут!
Вернер
Кто?
Габор
Да смотритель со своею сворой!
Я бы их встретил, но пелепо ждать
От рук подобных правосудья. Где же
Укрыться,— укажите место! Я
Клянусь вам: невиновен я! Что, если б
Так было с вами?
Вернер
(в сторону)
Боже правый! Здесь —
Твой ад, не там\ Или уже я — прах?
Габор
Вы тронуты, я вижу; это славно
Рисует вас; вовеки благодарен
Я буду вам.
Вернер
Вы пе шпион барона?
Габор
Я? Нет! Да если бы и был,— зачем
Следить за вами? Впрочем, оп о вас
Расспрашивал и этим — подозренье
194
Внушить бы мог. Но знаете вы сами,
В чем дело тут. Я — враг барона злейший·
Вернер
Вы?
Габор
Да! Он отплатил мне за услугу
Так, что я стал ему врагом. Коль вы
Ему не друг, то помогите мне.
Вернер
Идет,
Габор
Но как?
В е р не*р
( показывая на стенную панель)
Тут скрытая пружина;
Ее нашел я (помните!) случайно
И пользовался только для спасенья.
Габор
Откройте же, чтоб спасся я.
Вернер
Там лаз
Нашел я; он внутри стены змеится
(Столь толстой, что проход вмещает в кладке,
Ни прочности, ни вида не утратив) ;
Куда средь темных ниш и крипт ведет он —
Не знаю; вы далёко не ходите;
Даете слово?
Габор
Незачем; в потемках
Как я найду дорогу в лабиринте,
В изгибах варварской стены?
Вернер
Да, да;
Но все ж ,— кто может знать, куда ведет он?
Не знаю я (заметьте),— ну а если
Он приведет вас в комнату врага?
195
Ведь тайники тевтонских предков наших
Престранно замышлялись; вся постройка
Не так предохраняла от стихий,
Как от соседей. Не ходите дальше
Двух первых поворотов; а не то
(Хоть сам я не ходил) я не ручаюсь,
Куда вы попадете.
Габор
Не пойду.
Безмерно благодарен.
Вернер
Изнутри
Найти пружину легче. Чтоб вернуться,
Слегка нажмите.
Габор
Я иду. Прощайте.
(Уходит в потайную дверь.)
Вернер
Что сделал я? Увы! что раньше сделал,
Коль так боюсь? Пусть искупленьем будет
То, что спасаю человека я,
Чьей гибелью, быть может, я бы спасся.
Идут! Искать того, кто здесь, пред ними!
Входят И д е п ш т е й н и др.

Иденштейн
Не здесь он? Значит, ускользнул сквозь стекла
Готические — с благостной поддержкой
Святых, написанных на желто-алых
Витражах, где закат горит восходом
На бородах жемчужных, на пурпурных
Крестах, на золотых жезлах, па копьях
Скрещенных, на мечах, кольчугах, шлемах,
Шлыках — на фантастическом убранстве
Готических окошек, затемненных
Толпою рыцарей и чернецов,
Чьи облики и слава вручены
Стекляшкам, хрупким под напором ветра,
Как жизнь и слава вообще... Исчез он.
196
Вернер
Кого вы ищете?
Иденштейн
Мерзавца.
Вернер
Что же
Так далеко ходить вам?
Иденштейн
Нужен нам
Тот, кто барона обокрал.
Вернер
Вам точно
Известен вор?
Идопштейн
Как то, что вы стоите
Здесь. Где ж он?
Вернер
Кто?
Иденштейн
Да тот, кого мы ищем.
Вернер
Его здесь нет.
Иденштейн
Но он до этих комнат
Прослежен. С ним вы не в союзе? Или
Вы черный маг?
Вернер
Я — действую открыто,
Для многих в этом — колдовство.
Иденштейн
Возможно,
Я предложу вам парочку вопросов
Потом; теперь же надо нам другого
Искать.
197
Вернер
Вам лучше приступить к допросу
Теперь: потом я, может быть, не буду
Столь терпелив.
Иденштейн
Я рад бы знать, по правде:
Не вас ли ищет Штраленгейм?
Вернер
Наглец!
Не вы ль сказали, что здесь пет его?
Иденштейн
Да, одного. Но есть второй; барон
Его ретивей травит и, пожалуй,
Прибегнет вскоре к власти посильпей,
Чем собственная. Ну, идем, ребята;
Ошиблись мы.
Иденштейн и слуги уходят.

Вернер
( один)
В такой тупик я загнан
Судьбою черной! Низкий мой поступок
Мне меньше повредил, чем воздержанье
От худшего злодейства... Прочь из сердца,
Вертлявый дьявол! Слишком поздно. Кровью
Уж не помочь!
Входит У л ь р и х .

Ульрих
Я вас ищу, отец.
Вернер
А не опасно это?
Ульрих
Нет; барон
Не знает наших связей; больше: мне он
За вами поручил шпионить, веря,
Что с ним я всей душой.
193
В ернер
Боюсь, что он
Расставил сети нам обоим, чтобы
С отцом поймать и сына.
Ульрих
Что нам медлить
Пред каждым мелким страхом, спотыкаться
О все сомненья, на пути как терп
Встающие? Нам прорываться надо,
Хоть нагишом, подобно батраку,
Кто волчий шаг заслышал в той же чаще,
Где, ради хлеба, рубит он дрова.
Сеть— для дроздов, не для орлов; над нею
Мы пролетим иль разорвем ее.
Вернер
Как?
Ульрих
Догадайтесь.
Вернер
Не могу.
Ульрих
Как странно!
Вам эта мысль в ту ночь не приходила?
Вернер
Не понимаю.
Ульрих
Значит, не понять нам
Друг друга... Переменим разговор.
Вернер
А не продолжим? Дело ведь о нашем
Спасенье.
Ульрих
Да; вы правы, поправляя:
Вопрос теперь яснее мне, и я
Все положенье вижу всесторонне.
Вода спадает; несколько часов —
И явятся из Франкфурта ищейки;
190
Вас — в цепи или хуже, а меня
В ублюдках утвердят, чтобы очистить
Барону путь.
Вернер
Но как же нам спастись?
Я ускользнуть мечтал на эти деньги
Проклятые; теперь же вынуть их
Я не могу, глядеть на них не смею!
Мне кажется, что не клеймо казны
На них, а надпись о моем паденье;
Что не король на них, а я,— и змеи
Клубятся вкруг висков, шипя любому
Глядящему: «вот вор!»
Ульрих
Вы их покуда
В ход не пускайте и возьмите это
Кольцо.
(Дает Вернеру драгоценный перстеньJ
Вернер
Алмаз! Отцовский!
Ульрих
А теперь
Он, значит, ваш. Вам за него смотритель
Даст лошадей и старую карету,
Чтоб на рассвете матушка и вы
Могли уехать.
Вернер
И тебя покинуть
В опасности, едва найдя?
Ульрих
Не бойтесь.
Опасно было б нам уехать вместе:
Тут несомненной стала б наша связь.
Путь прервала вода лишь между замком
И Франкфуртом, и это нам на пользу;
В Богемию ж дорога проходима,
Хотя трудна; но ведь погоне тоже
Придется трудно, если вы ее
На несколько часов опередите.
А переход границы вас спасет.
200
Вернер
Мой благородный мальчик!
Ульрих
Тише, тише!
Восторги будут в замке Зигендорфов!
Вы деньги спрячьте; дайте Иденштейну
(Его насквозь я вижу) лишь кольцо.
Здесь выгода двойная: у барона
Исчезли деньги,— значит, перстень — ваш,
И, значит, вас не заподозрят в краже:
Ведь за него вы больше получили б,
Чем утерял, заснув, барон. Но только
Не будьте с Иденштейном ни надменны,
Ни робки — и найдете в нем слугу.
Вернер
Я все советы выполню.
Ульрих
Я мог бы
Вас от хлопот избавить, но тогда
Поймут, что я — за вас; а, продавая
Для вас кольцо,— открою все, боюсь.
Вернер
Былые муки ты стираешь, ангел-
Хранитель мой! Но что ты будешь делать
Один?
Ульрих
Барон о нашей кровной связи
И обо мне не знает ничего.
Я день-другой с ним проведу — развеять
Все подозренья, а потом — к отцу.
Вернер
И навсегда!
Ульрих
Кто знает? Но, конечно,
Мы встретимся.
Вернер
Мой мальчик! Друг мой! Сын мой
Единственный! Заступник мой последний!
Не ненавидь отца!
201
Ульрих
Отца?!
Вернер
Меня ведь
Отец мой ненавидел; что ж не сын?
Ульрих
Он вас не знал; я — знаю.
Вернер
Скорпионы
В твоих словах! Меня ты знаешь? В этой
Личине я — не я. Но скоро стану
(Не ненавидь меня) самим собой.
Ульрих
Я буду ждать. И верьте: все, что сып
Отцу обязан сделать, я исполню.
Вернер
Я вижу это, чувствую. Но также —
Твое презренье.
Ульрих
Но за что?
Вернер
Опять мне
Перед тобою унижаться?
Ульрих
Нет!
Я понял вас и грех ваш; но — оставим;
А если и поговорим, то после.
Ошибкой вашей затруднили вы
Ту скрытую войну со Штраленгеймом,
Которую повел наш род. Должны мы
О том лишь думать, как его сломить.
Один ваш путь я указал.
Вернер
Вернейший!
И я пойду им, как пойду за сыном,
202
Кто и себя вручил мне, и спасенье
В один лишь день!
Ульрих
Спасетесь вы, и это —
Немало. Но не может ли явиться
В Богемию наш враг и наше право,
Хоть земли мы займем, поколебать?
Вернер
Конечно — да, при нашем положенье,
Хоть первый завладевший, как всегда,
Сильней. К тому же близость крови...
Ульрих
Крови!
Двусмысленное слово! В жилах кровь —
Не то, что пролитая; так бывает
У кровных родичей, когда, как братья
Фиванские, они враждуют: если
Часть крови нечиста — немного унций
Прольют и тем очистят остальное.
Вернер
Не понимаю.
Ульрих
Да? а ведь могли бы.
Возможно... Но оставим. Приготовьтесь:
Вам с матушкой уехать нынче ж ночью...
Идет смотритель; шевельните душу
Продажную ему кольцом; оно
Свинцом пойдет на дно и грязь и тину
Подымет в липкой глубине; зато
Корабль наш легче проскользнет вдоль мелей.
С богатым грузом сняться надо в срок!
Спешу. Прощайте. Дайте руку мне,
Отец!
Вернер
Дай обниму!
Ульрих
Увидеть могут.
Покуда сдержим наши чувства. Будьте
Со мной суровы, как с врагом.
203
Be p u e p
Проклятье
Тому, кто душит в нашем сердце чувства
Чистейшие, к тому же в час такой!
Ульрих
Что ж, проклинайте: так вам будет легче.
Вот наш смотритель.
Входит И д е н ш т е й н .
Ну, герр Иденштейп,
Как розыск ваш? Поймали негодяя?
Иденштейн
Признаться, нет!
Ульрих
Ну что ж! Других здесь вдоволь.
В другой раз вам, быть может, повезет.
А где барон?
Иденштейн
К себе ушел; да, кстати,
Он, с истинно вельможным нетерпеньем,
О вас справлялся.
Ульрих
Любит ваша знать,
Чтоб ей мгновенно отвечали, точно
Скакун на шпору. Хорошо, что кони
Есть у нее; не то, боюсь, она
Людей бы запрягала, как с царями
Рамзее когда-то поступал.
Иденштейп
А кто он?
Ульрих
Богема древний, царственный цыган.
Иденштейн
Богема и цыгап — одно и то же;
Так он — цыганом был?
Ульрих
Я так слыхал;
Ну, мне пора. Я ваш слуга, смотритель,
204
И, Вернер
( пренебрежительно ),
если это ваше имя,—
Слуга ваш также.
(Уходит.)
Иденштейн
Превосходный малый,
Учтивый, складно говорящий! Скромно
Ведет себя и — видели? — как тонко
Дозирует почтенье!
Вернер
Да, я видел
И одобряю такт его — и ваш.
Иденштейн
Прекраспо! Вам известно, вижу, кто вы;
Но я не знаю, знаю ль это я.
Вернер
(показывая ему кольцо)
Не просветит вас эта штучка?
Иденштейн
Перстень!
О!
Вернер
Станет вашим он, по при условье...
Иденштейн
Моим! Условье?
Вернер
За тройную цену
Его потом я выкуплю: кольцо —
Фамильное.
Иденштейн
Фамильное! У вас!
А камень! Дух занялся!
Вернер
Сверх того
Возможность вы должны мне дать — с рассветом
Уехать.
205
Иденштейн
Камень — настоящий? Дайте;
Брильянт! И чудный!
Вернер
Вам я доверяюсь;
Вы догадались, думаю, что я
Знатнее, чем кажусь.
Иденштейн
Не догадался;
Но, видно, так: кольцо — вернейший признак
Высокой крови!
Вернер
Должен я отсюда
Уехать тайно: есть причины.
Иденштейн
Значит,
Вы — тот, за кем следит барон?
Вернер
О нет;
Но если нас отождествят, то выйдут
Большие затрудненья — для меня
И для барона; ясно, что хочу я
Избегнуть этой путаницы.
Иденштейн
Тот вы
Или не тот, мне дела нет. К тому же
И половины я не получу
От скареда барона, кто готов
Весь край вскопать за горсточку дукатов,
А о награде ни гугу. А перстень!..
Позвольте глянуть...
Вернер
Можете; под утро
Он будет ваш.
Иденштейн
О м и л ы й мой сверкунчик!
Ты — более чем философский камень,
Ведь Мудрости пробирный камень ты!
206
Глаз яркий Недр! Полярная звезда
Всех душ; магнитный полюс* все сердца,
Как трепетные стрелки, притянувший;
Дух пламенный Земли! Горя в короне,
Ты большее внушаешь преклоненье, —
Чем сам монарх, кто, с головною болью,
Потеет под венцом,— как миллионы
Исходят кровью, чтоб он мог сиять!
И — мой ты? Сам я маленьким как будто
Стал королем, алхимиком счастливым,
Мудрейшим магом, подчинившим черта,
Души не запродав! — Идемте, Вернер,
Иль как там?
Вернер
Вернер; подлинное имя
Повыше, вы узнаете потом.
Иденштейн
Тебе я верю. Ты, в твоих отрепьях,—
Дух, о котором я мечтал! Идем;
Я твой слуга. Пускай разлив,— ты будешь
Свободней ветра; прочь отсюда! Ты
Увидишь, что я честен (ах, твой перстень!)
И дам тебе такие средства бегства,
Что, будь улиткой ты, тебя и птицам
Не обогнать! — Дай мне взглянуть опять!
Молочный брат мой, гамбургский торговец,
Толк в самоцветах знает. Сколько в нем
Каратов будет? — Ну, идем, мой Вернер;
Тебе я крылья дам...
Уходят.

СЦЕПА ВТОРАЯ
Комната Штраленгейма.
Ш т р а л е н г е й м и Фр и ц.

Фриц
Готово, мой барон.
Штраленгейм
Ко сну не клонит,
Но надо лечь. Найду ль покой? Гнетет
Мне душу что-то — тяжкое для бденья,
207
Вертлявое для сна. Застлало душу
Как будто тучей: застит луч, а ливнем
Не разразится, и висит завесой
Меж небом и землей, как зависть между
Людьми, как вечный сумрак,— Лягу я
В постель.
Фриц
Надеюсь, вы уснете.
Штраленгейм
Рад бы,
Но и боюсь.
Фриц
Чего же?
Штраленгейм
Я не знаю,
И тем сильней боюсь, чем непонятней
Причина. Впрочем,— вздор! — Переменили
Замки в дверях, как приказал я? Это
Необходимо, если вспомнить то,
Что было прошлой ночью.
Фриц
Ваш приказ
Исполнен; сам я наблюдал и этот
Саксонец молодой, что спас вам жизнь;
Его, как будто, Ульрихом зовут.
Штраленгейм
«Как будто»! Раб надменный! Что же — память
Не мог напрячь ты, что должна б гордиться
И быть счастливой, сохраняя имя
Того, кем был спасен твой господин?
Твой долг— твердить его как литанию!
Пошел! «Как будто»! Позабыл, как сам
Стоял, вопя, на берегу, весь мокрый,
Когда я погибал, а он — в ревущий
Поток нырнул и вытащил меня,—
Хвала ему, презренье вам! «Как будто»!
Едва припомнил!.. Слов не стоит тратить!..
Студай. Разбудишь рано.
208
Фрпц
Доброй ночи.
Надеюсь, ваша милость отдохнет
И встанет свеж и милостив!..
Занавес опускается.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ
Потайной ход.

Габор
(один)
Четыре,
Пять, шесть часов я счел, как часовой
На аванпостах, в звоне вечно скорбном...
Обманный голос времени! Звоня
В день праздника, он убавляет радость
Ударом каждым; похоронным звоном
На свадьбе оп звучит, и с каждым звуком
Одной надеждой меньше: безвоскресно
Хоронит он в могиле Обладанья
Любовь. Когда же стонет он над гробом
Зажившихся родителей,— он трижды
Ласкает слух детей...
Темно; озяб я;
Изранил пальцы; счет шагам утратил;
Лбом стукался раз пятьдесят о балки;
Мышей летучих распугал и крыс,—
Так что проклятый топот их и крыльев
Трескучий вихрь едва ль не оглушили
Меня.— О! Свет! Далекий (если можно
Во тьме измерить расстояпье) ; светит
Как будто в щель или глазок замочный.
В ту сторопу нельзя мне. Но — пойду,
Из любопытства. Свет в такой берлоге —
Событие. Но, боже, пе введи
Меня в соблазн; а коль не так, позволь мне
Его избегнуть или победить!..
Сияет!.. Будь звезда Денницы это
Или он сам в ее лучах, сдержаться
Я не могу.— Полегче! осторожней!
Здесь выступ,— так,— ах, нет,— сюда. Он ближе.
Здесь темный угол,— так,— благополучно.
Передохну... Быть может, попаду я
209
В опасность хуже той, что я избег;
Что ж, не впервой; а новая опасность
Как новая любовница — магнитом
К себе влечет. Занятно. Будь что будет:
Со мной кинжал; он, в крайности, поможет.
Гори же, светик! Ты — мой ignis fatuus! 1
Мой огонек, летучий, но недвижный.
Так! Он призыв мой слышит — и не гаснет...
Занавес опускается.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Сад.
Входит В е р н е р .

Верпер
Не мог уснуть. Час близок; все в порядке.
Был верен слову Иденштейн; коляска
Ждет нас на выезде из городка
Вблизи опушки. Звезды постепенно
Бледнеют. Я в последний раз гляжу
На эти стены страшные. Вовеки
Их не забыть мне! Нищим я сюда
Пришел, по честным; покидаю ж их
С пятном; пусть не на имени — на сердце.
Там червь бессмертный; он грызет; его
Великолепье всех поместий наших,
Права на самовластье Зигендорфов
На миг не усыпят!.. Вернуть я должен
Похищенное,— это облегчит
Мне душу хоть немного. Да, но — как,
Чтоб не было разоблаченья? Все же —
Я должен. В первый же спокойный час
Подумаю о способе. В бесчестье
Я брошен был безумьем нищеты;
Раскаяньем — сотру позор. Не надо,
Чтоб на душе лежала хоть бы тень
От Ш траленгейма,— пусть отнять хотел отт
Всё — земли, волю, жизнь мою!.. Возможно,
Сейчас он как ребенок спит за пышной
Завесою, на шелковых подушках,
Как и тогда... Но что за шум? Опять!

1 Путеводный огонек (лат.).

210
Как будто ветка хрустнула... с террасы
Упали камни...
С террасы спрыгивает У л ь р и х .
Ульрих! Трижды рад я
Тебе сейчас! Как добрый сып...
Ульрих
Ни с места!
Ответьте прежде...
Верпер
Как ты смотришь!
Ульрих
Вижу
Здесь я отца или..,
Верпер
Кого?
Ульрих
Убийцу?
Вернер
Безумье или наглость?
Ульрих
Отвечайте!
Во имя жизпи вашей иль моей!
Вернер
На что ответить?
Ульрих
Вы или не вы
Убийца Штраленгейма?
Вернер
Я ничьим
Убийцей не был никогда.— В чем дело?
Ульрих
Вы этой ночью ходом потайным
Не пользовались? Не входили снова
К барону в спальню? И...
( Замолкает.)
211
Вернер
Я жду.
Ульрих
Не вашей
Рукой убит оп?
Вернер
Боже правый!
Ульрих
Значит,
Невинны вы! Отец мой, вы невинны!
Ко мне в объятья! Да, ваш тон, ваш взор...
Да, вы невинны!.. Но... скажите это!
Вернер
Коль эта мысль в моем уме иль сердце
Когда-нибудь рождалась и обратно
Ее в геенну я не гнал, откуда
Она на миг вползала в раздраженный
Мой дух,— пусть небо для моих надежд
И глаз навек закроется!
Ульрих
И все же
Бароп убит.
Вернер
Ужасно! Мерзость, низость!
Но я при чем?
Ульрих
Засовы целы все;
Следов насилья нету,— лишь на трупе.
Уж подняла тревогу часть лакеев,
Но нет нигде смотрителя, и я
Сам взялся вызвать полицейских. Ясно,
Что в комнату проникли тайным ходом.
Естественно... простите мне!
Вернер
Мой мальчик!
Какая туча несказанных бед
По воле рока черного сгустилась
Над нами!
212
Ульрих
Предо мной вы оправдались.
Но люди оправдают ли? А суд?
Немедленно бежать вам надо.
Вернер
Нет!
Лицом к лицу! И кто меня посмеет
Подозревать?
Ульрих
У вас никто ведь не был?
Ни гость, пи посетитель? Ни души
(Мать пе считая) пе было вокруг?
Вернер
Ах! Венгр!
Ульрих
Но он уехал. На закате
Исчез оп,
Вернер
Нет; я скрыл его в том ходе
Проклятом!
Ульрих
Там его найду я.
(Хочет идти.)
Вернер
Поздно
Он до меня ушел из замка. Лаз
Нашел открытым я и также дверь
Из комнаты; как видно, улучил он
Благоприятный миг и ускользнул
От Иденштейновых крючков, за ним
Гонявшихся весь вечер.
Ульрих
Вы закрыли
Проход?
Вернер
Закрыл,— дрожа перед бедой,
Едва избегнутой, и негодуя
213
На глупую небрежность: так рискнуть
Убежищем того, кто дал ему
Убежище!
Ульрих
И вы закрыли, точно?
Вернер
Ну да!
Ульрих
Прекрасно. Только было б лучше
Не превращать проход в нору...
(Умолкает.)
Вернер
Воров
Ты думаешь! Что ж, я снесу: достоин.
,
Но...
Ульрих
Нет, отец, пе будем; надо нам
Не мелкие грехи судить, а думать,
Как отвратить последствия злодейства.
К чему вы скрыли венгра?
Вернер
Не откажешь!
Мой враг его травил; моим позором
Его клеймили; я его бедою
Спасался; он на краткий срок просил
Приюта у меня, кто был причиной
Его гоненья! Волка бы не мог я
В подобпых обстоятельствах прогнать!
Ульрих
Как волк он вам и отплатил. Но поздно
Тут рассуждать. Вам нужно до рассвета
Уехать. Я ж останусь — проследить
Убийцу, коль удастся.
Верпер
Но, ведь если
Исчезну я, Молоху — подозренье
Внушу; останусь я — две будут жертвы:
Бежавший венгр, кто кажется виновным,
И...
214
УЛЬρ ΠX
«Кажется»? А кто ж иной мог быть?
Вернер
Не я, хотя во мне и усомнился
Ты — сын!
Ульрих
Л с беглецом все несомненно?
Верпер
Пойми: с тех пор как в бездну преступленья
(Хоть не такого) я упал и видел,
Что за меня страдает неповинный,—
Не знаю я: виновен ли виновный.
Ты сердцем чист; легко ты в правом гневе
По внешним данным судишь. Для тебя
Тот, кто в тенл Невинности,— преступен:
Тень — это тень!
Ульрих
Ну, если я таков,
Что ж люди, вас не знающие или
Вас гнавшие? Вам рисковать нельзя.
Вперед! Я все устрою. Иденштейн
Не двинется, себя и свой алмаз
Храня; к тому ж он — соучастник бегства;
К тому ж...
Вернер
Бежать! Связуя имена
Мои и венгра! И, как самый бедный,
Приняв клеймо убийцы!
Ульрих
Вздор! Оставьте]
Вам думать надо об отцовском замке,
О титуле,— столь долго и столь тщетно
Желанных... Имя! Безымянны вы,
Нося чужое.
Вернер
Так; но и его
Нельзя чертой запечатлеть кровавой
215
В людских сердцах, хотя бы здесь — в трущобе;
К тому ж начнут искать...

Ульрих
Все устраню я
Опасное. Что вы — сын Зигендорфа,
Никто пе знает. Если Идепштейн
Подозревает, пусть: одни догадки.
К тому ж он глуп; у глупости его
Своих довольно дел, чтобы не думать
О Вернере безвестном. А законы
(Коль в эту глушь они проникли) нынче
Заглушены войной Тридцатилетней:
Раздавлены иль силятся восстать
Пз праха — из-под каблуков солдатских.
А знатный Штраленгейм здесь только знатен,
Но безземелен и безвластен; с ним
Погибло все. Немногим удается
Продлить влиянье хоть бы на неделю
За погребеньем,— разве лишь родня
Из выгоды за то возьмется. Здесь же —
Не так; он умер одинок, безвестен;
В заброшенной, как этот край, могиле,
Герба лишенной, ляжет он,— и всё.
Найду убийцу — хорошо, а нет —
Никто не сыщет. Жирные холопы
Повоют, может быть, над гробом — так же,
Как выли над рекой, когда тонул он,—
Но пальцем, как тогда, не шевельнут.
В путь, в путь! Не возражайте мне. Глядите:
Почти померкли звезды; бледный блеск
Уже сереет в черных косах ночи.
Не возражайте — и простите мне
Настойчивость: я — сын ваш, столь давно
Потерянный, столь поздно обретенный.
Зовите мать и — в путь, бесшумно, быстро.
На мне — все остальное, и ручаюсь,
Что с вами все уладится, а это
Всего важней мне, мой первейший долг.
До встречи в замке Зигендорф, где знамя
Мы вновь подымем гордое! Об этом
Храните мысль, заботы ж — мне: я молод
И мне бороться легче. Поцелую
Еще раз мать — и помоги вам бог!
216
Вернер
Спасительный, но — честный ли совет?
Ульрих
Снасти отца — нет выше чести сыну!
Уходят.

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Готический зал в заике Зшчшдорф близ Праги.


Входят Э р и к и Г е н р и х , слуги графа.

Эрик
Да, лучшие настали времена,
И в старом замке новые владельцы,
И вновь пиры,— чего нам не хватало.
Генрих
Владельцев — да; и многие им рады,
Охочие до новизны, хотя
Ее причина — свежий гроб. А если
Речь о пирах, то старый Зигендорф
Вельможно был гостеприимен,— больше
Любых князей имперских.
Эрик
Д а,— тарелок
II кружек было вдоволь, это верно;
А вот потех веселых, без которых
Ни соль, ни соус не приправят мяса,
Нам скупо отпускали.
Генрих
Старый граф
Пирушек шумных не любил. А новый?
Эрик
Пока — приветлив он и щедр и всеми
Любим.
217
Генрих
Но он — лишь год владеет замком,
А первый год владенья есть лишь месяц
Медовый для владельца. Власть его
И прав его мы лишь потом узнаем.
Эрик
Дай бог, чтоб он таков, как есть, остался!
А сын его, граф Ульрих,— вот уж рыцарь!
Жаль, нет войны!
Генрих
Что так?
Эрик
Ты на него
Взгляни —- и сам поймешь.
Генрих
Он очень молод,
Силен, красив, как юный тигр.
Эрик
Сравненье
Неладное для верного вассала,
Генрих
Но правильное?
Эрик
Ж аль, что нет войны!.»
Граф Ульрих в залах так себя умеет
Держать: с достоинством, но не надменно;
А на охоте — кто ему подобен,
С копьем в руках, когда, клыками брюхо
Распарывая воющим собакам,
Вепрь убегает в чащу? Кто, как Ульрих,
Сидит в седле, мечом владеет, держит
Охотничьего сокола? На ком
Плюмаж пышнее зыблется?
Генрих
Ты прав.
Но не печалься. Если нет войны,
Граф — из таких, что сам ее устроит,
Уж если не устроил.
218
Эрик
Не пойму я!
Генрих
Граф Ульрих (ты не станешь отрицать)
Набрал в свою дружину не природных
Своих вассалов, а таких ребят...
Эрик
Каких?
Генрих
Каких щадит война (тебе
Столь милая) ; так мать порой балует
Детей-уродов.
Эрик
Чушь! Там — удальцы
Шелезнолицые, каких сам Тилли
Любил.
Генрих
А Тилли кто любил? Спроси
Об этом Магдебург. А Валленштейна?
Убрались оба...
Эрик
В гроб. А что за гробом,—
Не пам гадать.
Генрих
От своего покоя
Нам уделить они могли б немного:
Мир заключен, а вся страна кишит
Бог знает кем; приходят ночью, к утру
Их нет; всё грабят, и такой разрухи
Война не знала.
Эрик
А при чем граф Ульрих?
Генрих
Он мпогое бы мог предотвратить.
Сам говоришь, войну он любит; что же
Ее бандитам не объявит он?
219
Эрик
Ты б у него спросил.
Генрих
У льва спроси-ка,
Зачем он молока не пьет!
Эрик
Да вот оп
И сам.
Генрих
Ах, черт! Язык ты попридержишь?
Эрик
Что ж побледнел так?
Генрих
Ничего; но только —
Молчи.
Эрик
Смолчу, о чем ты здесь болтал.
Генрих
Я ж ничего всерьез не думал, просто —
Язык чесал; к тому ж граф Ульрих занят:
Он женится на Иде Штраленгейм,
Наследнице покойного барона,
И, кроткая, она смягчит, конечно,
Взращенную войной междоусобной
Во всех сердцах свирепость, и вдвойне —
У всех, рожденных в эти дни и кровыо
Крещенных, так сказать, и на коленях
Убийства вынянченных.— Но прошу:
Молчи об этом.
Входят У л ь р и х и Р о д о л ь ф .

С добрым утром, граф!


Ульрих
Привет, мой славный Генрих.— Для охоты
Все приготовил, Эрик?
220
Эрик
Гончих в лес
Послал я, и загонщики уже
Отправились; денек сулил удачу.
Созвать прикажет свиту ваша милость?
Коня какого оседлать?
Генрих
Гнедого,
Валыптейна.
Эрик
С понедельника, боюсь,
Не отдохнул он. Вот была охота!
Вы сами закололи четверых!
Ульрих
Да, верно, Эрик: я забыл. Тогда
Мне серого подайте, Ж ижку: он ведь
Пятнадцать дней стоит.
Эрик
Велю немедля
Седлать! А сколько вы с собой драбантов
Возьмете?
Ульрих
Их назначить должен Вейльбург,
Конюший наш.
Эрик уходит.
Родольф!
P o до л ь ф
Я здесь!
Ульрих
Ну, вести
Неважные...
Родольф показывает на Генриха.

Зачем торчишь тут, Генрих?


Генрих
Жду приказаний, граф.
221
Ульрих
Ступай к отцу;
Спеси поклон; спроси: пока я в замке.
Не нужно ли чего?
Гегтрих уходит.

Вблизи франконской
Границы — плохо с нашими друзьями,
И — слух идет — карательный отряд
Усилен. Мне спешить к ним надо,
Родольф
Лучше б
Известий точных выждать.
Ульрих
Я и сам
Так думал. И к тому ж все это очень
Моим мешает планам.
Родольф
Трудно будет
Вам перед графом оправдать отъезд.
Ульрих
Да, но у нас в имениях силезских
Кой-что неладно; вот и есть предлог
Уехать. А пока мы на охоте,
Ты вместе с Вольфом и его людьми
(Все восемьдесят) — в лес, по той дороге.,·
Ты знаешь ведь?
Родольф
О да, как знал в ту почь,
Когда...
Ульрих
Об этом после вспомним, дай лишь
Опять достичь успеха. Как приедешь,
Вручи письмо вот это Розенбергу.
(Дает ему письмо.)
И передай, что ваш отряд на помощь
Ему я шлю, в залог, что сам приеду,
Хоть это трудно мне теперь: отец
Побольше слуг иметь желает в замке
222
Ila время брачных празднеств и пиров,
Пока всю эту свадебную чушь
Не отзвоним!
Родольф
Я думал, фрейлейн Иду
Вы любите.
Ульрих
Конечпо. Но отсюда
Не следует, что в юпые года,
Столь буйные и краткие, свяжу я
Себя девичьим поясом, хотя бы
То был Венерин! Иду я люблю,
Как мы должны любить: одпу и сильно.
Родольф
И постоянпо?
Ульрих
Думаю. Не вижу
Другой любви.— Но некогда болтать
О чепухе любовной. Перед нами —
Великое! Спеши, спеши, Родольф!
Родольф
Когда вернусь я, баронессу Иду
Найду уже графиней Зигендорф?
Ульрих
Отец так хочет. Это неплохая
Политика: брак с отпрыском последним
Враждебной ветви разом укрепляет
Грядущее, прошедшее стерев.
Родольф
Прощайте.
Ульрих
Нет; нам лучше на охоту
Поехать вместе; ты от нас в лесу
Отделишься, как я сказал.
Родольф
Ну, есть.
Верпемся к теме. Поступил любезно
223
Отец ваш, пригласив из Кенигсберга
Сиротку-баронессу и как дочь
Ее приняв.
Ульрих
Да уж чего любезней!
Тем более что не в ладу оп был
С ее отцом.
Родольф
Барон от лихорадки
Погиб?
Ульрих
А мне откуда знать?
Родольф
Болтают,
Что умер как-то странно он, что даже
Не знают — где.
Ульрих
В какой-то деревушке
Саксонской иль силезской, на границе.
Родольф
Ни завещанья? ни предсмертной воли?
Ульрих
Я ж не нотариус и не священник;
Не знаю.
Родольф
Ах, а вот и фрейлейн Ида!
Входит И д а Ш т р а л е н г е й м .

Ульрих
Вы рано встали, милая кузина.
И да
Не слишком рано, милый Ульрих, если
Я вам не помешала.— Почему я
Для вас «кузина»?
224
Ульрих
( улыбаясь )
А не так?
И да
Пускай;
Но это слово не люблю я: холод
Какой-то в нем; как будто о родстве лишь
Вы думаете, лишь о крови.
Ульрих
( вздрогнув)
Крови?!
И да
Что ж ваша кровь отхлынула от щек?
Ульрих
Да?
Ида
Да.— Но нет: она опять волною
Лоб залила.
Ульрих
(овладевая собой)
Коль так, то, значит, ваше
Присутствие ее погнало к сердцу,
Что бьется лишь для вас, моя кузина!
И да
Опять «кузина»?
Ульрих
Ну, скажу — «сестра».
И да
Гораздо хуже! Если б пе в родстве
Мы с вами были!
Ульрих
(мрачно)
Если б так!
И да
О небо!
Вы б этого хотели?
Дж. Вайрон, т. 2 225
Ульрих
Дорогая!
Я вам лишь вторю.
И да
Ульрих,— нет! пе в этом
Я смысле говорила, да едва ль
И сознавала точный смысл. Но будь я
Сестрой, кузиной, чем хотите,— пусть
Вам буду я хоть чем-нибудь.
Ульрих
Всем! Всем
Вы будете!
И да
А вы уже и стали.
Но я могу и ждать.
Ульрих
О дорогая!
И да
Меня зовите Идой, вашей Идой;
Ничьей другой быть не хочу. И чьей бы
Мне быть с тех пор, как бедный мой отец...
(Умолкает.)
Ульрих
У вас есть мой, и сам я ваш.
И да
Ах, Ульрих,
Когда б отец мой видел это счастье!
Вот мне чего недостает!
Ульрих
Еще бы!
Ида
Друг друга полюбили б вы,— два смелых.
Оп холоден был с виду, был он горд
(Происхожденье!), но его суровость
В себе таила... Ах, когда б друг друга
Вы встретили! Будь у отца попутчик,
Подобный вам,— не умер бы оп так,
Один, без друга.
226
Ульрих
Кто сказал вам это?
И да
Что?
Ульрих
Что один он умер?
И да
Общий говор;
И слуги все исчезли; лихорадка
Была, должно быть, смертоносной, если
Скосила всех.
Ульрих
Раз были слуги там,
Он умер не один, не без призора.
И да
Увы! Что челядь у постели смертной,
Когда блуждает тусклый взор, напрасно
Ища любимых? Слух идет, он умер —
От лихорадки.
Ульрих
«Слух»? А от чего же?
Ида
Порой иное снится мне.
Ульрих
Спы лгут,
Ида
Нет, ясно вижу.
Ульрих
Где?
И да
Во сне! Лежит он,
Весь бледный и в крови, а рядом встал
Другой, с ножом.
Ульрих
Лицо второго — видно?
8* 227
Ида
Нет! Боже мой! А вам?
Ульрих
Что за вопрос?
И да
Вы смотрите, как будто увидали
Убийцу!
Ульрих
Ида! Это детский вздор!
Меня волненье ваше заразило...
Стыжусь, хотя все чувства с вами я
Привык делить. Дитя мое, довольно!
И да
«Дитя»! Вот мило! Мне пятнадцать лет!
Звук рога.

Родольф
Граф,— рог!
И да
(с раздражением, Родольфу)
Вы — эхо, что ли? И без вас
Услышит граф.
Родольф
Простите, баронесса.
И да
Нет, не прощу; прощенье заслужите
И помогите графа упросить
Не ездить на охоту.
Родольф
Вам пе нужно
Моей подмоги.
Ульрих
Отложить охоту
Я пе могу,
228
И да
Должны!
Ульрих
Я должен?
И да
Или
Мне вы не рыцарь! Не упрямьтесь, милый!
На этот раз, сегодня! День так хмур,
Л вы так бледны, точно нездоровы.
Ульрих
Вы шутите.
И да
Спросите у Родольфа.
Родольф
Да, граф, за эти несколько мипут
Вы больше изменились, чем за годы.
Ульрих
Ну, вздор. А если так, то свежий воздух
Меня взбодрит. Я — как хамелеон:
Лишь воздухом живу; а в залах замка
Средь ваших празднеств и пиров — мне душно;
Я — лесовик, и, чтоб дышать, нужпы мне
Стремнины гор; люблю я все, что любят
Орлы.
И да
Но не добычу их, надеюсь?
Ульрих
Лишь пожелайте мне, дружок, удачи,
И шесть голов кабаньих как трофей
Вам принесу.
И да
Вы все ж хотите ехать?
Ну нет! Идемте: я спою вам.
Ульрих
Ида,
Вы не жена солдату.
229
И да
И чудесно!
По-моему, войне — конец, и вам
Спокойно можно жить в поместьях ваших.
Входит В е р п е р , ныне — г р а ф З и г е н д о р ф .

Ульрих
Привет, отец! И жаль, что лишь приветом
Я ограничусь: слышали наш рог?
Вассалы ждут.
Зигендорф
И пусть.— Ты не забыл ли,
Что завтра в Праге праздник состоится
В честь мира? Ты способен так увлечься
Охотою, что к ночи не вернешься,
И так устанешь, что не сможешь завтра
Участвовать в процессии вельмож.
Ульрих
Но вы, отец, обоих нас чудеспо
Представите; я не люблю парадов.
Зигендорф
Нет, Ульрих, не годится, чтобы ты,
Один из нашей знатной молодежи...
И да
И самый благородный по маперам,
По виду!
Зигендорф
Верно, милое дитя,
Хоть слишком откровенно для девицы.
Но вспомни, Ульрих, что совсем недавно
Мы стали тем, кем быть должны. Поверь:
Отсутствие кого-либо из членов
Любой семьи (а нашей — вдвое) было б
Заметно в день такай. К тому же бога,
Вернувшего нам наше досгоянье
И в то же время миру мир, должны мы
Вдвойне благодарить: сперва за пашу
Страну, потом — за то, что здесь вкушаем
Его благодеяпья!
230
Ульрих
(в сторону)
Вот святоша!
(Громко.)
Я повинуюсь вам, отец.— Эй, Людвиг,
Вели вассалам разойтись.
Людвиг уходит.

И да
Ах, так?
Отца вы слушаетесь вмиг, а я
Часами вас молила бы напрасно!

Зигендорф
(с улыбкой)
Ко мне, надеюсь, милая бунтарка,
Ты не ревнуешь? Ты ему простила б
Непослушанье всем, лишь не тебе?
Не бойся: вскоре самой нежной властью
Над ним ты заручишься.
И да
Я б хотела
Теперь им править!
Зигендорф
Арфой правь: она
Тебя заждалась в комнатке графини;
От музыки отлыниваешь ты,—
Графиня жаловалась. Поспеши-ка!
И да
Иду; прощайте, милые родные.
Придете слушать, Ульрих?
Ульрих
Да, сейчас,
И да
Поверьте: арфа будет слаще рога;
Но точны будьте, как тона,— и я
Марш короля Густава вам сыграю,
231
Ульрих
А то — марш Тилли.
И да
Этакого зверя?
Да струны арфы воплем зазвучали б!
Нет, музыка чужда ему!.. Итак,
Скорее приходите: ваша мать
Вас очень хочет видеть.
(Уходит.)
Зигепдорф
Нужно, Ульрих,
С тобой поговорить мне с глазу на глаз.
Ульрих
Располагайте временем моим.
(Тихо, Родолъфу.)
Езжай, и сделай все, и поскорее
Ответ от Розенберга привези.
Родольф
Граф, поручений пет у вас? Я еду
Через границу.
Зигендорф
(вздрагивая)
А! Через какую?
Родольф
Силезскую; держу я путь...
(тихо, Ульриху)
...куда?
Ульрих
(тихо, Родолъфу)
Скажи, что в Гамбург.
(Тихо, самому себе.)
Думаю, что это
Словцо замком повиснет на дальнейших
Расспросах.
Родольф
(Зигендорфу)
...В Гамбург.
232
Зигендорф
(волнуясь)
В Гамбург! Нет, мне там
Не нужно ничего; мне этот город
Совсём чужой. Ну — помоги вам бог.
P o дольф
Прощайте, граф.
(Уходит.)
Зигендорф
Вот этот господин —
Один из тех двусмысленных знакомых,
О ком с тобой хотел я говорить,
Мой Ульрих.
Ульрих
Он — весьма высокой крови,
И род его — один из самых знатных
В Саксонии.
Зигендорф
Не о рожденье речь,—
О действиях. О нем дурные слухи.
Ульрих
О многих ведь злословят. Сам монарх —
Предмет придворных сплетен, клеветы
Последнего слуги, кто, награжденный,
Неблагодарным стал.
Зигендорф
Но о Родольфо,
Скажу открыто, говорят, что связан
Он с «черными бандитами» — грозою
Границ.
Ульрих
И вы могли поверить слухам?
Зигендорф
Д а,— в этом случае.
Ульрих
Сдается мне,
Что вы, во всяком случае, могли бы
233
Увидеть разницу меж обвиненьем
И приговором.
Зигендорф
Сын!.. Тебя я понял!..
Намек твой... Да, судьба меня такой
Покрыла паутиной, что, как муха
Несчастная, могу лишь биться в ней,
Но не порвать.— Остерегись, мой Ульрих!
Гляди, куда я приведен страстями;
Их — двадцать лет голодной нищеты
Не усмирили; двадцать тысяч лет
(На циферблате Мук идет минута
За год) — пе вычеркнут и не искупят
Мгновенного безумья и бесчестья!
Тебя отец остерегает, Ульрих;
Меня же мой не остерег,— и вот,
Чем стал я ,— видишь?
Ульрих
Вижу Зигендорфа,
Счастливого, любимого,— владельца
Поместий графских, чтимого средь равпых
И средь подвластных.
Зигендорф
Ах, но где же счастье,
Коль за тебя боюсь я? Где любовь,
Коль ты меня не любишь? Всем сердцам
Могу внушить я чувство, по одно —
Твое,— как лед!
Ульрих
Кто смеет думать это?
Зигендорф
Кто? Я! Я — вижу, чувствую; острее,
Чем враг, дерзнувший это молвить, мог бы
Клинок твой ощутить в груди. И рапа
Во мне всегда!
Ульрих
Ошиблись вы. Не склонен
Я к изъявленьям нежности. Но как же
Иначе, если мы двенадцать лет
В разлуке были?
*34
Зигендорф
Ну, а я в разлуке
Терзался не двенадцать лет? Но — бросим:
Увещеваньем нрава не смягчить.
Речь о другом. Прошу тебя подумать.
Что эти все гонцы блестящих звапий,
Но темных дел (темнейших! — если правда
Молва о них), с которыми ты близок,
Тебя ведут...
Ульрих
(нетерпеливо)
Меня? — Никто!
Зигендорф
Надеюсь,
Их не ведешь и ты... И я задумал,
Страшась опасностей, грозящих нраву
Горячему и юности твоей,
Тебя женить на Иде — и тем легче,
Что ты в нее влюблен как будто...
Ульрих
Я
Уже сказал, что повинуюсь вам;
Женюсь хоть на Гекате. Что ж еще
Сказать могу?
Зигендорф
И так сказал ты много!
Дивлюсьт что тыг в твои лета, с твоею
Кипучей кровью, пылким нравом, можешь
Быть столь холодным, столь беспечным в день,
В котором тлен иль цвет людского счастья
(Ведь плохо спится на подушке Славы,
Когда лицом к ней не прильнет Любовь).
Лукавый дух каким-то зовом властным
Тебя влечет невесть куда; слугу
В нем видишь ты, но сам ему ты служишь.
Не то ты просто бы сказал:. «Я Иду
Люблю и рад жениться» — или: «Нет,
Я не люблю и никакие силы
Земли и неба не сведут нас».— Так бы
Ответил я.
Ульрих
Вы ж — по любви женились.
235
Зигендорф
Да, и любовь меня одна хранила
В несчастиях.
Ульрих
Которых вы пе знали б,
Не полюбив.
Зигендорф
Опять — вразлад с патурой
И возрастом! Кто в двадцать лет ответит,
Как ты?
Ульрих
Но вы ж меня остерегали
Своим примером.
Зигендорф
Детские софизмы!..
Ну, словом: любишь Иду или нет?
Ульрих
Какая важность? Я ведь повинуюсь,—
Женюсь.
Зигендорф
Не важно — для тебя, согласеп;
Но для нее — вся в этом жизнь. Она
Прекрасна, молода и обожает
Тебя, и в ней —* все качества для счастья,
Для превращенья жизни в сладкий con,
Какой поэты описать не в силах,
И (если мудрость не в любви к добру)
Взяла бы философия в обмен
На мудрость! Но, даруя столько счастья,
Она хоть каплю взять его должна.
Нельзя разбить ей сердце для того,
Кто сам без сердца, иль увянуть розой,
Утратившей ту птицу, что казалась
Ей соловьем,— как в сказках говорится
Восточных. Ведь она...
Ульрих
Дочь Штраленгейма,
Дочь мертвого врага. Но я — женюсь,
23Ü
Хотя, по правде, я как раз теперь
От этого союза пе в восторге.
Зигендорф
Но ты ей мил.
Ульрих
И мне она. И, значит,
Подумать нужно дважды.
Зигендорф
Никогда
Любовь не думала!
Ульрих
Пора начать ей,
И снять повязку с глаз, и оглядеться,—
Не прыгать в темноте, как до сих пор.
Зигендорф
Но ты согласеп?
Ульрих
Да, как был.
Зигендорф
Назпачь
День свадьбы.
Ульрих
Но учтивость и обычай
Предоставляют выбор дня невесте.
Зигендорф
Я за нее ручаюсь.
Ульрих
Ну, а я
За женщин не ручаюсь. Что решил я,
То быть должно. Когда она ответит,—
Отвечу я.
Зигендорф
Но сделать предложенье
Ты должен.
237
Ульрих
Граф! Брак этот — ваше дело,
Так будьте сватом. Чтобы угодить вам,
Свое почтенье матери снесу я
Сейчас, а там и фрейлейн Ида. Что же
Еще вам нужно? Вы мне запретили
Мужских забав искать вне этих стен,—
Я повинуюсь. Стать вы мне велите
Угодником салонным,— подымать
Перчатки, шпильки, веера,— напевам
И музыке внимать,— ловить улыбки
И милый лепет,— в женские глаза
Глядеть, как бы на звезды, что послушно
Бледнеют на заре великой битвы
За власть над миром! Чем еще обязан
Сын и мужчина?
(Уходит.)
Зигендорф
(один)
Слишком много долга
И мало чувства! Он не той монетой
Мне платит! Да, капризная судьба
Мне не дала исполнить долг отцовский
До сей поры, но он обязан все же
Любить меня: я думал лишь о нем,
Его найти мечтал я со слезами...
И вот — нашел! Покорный, но холодный;
Почтительный ко мне, но равнодушный;
Таинственный, рассеянный, далекий,
Куда-то исчезающий (куда —
Неведомо) ; юнцам, средь нашей знати
Распутнейшим, приятель,— хоть по правде,
Ни разу он до грязных их забав
Не падал,— но меж ними — связь, какую
Нельзя понять: все чтут его, и просят
Его советов, и к нему теснятся,
Как бы к вождю. Со мной же скрытен оп,
Да как иначе, если... Ах, ужель,
Прокляв мепя, отец мой внука проклял?
Что, если венгр здесь близко,— ищет крови?
Или (возможно ль?) ты витаешь здесь,
Тень Штраленгейма, и за ним следишь,
За мной, кто — не убийца, но убийце
Дверь отпер? Все же грех не наш: тебя,
238
Врага, я пощадил себе на гибель;
Она спала, пояа ты спал, с тобою ж —
Проснулась! Я — лишь золота коснулся.
Проклятое! В руках лежишь, как яд!
Не смею тратить, выбросить не смею:
Таким путем вползло ко мне, что руки
Испачкаешь любые, как мои!
Чтоб искупить тебя, металл постыдный,
И смерть владельца, хоть не мной убит оп,
Не близкими,— я поступил, как будто
Я брат ему: я взял сиротку Иду
К себе и обласкал, как дочь...
Входит с л у г а .

Слуга
Аббат,
За кем вы посылали, ваша милость,
Пришел.
Входит п р и о р А л ь б е р т .

Приор
Мир замку этому п всем
Живущим здесь!
Зигендорф
Привет, святой отец!
Услышь, господь, молитву вашу: людям
Нужна она, а мне...
Приор
Вам первым быть
В молитвах наших: мопастырь наш создан
Руками ваших предков, чьи потомки
Его оберегали.
Зигендорф
Да, отец мой;
Как было, каждый день за нас молитесь
В сей мрачный век нечестия и крови,
Хотя Густав, схизматик-швед, убрался...
Приор
В обитель вечную еретиков,
Где бесконечный плач, и скорбь, и скрежет
239
Зубовный, и кровавых слез поток,
И червь бессмертный, огнь неугасимый!
Зигендорф
Да, мой отец! И, чтоб от этих мук
Избавить сына чистой пашей церкви,
Кто умер без ее святых напутствий,
В чистилище смягчающих мытарства
Души,— смиренный дар я приношу,
Чтоб за усопшего молились.
(Вручает золото, взятое у Штралепгейма.)
Приор
Граф,
Беру я эти деньги, чтоб отказом
Вас не задеть. Мы раздадим их нищим,
Но верьте: в наших мессах пе забудем
Умершего. В дарах обитель наша
Нужды не видит: предки ваши ей
Дарили вдоволь. Но во всем достойном
Мы подчиняться вам должны.— О ком
Служить мы будем мессы?
Зигендорф
(запинаясь)
Об... усопшем...
Приор
А имя?
Зигендорф
От погибели я душу
Хотел спасти,— не имя.
Приор
Вашей тайны
Я не искал. Мы молимся равно
О безымянных и о принцах.
Зигендорф
Тайна!
Я тайны не имею. Но усопший —
Он мог иметь и завещал... но нет:
Не завещал,— я жертвую всю сумму
Для целей благочестья,
240
II p n o p
To, что надо
Друзьям почившим.
Зигендорф
Но покойный не был
Мне другом; был врагом, смертельным, вечным!
Приор
Тем выше дар ваш! Жертва для спасенья
Души врага достойна тех, кто мог
Ему прощать при жизни.
Зигендорф
Не прощал я!
Его я ненавидел до конца,
И он меня. Он и теперь мне гадок,
Но...
Приор
Дивно! Проявленье чистой веры!
Вы душу ненавистную от мук
Спасти хотите состраданья ради
Евангельского — на свои же деньги!
Зигендорф
Отец мой, деньги не мои.
Приор
А чьи?
Опи ж ведь не завещапы,— сказали.
Зигендорф
Не важно — чьи. Но их владельцу пользы
В них нет,— лишь та, какую алтари
Способны дать. Отныне деньги — ваши,
Церковные.
Приор
Но крови нет на них?
Зигендорф
Нет. Хуже крови: вечный стыд!
241
Приор
Владелец
В постели умер?
Зигендорф
Да, увы! В постели!
Приор
Сын мой! Опять вы впали в чувство мести,
Досадуя, что он бескровно умер.
Зигепдорф
Он умер утопающим в крови.
Приор
Сказали вы: в постели,— не в бою.
Зигендорф
Да; но не знаю точно; он зарезан;
С пронзенным горлом умер на подушке,
В ночи. Д аг да! Смотрите на мепя!
Не я убийца! Вам в глаза гляжу я,
Как в очи бога в некий деиь взгляну!
Приор
Не вашей волей, не орудьем вашим,
Не слугами убит он?
Зигендорф
Пет! Клянусь вам
Всевидящим, карающим творцом!
Приор
И кто убил,— не знаете?
Зигендорф
Могу лишь
Подозревать. Но оп — чужой мне, с пим
Не связан я, пе подстрекал его
И встретился лишь за день до убийства.
Приор
Тогда вы чисты от греха.
242
Зигендорф
( страстно)
Да? Чист?
Приор
Вы так сказали, вам и знать.
Зигендорф
Отец мой!
Сказал я правду. Правду! Хоть, быть может,
Не всю. Скажите, что я чист! Ведь эта
Кровь тяготит меня, как будто сам я
Убил! Клянусь кровь запретившей Властью,—
Не я убил. Я пощадил врага,
Когда я мог и должен был, возможно,
Его убить (коль пам самозащита
Простительна от мощного врага).
И все ж прошу: молитесь за него,
И за меня, и за моих! Мне душу,
Хоть я невинен, совесть мучит, будто
Погиб оп от моей руки иль близкой.
Молитесь за меня, святой отец!
Мои молитвы, знаю, тщетны.
Приор
Буду.
Утешьтесь. Вы невинны — и должны
Спокойны быть.
Зигендорф
Невинность пе всегда
Дарит покой. Я чувствую, что нет.
Приор
Но так должно быть, если дух вникает
Во внутреннюю правду. Не забудьте
Великий праздник завтрашний, где вам
Стоять среди славнейшей знати нашей
С отважным сыпом. Просветлейте ликом.
Средь общих благодарствеппых молитв
Тому, кто прекратил кровопролитье,
Пусть кровь, пролитая другим, над вами
Не тяготеет облаком. Не надо
Такой чувствительности. Успокойтесь,
Забудьте все. Пусть мучится — убийца!
Уходят.

243
АКТ ПЯТЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ
Большой и великолепный готический зал в замке Зигендорф,
украшенный трофеями, знаменами и фамильным оружием.
Входят А р h г е й м и М е й с т е р , слуги графа Зигендорфа.

Арнгейм
Скорей! Вот-вот вернется граф, а дамы
Уже в портале. Ты послал людей
Искать того, кто пужеи графу?
Мейстер
Всюду
По Праге рыщут,— если по одежде
И виду можно опознать его,
Как ты сказал.— Черт побери все эти
Процессии. Они приятны (если
Приятны вообще) лишь тем, кто смотрят,
А не участникам, не нам,— клянусь!
Арнгейм
Ну, брось; идет графиня.
Мейстер
Предпочел бы
Я на охоте целый день трястись
На кляче старой, чем в хвосте вельможи
Плестись на этих глупых торжествах.
Aph гейм
Пошел! Иди ругайся у себя!
Входит г р а ф и н я Иозефипа Зигендорф и Ида
Штраленгейм.
Иозефипа
Ну, слава богу: кончился парад!
И да
Ах, что вы говорите! Мне не снилась
Такая красота! Цветы, гирлянды,
Знамена, рыцари, князья, алмазы,
Наряды, перья, радостные лица,
Лихие кони, фимиам и солнце,
Сквозящее в витражи, и гробницы,
244
Столь мирные, и гимны неземные,
Которые, казалось, не с земли
Летели к небу, а с небес на землю,
И гром органа, в высоте клубивший
Грозу певучую, и риз блистанье,
И взоры, возведенные горе!
И — мир! Мир сердцу каждому и миру!
О матушка!
(Обнимает Иозефину.)
Иозефина
О милое дитя!
Мне дочерью ты вправду скоро стапешь!
И да
Уже я стала! Вот как бьется сердце!
Иозефина
Я чувствую, малютка. Пусть и впредь
Оно от счастья бьется, не от горя.
Ида
Откуда ж горе? Что нас опечалит?
Я не терплю о горе слышать. Разве
Мы можем горевать, когда столь полно
Друг друга любим? Вы, и граф, и Ульрих,
И дочка Ида!
Иозефина
Бедное дитя!
И да
Меня вам жаль?
Иозефина
Нет, мне, сквозь грусть, завидно,
Но пе обычной завистью,— всеобщим
Пороком (если в мире есть пороки
Не общие).
И да
Не надо мир бранить,
Где вы живете и живет мой Ульрих!
Когда-нибудь вы видели такого?
Как он над всеми возвышался! Как
Все на него глядели! Дождь цветочпый
245
Из D e e x окон летел к его ногам;
Где он ступал, еще цветут цветы,—
Готова я поклясться,— и не вянут!
Иозефина
Ах, льстица маленькая! Да ведь оп
Испортится, услышав это.
И да
Это
Он не услышит. Я б ему не смела
Сказать такое. Я его боюсь.
Иозефина
Как так? Тебя он любит!
И да
Но при нем
То, что о нем я думаю, не в силах
Я высказать. Он страшен мне порой,
Иозефина
Но чем?
И да
Впезаппо синий взор его
Мрачнеет. И молчит он.
Иозефина
Это вздор.
У всех мужчин в наш смутный век немало
Забот и дум.
Ида
Мои же думы все —
О нем.
Иозефина
В глазах людей найдется много
Таких, как он, и лучше. Хоть бы юный
Граф Вальдорф. Он сегодня на тебя
Глядел, не отрываясь.
И да
Я видала
Лишь Ульриха. А вы его видали,
246
Когда, со всеми преклонив колени,
Я плакала? Мне, сквозь потоки слез,
Казалось: он мне шлет улыбку.
Иозефина
Я — глядела па небо со всем народом.
И да
И я о небе думала, глядя
На Ульриха.
Иозефина
Пойдем ко мне; мужчины
Сейчас придут сюда перед банкетом.
Мы снимем перья зыбкие и шлейфы
Влачащиеся.
И да
А сперва — уборы
Из самоцветов: голову и грудь
Они мне давят; тяжко бьется кровь
Под поясом и под венцом блестящим.
Я с вами, матушка.
Входят г р а ф З и г е н д о р ф , в парадной одежде
возвратившийся с торжества, и Л ю д в и г .

Зигендорф
Нашли его?
Л юд в п г
Стараются, все ищут; если только
Он в Праге, то найдут наверняка.
Зигендорф
Где Ульрих?
Людвиг
Он со знатной молодежью
В объезд поехал, но простился вскоре;
Назад минуту я, сдается, слышал,
Что юный граф со свитой проскакал
Через подъемный мост.
Входит У л ь р и i , блистательно одетый,

247
Зигендорф
(Людвигу)
Смотри,— пусть ищут
Того, кого я описал.
Людвиг уходит.
Ах, Ульрих!
Как ждал тебя я!
Ульрих
Вот я здесь,— глядите!
Зигендорф
Убийцу видел я.
Ульрих
Какого? Где?
Зигендорф
Да венгра же, убийцу Штраленгейма.
Ульрих
Вы грезите.
Зигендорф
Живу! Его я видел
И слышал! Он посмел назвать меня!
Ульрих
Как?
Зигендорф
Вернером. Я звался так.
Ульрих
Забудьте:
Исчезло это имя.
Зигендорф
Никогда!
О, никогда! Оно — мой рок! Его
Не будет над могилой, но в могилу
Оно сведет меня!
Ульрих
Но что же венгр?
248
Зигендорф
Послушай! — Храм был полон: гимн запели;
Гремел «Те deum» голосом народов,—
Не хора,— общим кликом! «Бога хвалим»
За мир, сменивший тридцать лет войны,
Из коих каждый был кровавей прежних.
Я встал со всею знатыо и, глядя
С украшенной гербами галереи
11а лица, поднятые к небу, вдруг
Увидел (точно молния сверкнула
И ослепила), лишь на миг увидел
Лицо венгерца! Дурпо стало мне.
Когда ж туман, застлавший взор мне, схлыпул,
Я глянул вновь, но тот — исчез. Молебен
Окончился, и мы пошли кортежем.

Ульрих
Потом?
Зигендорф
Мы шли через Волтавский мост;
Веселая толпа; в потоке светлом
Бесчисленные лодки; в них гуляки
В нарядах лучших; улицы в цветах;
Шеренги войск, оркестров гром, рев пушек,—
Их долгое и гулкое прощанье
С великими деяньями,— знамена
Над головой, и гул шагов, и гомон
Спешащих тысяч,— но ничто, ничто
Его из дум моих не изгоняло,
Хоть не было его нигде.

Ульрих
Так, значит,
Не встретились вы больше?

Зигендорф
Как солдат
Сраженпый ждет воды, так я увидеть
Его стремился, но — увы! Взамен...
Ульрих
Взамен?
249
Зигендорф
Я непрестанно видел твой
Плюмаж — над самой гордой и высокой
Из всех голов: он высился в стремнине
Других плюмажей, затопивших Прагу
Сверкающую.
Ульрих
Но при чем тут венгр?
Зигендорф
При многом. Я забыл его почти
Для сына.— Вдруг умолк оркестр и пушки,
Остановились люди, обнимаясь,—
И я услышал тихий низкий голос,
Мне слух потрясший больше пушек: «Вернер!»
Ульрих
И голос был...
Зигендорф
Его! Я оглянулся,
Взглянул и рухнул.
Ульрих
Что ж так? Вас видали?
Зигендорф
Мепя из давки вынесли, увидя
Мой обморок, но не узнав причины;
Ты ж в кавалькаде был далёко (нас
От молодежи отделили), так что
Помочь пе мог.
Ульрих
Теперь — могу.
Зигендорф
Но в чем?
Ульрих
Сыщу венгерца. Впрочем, что мы будем
С ним делать?
Зигендорф
Я не зпаю.
250
Ульрих
Так зачем же
Искать?
Зигендорф
Затем, что мне не знать покоя,
Пока он не найдется. Наши судьбы —
Его, моя и Штраленгейма — так
Переплелись! Не расчленить, покуда...
Входит с л у г а .

Слуга
Один приезжий хочет вашу милость
Увидеть.
Зигендорф
Кто?
Слуга
Он не назвался.
Зигендорф
Вот как?
Что ж, пусть войдет.
Слуга вводит Г а б о р а и удаляется.
Габор
А! Точна: Вернер.
Зигендорф
( свысока)
Да
Я, в прошлом, звался так; а вы?
Габор
(осматриваясь)
Обоих
Я узнаю: отец и сын как будто.
Граф, я слыхал, что ваши люди ищут
Меня. Я здесь.
Зигепдорф
Искали и нашли.
Вас обвиняю Ti (и причину совесть
Подскажет вам) в таком злодействе, как..
(Умолкает.)
Габор
Скажите ж; все последствия готов я
Нести.
Зигендорф
Придется,— если не...
Габор
Во-первых,
Кто обвиняет?
Зигендорф
Всё, хотя не все.
Всеобщий голос; я, там бывший; место
И время; и подробности деянья;
Всё против вас.
Габор
Лишь одного меня?
Припомните: ничье другое имя
Здесь не замешано?
Зигендорф
Наглец пичтожный!
Играющий своим злодейством! Ты
Всех лучше знаешь, сколь невинен тот,
В кого ты брызжешь клеветой кровавой
Но с негодяем толковать не буду:
С ним суд поговорит. Ну, без уверток:
Ответь на обвиненье!
Габор
Вздор!
Зигендорф
И это —
Кто говорит?
Габор
Я!
Зигендорф
Чем докажешь?
Габор
Тем,
Что здесь убийца.
Зигепдорф
Назови!
Габор
Быть может,
Он — двуимянный, как и ваша милость
В былом.
Зигендорф
В меня ты метишь? Не боюсь
Твоих наветов!
Габор
Да, не вам бояться.
Убийца мне известен.
Зигендорф
Где ж он?
Габор
(указывая на Ульриха)
Рядом!
Ульрих кидается па Габора; Зигендорф удерживает его.

Зигендорф
Злодей и лжец! Но ты убит пе будешь;
Мой это замок; в нем тебя не тронут.
(Ульриху,)
Ты ж, Ульрих, опровергни клевету,
Как я. Она настолько безобразна,
Что адской мнится. Но — спокоен будь:
Она сама падет. Его ж — не трогай.
Ульрпх старается овладеть собой.

Габор
Взгляните, граф, на сына и меня —
Послушайте.
253
Зигендорф
Я слушаю.
(Взглянув на Ульриха.)
О, боже!
Глядишь ты...
Ульрих
Как?
Зигендорф
Как тою страшной ночью,
Когда в саду мы встретились!
Ульрих
(овладев собой)
Пустое!
Габор
Не я вас, граф, искал, а вы меня,
И выслушать — обязаны. В соборе,
Пав на колени, и не помышлял я,
Что нищий Вернер встретится мне в ложе
Вельмож и принцев. Вы меня позвали;
Я здесь.
Зигендорф
Ну, дальше.
Габор
Я сперва спрошу:
Кто выгадал от смерти Штралепгейма?
Я? Беден я, как был, и стал беднее
От подозрений ваших. В ночь убийства
Ни ценностей, ни денег не лишился
Барон,— утратил только жизпь, ту жизнь,
Что кой-кому мешала получить
Высокий титул с княжеским поместьем.
Зигепдорф
Пустой и смутный ваш намек равно
Меня и сына колет.
Габор
Что же делать?
Последствия — того из нас коснутся,
25*
Кто чувствует свой грех. Я обращаюсь
К вам, граф: я знаю, что невинны вы,
И думаю, что справедливы. Если
Продолжу я, дерзнете ль защитить
Меня? Дерзнете ль требовать рассказа?
Зигендорф глядит па венгра и потом на Ульриха, который,
отстегпув саблю, чертит ею по полу, не вынимая из ножен.

Ульрих
( взглянув на отца)
Пусть говорит.,.
Габор
Я безоружен, граф;
Пусть он положит саблю.
Ульрих
(презрительно протягивая ему саблю)
Вот; возьмите.
Г а бор
Нет; лучше будем безоружны оба;
К тому ж я пе хочу носить клинок,
Который, может быть, не только в битвах
Кровь проливал.
Ульрих
(отбрасывая саблю с презрением)
Но он, или подобный,
Когда-то вас обезоружил и,
Беспомощпого, пощадил.
Габ
Я помню 1Г
Но ввг, щадя, преследовали цель
Особую: мета чужим покрыть
Бесчестьем,
Ульрих
Пдеедодекавта, Ваш расскаэ
Рассказчика, досаммиь
( К З и ген ёа р ф у
Hfr дестойпо ль
Вас, мой отец«, вод здю вяушать?
256
Зигендорф
Сын мой!
Невинен я и, верю, ты невинен,
Но я терпенье обещал ему;
Пусть говорит.
Габор
Я о себе скажу
Двумя словами. Жить я начал рано
И стал таким, каким слепила жизнь.
Во Франкфурте-на-Одере зимою
Скрывался я; в одном из модных мест,
Где изредка бывал я, мне случилось
Узнать о странном деле (это было
В исходе февраля): отряд, властями
Отправленный, взял после жаркой схватки
Грабительскую шайку — мародеров
Противника; но после оказалось,
Что это были попросту бандиты
Лесов богемских; случай иль затея
Их привели в Лузацию. Меж ними
Нашлось немало знати,— и военный
Примолк закон. В конце концов послали
С конвоем за границу их, предав
Гражданскому суду, и вольный Франкфурт
Решил судьбу их. Как — я не узпал.

Зигендорф
При чем же Ульрих тут?
Габор
Меж ними был,
Мне говорили, некий человек,
Чудесно одаренный: юный, знатный,
Богатый, сильный, дьявольски красивый,
Безмерно смелый, по словам молвы.
Он безграничным обладал влияньем
Не только на товарищей своих,
Но и на суд,— и это колдовству
Приписывали. Я не очень верю
В магические силы (кроме денег)
И попросту его богатым счел.
Но все же страстно захотелось мне
Найти его, взглянуть па это чудо.
250
Зигендорф
И что ж?
Габор
Извольте слушать. Повезло мне:
На площади публичной вышла свалка;
Сбежались люди; случай был из тех,
Когда характер каждого узнаешь
По действиям и даже по лицу.
На одного взглянул я и воскликнул:
«Вот он!» — хотя тогда, как и обычно,
Он окружен был знатью городской.
Я знал, что прав я. Стал следить за ним;
Стал поступь изучать, лицо, осанку,
Поступки и, сквозь все его приметы,
Дары природы или воспитанья,—
В нем распознать я взор убийцы мог
И сердце гладиатора.
Ульрих
( смеясь )
Занятно!
Габор
Еще занятней будет. Он казался
Одним из тех отважных, перед кем
Сама Фортуна гнется,— от которых
Судьба людей порой зависит. Я
К нему повлекся непонятным чувством;
Казалось мне, что с ним мои удачи
Сопряжены. Но я тогда ошибся.
Зигендорф
Да и теперь, возможно.
Габор
Я за ним
Последовал; искал его вниманья;
Достиг его, хоть дружбы не достиг.
Из города хотел он скрыться; вместе
Отправились мы; вместе в городок
Попали тот, где укрывался Вернер
И где спасен был Штраленгейм. Теперь
Мы у развязки. Слушать вы решитесь?
? Дж. Байрон, т. 2 257
Зигендорф
Придется,— или я напрасно слушал.
Габор
Я сразу угадал, что вы — повыше,
Чем кажетесь (хоть подлинного ранга
Не угадал) : средь наивысшей знати
Я не встречал людей с таким умом
Возвышенным, как ваш. Вы были бедны,
В лохмотьях. Вам свой тощий кошелек
Я предложил, но вы — вы отказались.
Зигендорф
Но мой отказ меня ведь в должника
Не превратил? К чему ж напоминанья?
Габор
Кой-чем вы мне обязаны,— не этим;
Я ж вам — спасением, хотя б на время,
Когда меня травили, точно вора,
Холопы Штраленгейм а.
Зигендорф
Да, я скрыл вас,
Я тот, кого и чью семью, гадюка
Ожившая, ты обвиняешь!
Габор
Я
Не обвиняю, только защищаюсь.
Вы, граф, мой обвинитель; так судите!
Ваш дом — мое судилище, и сердце —
Мой трибунал. Так будьте справедливы,
Я ж — милосердным буду.
Зигендорф
Милосердным?
Ты? Клеветник?
Габор
Да, я! И это право —
За мной! Меня вы скрыли в тайном ходе,
Лишь вам известном,— сами вы сказали,—
И никому другому. Поздней ночью,
258
Устав стоять во мраке и боясь,
Найду ль обратный путь, я вдруг увидел
В далекой щели слабый свет; к нему
Пошел я и дошел до скрытой двери
В одну из комнат; осторожно, тихо
Я скважину расширил, заглянул
И там увидел алую постель
И — Штраленгейма в ней.
Зигендорф
Он спал! И ты
Его убил! Мерзавец!
Габор
Был убит он.
Был весь в крови, как жертва. У меня
Застыла кровь!
Зигендорф
Но он ведь был один!
Ты никого не видел там? Не видел...
( От волнения умолкает.)
Габор
Того, чье имя страшно вам назвать,
А мне — припомнить, не было.
Зигендорф
Мой мальчик!
Тогда — невинен ты. Меня когда-то
Молил ты от вины отречься. О!
Теперь — твоя пора!
Габор
Терпенье! Мне
Уже нельзя умолкнуть, хоть бы стены
Обрушились! Вы помните,— а нет,
Ваш сын припомнит,— под его надзором
В тот день переменили все замки.
Как он вошел, он сам расскажет. Я же,
Сквозь дверь полуоткрытую, в передней
Увидел человека: мыл он руки
Кровавые и часто озирался,
Кидая взор, суровый и тревожный,
На обагренный труп.— Он был недвижен.
259
Зигендорф
О, бог отцов!
Габор
Его лицо я видел,
Как вижу вас. Но было то лицо
Не ваше, но похожее: взгляните
На графа Ульриха! Теперь я вижу
Иное выраженье, а не то;
Но было го, когда, назад минуту,
Его в убийстве обвинил я.
Зигендорф
Значит...
Габор
(перебивая)
Дослушайте; теперь должны дослушать.
Решил я, что меня и вы, и сын ваш
(Я понял, что вы связаны), под видом
Убежища, в ловушку заманили,
Чтоб на меня свалить вину. Сначала
Я мстить хотел, но, лишь кинжал имея
(Меч я оставил), я не мог схватиться
С тем, кто и ловче и сильней меня,
Как доказал он утром. Повернувшись,
Бежал я, в темноте, и лишь случайно
Дверь отыскал в покой, где спали вы.
Будь на ногах вы — знает бог один,
Что мне внушить могло бы подозренье
И мстительность. Но никогда преступник
Не спал бы так, как Вернер спал в ту ночь.
Зигендорф
Но страшное мне снилось! Спал я мало:
Когда я встал, еще горели звезды.
Зачем ты не убил меня? Отец мой
Мне снился, и теперь — разгадан con!
Габор
Не я тому виной... Итак, бежал я
И скрылся. И случайно, через год,
Сюда приехал и узнал, что Вернер —
Граф Зигендорф! Что он, кого в лачугах
Искал я тщетно, во дворце живет!
260
Меня искали вы, нашли — и тайну
Мою узнали. Вы найдете сами
Ей цену.
Зигендорф
(задумчиво)
Да, конечно.
Габор
Размышлять
Велит вам чувство правды или мести?
Зигендорф
Я размышляю, сколько может стоить
Секрет ваш.
Габор
Вы узнаете тотчас,
Вы были бедны, я был тоже беден,
Но все ж богат настолько, что могла бы
Завидовать мне ваша нищета.
Я кошелек открыл вам; вы отвергли.
Я буду откровенен: вы богаты.
Вы знатны, вы в доверье у короны;
Понятно?
Зигендорф
Да.
Габор
Но не совсем. Продажным
Кажусь я вам, сомнительным; отчасти
Вы правы. Стать и тем и тем велела
Судьба. Вы мне поможете, как вам я
Помог бы. Ведь моя страдала честь
За вас и сына вашего. Вы взвесьте
Все, что сказал я.
Зигендорф
Пять минут рискнете
Вы подождать, пока мы все обсудим?
Габор
(всматриваясь в Ульриха, который стоит, прислонясь
к колонне)
Ну а рискну?
2С1
Зигендорф
За вашу жизнь ручаюсь
Своей. Пройдите в башню.
(Открывает дверь в башню.)
Габор
(нерешительно)
Вот второй
Приют мой верный.

Зигендорф
Первый не был верным?

Габор
Не знаю. Все ж второй рискну проверить.
Ведь я не беззащитен: не один
Я в Прагу прибыл; коль меня уложат,
Как Штраленгейма,— есть кому поднять
Из-за меня тревогу. Поспешите
С решеньем.

Зигендорф
Не замедлим. В этом замке
Мое священно слово, но вне стен
Оно безвластно.
Габор
Я его беру
Хотя б таким.

Зигендорф
( показывая на саблю Ульриха, лежащую на полу)
Возьмите также это:
На сына с недоверьем вы глядели
И жадно на нее.
Габор
(подымая саблю)
Ну, коль придется,
Жизнь дорого продам я!
(Уходит в башню)
Зигендорф прикрывает дверь.

262
Зигендорф
(приближаясь к У льриху)
Ну, граф Ульрих! —
Тебя не смею сыном звать! — Что скажешь?
Ульрих
Все правда.
Зигендорф
Правда, зверь?
Ульрих
Святая правда,
И хорошо, что выболтался он:
Бороться легче зная. Надо глотку
Заткнуть ему.
Зигендорф
Хотя бы половиной
Земель! Я б и вторую отдал, если б
От этой мерзости вы отреклись!
Ульрих
Болтать и притворяться поздно. Правду
Сказал оп,— и его заставить надо
Молчать.
Зигендорф
Каким путем?
Ульрих
Как Штраленгейма.
Ужель вы так просты, что обо всем
Еще тогда, в саду, не догадались?
Не будь я при убийстве, как бы мог я
Узнать о нем? Могла ли челядь замка,
Сбежавшись, мне, чужому, поручить
Призвать полицию? И сам я стал бы
Болтаться там? Вы, Вернер,— страх барона
И ненависть,— могли бы вы бежать
Почти в тот миг, когда вас подозренье
Постигло бы? Я всматривался в вас,
Не зная, слабы вы или двуличны;
Решил, что слабы, но притом настолько
Доверчивы, что сомневаться стал
И в слабости.
203
Зигендорф
Отцеубийца, столь же,
Как и бандит! Что сделал я, что думал,
Коль ты посмел считать меня своим
Сообщником?!
Ульрих
Вы не будите беса,
Какого не уймете вы! Не время
Семейным спорам; действовать пора —
И — вместе. Вас терзали; как же мне
Спокойным быть? По-вашему, бесстрастно
Я слушать мог его рассказ? Меня
Вы научили чувствовать за вас
И за себя. И ничему другому
Меня вы не учили.
Зигендорф
О, проклятье
Отцовское! Сбывается оно!
Ульрих
И пусть: в гробу оно умолкнет. Мертвый —
Не враг! Он будет менее опасен,
Чем крот, вслепую роющий под нами
Свой ход живой. Но слушайте: уж если
Меня вы осуждаете, то кто ж
Учил меня внимать ему? И кто
Твердил мне, что бывают преступленья
Простительные? Что душа подвластна
Страстям? И что дары небес идут
Вслед за подарками фортуны? Кто
Мне показал, что только нервы были
Порукой человечности его?
Кем я лишен возможности открыто
Себя и род свой защищать? Позор ваш
Мою внебрачность подтвердил, а вас
Клеймом преступника отметил! Всякий,
Кто слаб, хотя горяч, других влечет
К делам, какие сам свершить не смеет!
И странно ль, что свершил я то, о чем
Вы думали? О правом и неправом
Болтать не будем, нам не о причинах —
О следствиях пора судить. Барона,
264
Кого я спас, не зная, кто он,— так же,
Как мужика бы спас или собаку,—
Узнав, что враг он, я убил. Не мстил я:
Лежал он глыбой на пути, и я,
Как молния, его разбил, поскольку
Мешал он правым нашим достиженьям.
Я спас его, чужого; он мне жизнью
Обязан был; и долг с него я взял.
Он, вы и я над бездною стояли,
И я столкнул врага. Мне ваш фонарь
Путь осветил. Так осветите новый —
К спасенью — или дайте мне найти!
Зигендорф
Я с жизнью кончил.
Ульрих
Лучше с тем покончим,
Что разъедает жизнь: с семейной распрей
И с обвиненьем в том, что невозвратно.
Что узнавать иль прятать нам? Я страха
Не знаю; здесь найдутся люди (вам
Неведомые), что рискнут на все.
Ваш ранг высок; что здесь произойдет,—
Не возбудит большого любопытства.
Храните тайну, зоркий глаз; не бойтесь;
Безмолвствуйте; а остальное — мне.
И третьего нам болтуна не нужно.
(Уходит.)
Зигендорф
(один)
Не сплю я? Это — отчий замок? Это —
Мой сын? Мой сын? Того, кто кровь и тайну
Извечно ненавидел, а теперь
В их ад низвергнут! Надо мне спешить:
Не то опять прольется кровь, кровь венгра.
Сторонников имеет Ульрих, как же
Не угадал я этого, глупец!
Ведь волки рыщут стаей... У него
Есть также ключ от внешней двери в башню.
Скорей! Иль вновь, отец убийцы, стану
Отцом убийства я!.. Эй, Габор, Габор!
( Уходит в башшо, запирая за собой дверь.)
265
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
Внутренность башни.
Габор и Зигендорф.

Габор
Я! Кто там?
Зигендорф
Зигендорф! Бери — и мигом
Беги!
(Срывает с груди алмазную звезду
и другие драгоценности и сует в руки Габору.)
Габор
Что с этим делать?
Зигендорф
Все, что хочешь:
Продай или храни — и процветай;
Но лишь беги, не то — погиб!
Габор
Вы честью
За жизнь мою ручались!
Зигендорф
Да! и должен
Изъять залог. Беги! Я не хозяин
В своем дому, своим вассалам, даже
Стенам вот этим, а не то велел бы
Им рухнуть на меня! Беги! Иначе
Тебя убьют!
Габор
Ах, так! Тогда прощайте!
И помните, что встречи роковой
Искали вы.
Зигендорф
Да, я; и пусть не станет
Она такой вдвойне!
Габор
Дорогой той же,
Как я вошел?
266
Зигендорф
Да, там пока свободно.
И в Праге не сиди: не знаешь ты,
С кем ты имеешь дело.
Габор
Слишком знаю!
До вас еще узнал, отец несчастный!
Прощайте!
(Уходит.)
Зигендорф
(один, прислушиваясь)
С лестницы сошел он, слышу...
А! Тяжко дверь захлопнулась за ним!
Спасен! Спасен!.. О, дух отца!.. Мне дурно...
(В изнеможении падает на каменную скамью
у башенной стены.)
Входит У л ь р и х во главе л ю д е й с обнаженным оружием.

Ульрих
Скорей! Он здесь!
Людвиг
Но это граф!
Ульрих
(узнав Зигендорфа)
Как?! Вы?
Зигендорф
Я! Коль нужна вторая жертва,— бей!
Ульрих
(замечая у отца отсутствие драгоценностей)
Где негодяй, что вас ограбил? Слуги!
Скорей за ним! Вы видите: я прав:
Бандит сорвал с отца его алмазы,
Что принцу бы могли наследством быть!
Спешите, я сейчас...
Слуги уходят.

В чем дело? Где он —


Подлец?
267
Зигендорф
Их два; о ком ты говоришь?
Ульрих
Оставьте вздор! Его найти должны мы.
Вы не дали ему удрать?
Зигендорф
Ушел он.
Ульрих
Потворством вашим?
Зигендорф
Да, с моею полной
И самой вольной помощью!
Ульрих
Тогда —
Прощайте.
(Хочет уйти.)
Зигендорф
Стой! Не смей! Прошу! Молю!
Мой Ульрих! Ты меня покинуть хочешь?
Ульрих
А что ж, остаться? Быть разоблаченным?
Попасть, быть может, в цепи? Из-за вашей
Природной дряблости, самокопанья,
Полугуманности и неуместной
Чувствительности, жертвующей родом,
Чтоб негодяя и врага спасти!
Нет, граф, у вас нет больше сына!
Зигендорф
Сына
И не было! Ты звался так напрасно!..
Куда идешь? Я не хочу тебя
Лишить поддержки.
Ульрих
Вы не беспокойтесь!
Я не один; не ваш наследник жалкий,
Мне тысяча,— нет: десять тысяч сабель,
Сердец и рук подвластны!
268
Зигендорф
Всё — бандиты,
С какими венгр тебя впервые встретил?
Ульрих
Д а,— и мужчины подлинные! Дайте
Сенаторам совет — глядеть за Прагой;
Для празднеств мира время не пришло;
Есть удальцы еще; не все они
Погибли с Валленштейном!
Входят И д а и И о з е ф и н а .
Иозефина
Что вдесь было?
О, слава богу! Муж мой невредим!
Зигендорф
Еще бы!
Ида
Да, отец!
Зигендорф
Нет, нет! Детей
Нет у меня. Не звать меня отныне
Ужасным именем отца!
Иозефина
О милый!
Что это значит?
Зигендорф
То, что сын твой — демон.
И да
(беря Ульриха за ру ку )
Кто смеет говорить так?
Зигендорф
Осторожней:
Рука в крови!
И да
(нагибаясь поцеловать Ульриху р уку)
Я поцелуем кровь
Сотру, будь то моя.
269
Зигендорф
Она — твоя.
Ульрих
Да, твоего отца. Пусти!
(Уходит.)
И да
О, боже!
И я его любила!
(Падает без чувств.)
Иозефина стоит, онемев от ужаса.

Зигендорф
Негодяй
Убил обоих! — Иозефина! Снова
Одни мы! Лучше б так всегда. Свершилось!.,
Отец, открой свою могилу! Сын мой
Мне углубил ее, твое проклятье
Осуществив! — Род Зигендорфов мертв!
1822
Дон-Жуан
ПОЭМА

ПОСВЯЩЕНИЕ

Боб Саути! Ты — поэт, лауреат


И представитель бардов,— превосходно!
Ты ныне, как отменный тори, ат­
тестован: это модно и доходно.
Ну как живешь, почтенный ренегат?
В Озерной школе все, что вам угодно,
Поют десятки мелких голосов,
Как «в пироге волшебном хор дроздов;

Когда пирог подобный подают


На королевский стол и разрезают,
Дрозды, как полагается, поют».
Принц-регент это блюдо обожает.
И Колриди -метафизик тоже тут,
Но колпачок соколику мешает:
Он многое берется объяснять,
Да жаль, что объяснений не понять.

Ты дерзок, Боб! Я знаю, в чем тут дело:


Ведь ты мечтал, с отменным мастерством
Всех крикунов перекричав умело,
Стать в пироге единственным дроздом.
271
Сплепки ты напряг довольно смело,
Но вмиг на землю сверзился потом.
Ты залететь не сможешь высоко, Боб!
Летать крылатой рыбе нелегко, Боб!

А Вордсворт наш в своей «Прогулке» длительной —


Страниц, пожалуй, больше пятисот —
Дал образец системы столь сомнительной,
Что всех ученых оторопь берет.
Считает он поэзией чувствительной
Сей странный бред; но кто там разберет,
Творенье это — или не творенье,
А Вавилонское столпотворепье!

Да, господа, вы в Кезике своем


Людей получше вас всегда чурались,
Друг друга вы читали, а потом
Друг другом изощренно восхищались.
И вы сошлись, естественно, на том,
Что лавры вам одним предназначались.
Но все-таки пора бы перестать
За океан озера принимать.

А я не смог бы до порока лести


Унизить самолюбие свое,—
Пусть заслужили вы потерей чести
И славу, и привольное житье.
В акцизе служит Вордсворт — всяк при месте;
Ваш труд оплачен — каждому свое.
Народ вы жалкий, хоть поэты все же
И на парнасский холм взобрались тоже.

Вы лаврами скрываете пока


И лысины и наглость, но порою
Вы nce-таки краснеете слегка.
Нет, я вам не завидую; не скрою —
272
Я пе хотел бы вашего венка!
Притом ведь лавры получают с бою:
Мур, Роджерс, Кэмпбелл, Крабб и Вальтер Скотт —
Любой у вас всю славу отобьет.

Пусть я с моею музой прозаичной


Хожу пешком — а ваш-το конь крылат!
Но да пошлет вам бог и слог приличный,
И славу, и сноровку. Как собрат,
Я воздаю вам должное — обычный
Прием, которым многие грешат! —
Едва ль, на современность негодуя,
Хвалу потомков этим заслужу я.

Но тот, кто лавры хочет получить


Лишь от потомства, должен быть скромнее:
Он сам себе ведь может повредить,
Провозгласив подобную идею.
Порой эпоха может породить
Титана, но как правило — пигмеи
Все претенденты. Им, читатель мой,
Один конец — бог ведает какой!

10

Лишь Мильтон, злолзычьем уязвленпый,


Взывал к возмездью Времени — и вот,
Судья нелицемерный, непреклонный,
Поэту Время славу воздает.
Но он не лгал — гонимый, угнетенный,
Не унижал таланта, ибо тот,
Кто не клевещет, кто не льстит, не гнется,
Всю жизнь тираноборцем остается.

11

О, если б мог восстать, как Самуил,


Он, сей старик, пророк, чей голос властный
Сердца монархов страхом леденил!
О, если б он воскрес, седой и страстный!
273
Глаза слепые он бы обратил
На злобных дочерей! Но и несчастный,
Не льстил бы он ни трону, ни венцу,
И не тебе, моральному скопцу,

12

Преступник Каслрей — лукавый, ловкий,


Ты холеные руки обагрил
В крови Ирландии. С большой сноровкой
Ты в Англии свободу придушил.
Готовый на подлейшие уловки,
Ты тирании ревностно служил,
Надетые оковы закрепляя
И яд, давно готовый, предлагая.

13

Когда ты говоришь парадный вздор,


И гладкий и пустой до омерзепья,
Льстецов твоих — и тех смолкает хор.
Все нации с усмешкою презрепья
Следят, как создает словесный сор
Бессмысленного жернова круженье,
Который может миру доказать,
Что даже речь способна пыткой стать,

14

Гпусна твоя бездарная работа:


Одно старье латать, клепать, чинить.
Всегда страшит твоих хозяев что-то,
И это — повод нации душить.
Созвать конгресс пришла тебе охота,
Чтоб цепи человечества скрепить.
Ты создаешь рабов с таким раденьем,
Что проклят и людьми и провиденьем.

15

Ну, что о сущности твоей сказать?


Имеешь ты (или, верней, Оно)
Две цели: удушать и угождать.
Кого и как — такому все равно:
274
Привык он, как Евтропий, услужать.
В нем, правда, есть достоинство одно —
Бесстрашие, но это уж не смелость,
А просто чувств и сердца омертвелость.

16

Куда бы я глаза ни обратил,


Везде я вижу цепи. О Италия!
Ведь даже римский дух твой погасил
Сей ловкий шут, презренная каналия!
Он ранами Ирландию покрыл,
Европа вся в кровавой вакханалии,
Везде рабы и троны, смрад и тьма,
Да Саути — их певец, плохой весьма.

17

Но, сэр лауреат, я все ж дерзаю


Сей скромный труд тебе преподнести.
Особой лести я не обещаю —
Я ближе к вигам и всегда почти
Цвет желто-голубой предпочитаю.
До ренегатства мне не дорасти,
Хоть без него живется многим худо —-
Тем, кто не Юлиан и не Иуда...
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

Ищу героя! Нынче что ни год


Являются герои, как ни странно.
Им пресса щедро славу воздает,
Но эта лесть, увы, непостоянна:
Сезон прошел — герой уже не тот.
А посему я выбрал Дон-Жуана:
Ведь он, наш старый друг, в расцвете сил
Со сцены прямо к черту угодил.

Хок, Фердинанд и Гренби — все герои,


И Кемберленд-мясник и Кеппел тут;
Они потомством Банко предо мною,
Как пред Макбетом, в сумраке встают,
«Помет одной свиньи», они толпою
По-прежнему за славою бегут,
А слава — даже слава Бонапарта —
Есть детище газетного азарта.

Барнав, Бриссо, Дантон, и Кондорсе,


Марат, и Петион, и Лафайет —
Вот Франция во всей своей красе.
(А все-таки забывчив праздпый свет.)
Жубер и Ош, Марсо, Моро, Дезэ —
Смотрите-ка: им просто счету нет!
Недавно их венчали лавры славы,
Но не приемлют их мои октавы.

Наш Нельсон — сей британский бог войны —


Достоип славы гордого угара,
Но вместе с пим давно погребены
И лавры и легенды Трафальгара.
Нам силы сухопутные нужны,
И моряки встревожены недаром:
Великих адмиралов имена
Забыл король, забыла вся страна!

И до п после славного Ахилла


Цвели мужи, не худшие, чем он,
Но песнь поэта нам не сохранила
Ни славы их, ни доблестных имен.
И потому мне очень трудно было
В тумане новых и былых времен
Найти героя вовсе без изъяна —
И предпочел я все же Дон-Жуана!

Гораций говорил, что «medias res» 1


Для эпоса — широкая дорога.
Что было раньше, волею небес
Поэт потом покажет понемногу,
Влюбленных приведя под сень древес,
В пещеру или к пышному чертогу,
За ужином, в саду или в раю —
Где он посадит парочку свою.

«Середина дела» ( л а т Г о р а ц и й . О поэтическом искус­


стве,

277
7

Таков обычный метод, но не мой:


Мой метод — начинать всегда с начала,
Мой замысел и точный и прямой,
В нем отступлений будет очень мало.
Начну я просто первою главой
(Каких бы мне трудов она ни стала).
Я вам хочу подробно описать
Отца и мать героя, так сказать.

В Севилье он родился. Город славный


Гранатами и женщинами. Тот
Бедняк, кто не был в нем,— бедняк подавно.
Севилья лучшим городом слывет.
Родители Ж уана благонравно
И неизменно жили круглый год
Над речкою, воспетой целым миром
И называемой Гвадалквивиром.

Его отец — Хосе, понятно, «дон»,


Идальго чистокровный, без следа
Еврейско-маврской крови,— был рожден
От грандов, не робевших никогда.
Не всякий граф, маркиз или барон
Был на коне так ловок, господа,
Как дон Хосе, зачавший Дон-Жуана,
Зачавшего (об этом, впрочем, рано)...

10

Его мамаша столь была умна,


Такими отличалась дарованьями,
Что повсеместно славилась она
И всех ученых затмевала знаньями.
Их честь была весьма уязвлена,
И затаенной зависти стенаньями
Отметили они наперебой
Инесы превосходство над собой.
278
и
Творенья Лопе вдоль и поперек
И Кальдерона знала эта дама:
Когда актер припомнить роль не мог,
Она ему подсказывала прямо.
Добро бы ей Финэгл в том помог:
Но сам Финэгл, позабыв рекламу
И лавочку прикрыв, глядел, дивясь,
К ак у Инесы память развилась.

12

Она имела ум математический,


Держалась величаво до жеманности,
Шутила редко, но всегда аттически,
Была высокопарна до туманности,
Чудила и морально и физически
И даже одевалась не без странности:
Весною в шелк, а летом в канифас —
Все это бредни, уверяю вас!

13

Она латынь (весь «Paternoster» 1) знала


И греческие буквы превзошла,
Французские романчики читала,
Но одолеть прононса не могла.
Родным испанским занималась мало;
В ее речах царила полумгла,
Ее сужденья на любые темы
Являли теоремы и проблемы..,

14

Еврейский и английский языки


Инеса без труда постигла тоже:
Она считала, что они «близки»
И в некоторых случаях похожи.

1 «Отче наш» (лат.),


279
Читая пегпоиенья и стихи,
Она вопрос обдумывала все же —
Не одного ли корпя, что Эдем,
Известное британское «god damn»? 1

15

Она была живоэ поученье,


Мораль я притча с головы до пог,
И походила в этом отношенье
На Ромили: он был ужасно строг,
Когда судил чужие прегрешенья,
А сам себе советом не помог:
Самоубийцей став сентиментальным,
Провозглашен был просто ненормальным.

16

Как миссис Триммер книжки поучительные,


Как Эджуорт ожившие романы,
Как Целебса супруга умилительная,
Она была моральна и жеманна.
Едва ли в ней черту предосудительную
Нашла бы даже зависть. Как ни странно,
Она была вот тем-то и страшна,
Что всех пороков женских лишена.

17

Она настолько нравственной была


И к слову искушенья непреклонной,
Что ангела-хранителя могла
Освободить от службы гарнизонной.
Точнее были все ее дела
Хронометров завода Гаррисона.
Я б мог сравнить ее высокий дар
С твоим лишь маслом, дивный Макассар!

18

Она была бесспорно совершенна,—


Но к совершенству свет и глух и нем.
Недаром прародители вселенной
Хранительный покинули Эдем:
1 Черт побери (англ.).

280
Они в раю (скажу вам откровенно)
И целоваться не могли совсем!
А дон Хосе, прямой потомок Евы,
Любил срывать плоды с любого древа.

19

Хосе, беспечный смертный, не любил


Речей мудреных и людей ученых,
Куда хотел и с кем хотел ходил,
Не замечая взоров возмущенных;
Но за его поступками следил
Синклит ханжей, клеймить пороки склонных,
И двух его любовниц называл,
Хотя одна — и то уже скандал!

20

Инеса, несомненно, знала цену


Своим высоким и моральным качествам,
Но и святая не снесет измены
И даже может отказаться начисто
Бороться с чертом; кротости на смену
Тогда приходят разные чудачества,
А коль святая станет ревновать,
То тут супругу уж несдобровать.

21

Совсем нетрудно справиться с мужчиной,


Коль он неосторожен и не прав:
Он хочет ускользнуть с невинной миной,
Но тут его хватают за рукав.
Он следует за гневной «половиной»,
Она ж, во утвержденье дамских прав,
Хватает веер, а в руке прелестной
Он хуже всякой плетки, как известно.

22

Мне очень, очень жаль, что за повес


Выходят замуж умные девицы.
Но что же делать, если бедный бес
Ученым разговором тяготится?
281
(Я ближних соблюдаю иптерес,
Со мной такой ошибки не случится;
Но вы, увы, супруги дам таких,
Признайтесь: все под башмачком у них!)

23

Хосе нередко ссорился с женою.


Дознаться, «почему» и «отчего»,
Пытались все друзья любой ценою,
Хоть это не касалось никого.
Злословия порок всему виною!
Но я вполне свободен от него:
Супругов я улаживаю ссоры,
Но сам-το я женюсь весьма не скоро.

24

Я пробовал вмешаться. Я имел


Отличные намеренья, признаться,
Но как-то я ни разу не сумел
До них ни днем, ни ночью достучаться:
Дом словно вымер, словно онемел.
Один лишь раз (прошу вас не смеяться!)
Ж уан случайно среди бела дня
Ведро помоев вылил на меня.

25

Он был похож на юркую мартышку —


Хорошенький, кудрявый, озорной.
Родители любили шалунишку,
И только в этой прихоти одной
Они сходились. Надо бы мальчишку
Учить и жучить, но они со мной
Советоваться вовсе не хотели
И портили сынишку как умели.

26

Итак — я не могу не пожалеть —


Супруги жили плохо и уныло,
Мечтая каждый рано овдоветь.
Со стороны, однако, трудно было
282
Их внутреннюю распрю разглядеть:
Они держались вежливо и мило,
Но вот огонь прорвался, запылал —
И явно обнаружился скандал.

27

Инеса к медицине обратилась,


Стремясь безумье мужа доказать,
Потом она с отчаяпья пустилась
Его в дурных инстинктах упрекать,
Но все-таки ни разу не решилась
Прямые доказательства назвать:
Она считала (так она твердила),
Что честно перед богом поступила.

28

Она вела старательно учет


Его проступкам; все его записки
Цитировать могла наперечет
(К шпионству души любящие близки).
Все жители Севильи круглый год
Инесе помогали в этом сыске:
Уж бабушка на что стара была —
А ведь и та чего-то наплела!

29

Инеса созерцала без волненья,


Подобно женам Спарты прошлых лет,
Казнимого супруга злоключенья,
Надменно соблюдая этикет.
От клеветы и злобпого глумлепья
Несчастный погибал, а льстивый свет
В ее великолепном равнодушии
С восторгом отмечал великодушие.

30

Прощаю осторожное терпенье


Моим друзьям, которые молчат,
Когда по мере сил и разуменья
Вокруг меня завистники кричат;
283
Юристы пе такое поведепье
Названьем «malus animus» 1 клеймят:
Мы мстительность пороком полагаем,
Но если мстит другой — не возражаем.

31

А если наши старые грешки,


Украшенные ложью подновленной,
Всплывут наружу,— это пустяки:
Во-первых, ложь — прием традиционный,
К тому же господа клеветники
Увлечены враждой неугомонной,
Не замечают, что из года в год
Шумиха только славу создает.

32

Сперва друзья пытались их мирить,


И родственники думали вмешаться.
А я, уж если правду говорить,
Советовал бы вам не обращаться
Ни к тем и ни к другим. Большую прыть
Явили и законники, признаться,
В надежде гонораров. Только вдруг —
Скончался неожиданно супруг!

33

Скончался. Умер. О его кончине


Жалели горячо и стар и млад
По той весьма естественной причине,
Что рассуждать о ближнем всякий рад.
Мне намекал юрист в высоком чине:
Процесс-то был скандалами богат.
Любители острот и диффамаций
Лишились самой лучшей из сенсаций.
34

Он умер. Вместе с ним погребены


И сплетни,и доходы адвоката:
Любовницы пошли за полцены,
Одна — еврею, а одна — аббату.
1 Злой умысел (лат.).

284
Дом продан, слуги все разочтены,
И, как ни принял свет сию утрату,
Оставил он разумную жену
Его грехи обдумывать — одну.

35

Покойный дон Хосе был славный малый —


Могу сказать: его я лично знал,—
Он образ жизни вел довольно шалый,
Но я его за то не осуждал:
Он был горяч, ш ра его пленяла,
И страсти он охотно уступал.
Не всем же жить в таком унылом стиле,
Как Нума, именуемый Помпилий!

36

Но, какова бы ни была цена


Его грехам, он пострадал довольно,
И вся его искуплена вина.
Подумайте, ему ведь было больно,
Что жизнь его и честь осквернена
Женой и светской чернью сердобольпой.
Он понял — кроме смерти, для него
Уже не остается ничего.

37

Он умер, не оставив завещанья,


И стал Ж уан наследником всего —
И сплетен, и долгов, и состоянья,
А маменька почтенная — его
Опекуном. Такое сочетанье
Ролей не удивило никого:
Единственная мать уже по чину
Надежный друг единственному сыну.

38

Умнейшая из вдов, немало сил


Инеса приложила и старания,
Чтоб сын ее семьи не посрамил,
Которою гордилась вся Испания.
285
Жуан, как подобает, изучил
Езду верхом, стрельбу и фехтование,
Чтоб ловко проникать — святая цель —
И в женский монастырь, и в цитадель.

39

Инеса постоянно хлопотала


И очень беспокоилась о том,
Чтоб воспитанье сына протекало
Отменно добродетельным путем:
Руководила и во все вникала
С большим педагогическим чутьем.
Жуан отлично знал науки многие,
Но, боже сохрани,— не биологию!

40

Все мертвые постиг он языки


И самые туманные науки,
Которые от жизни далеки,
Как всякий бред схоластики и скуки;
Но книжек про житейские грешки
Ему, конечно, не давали в руки,
И размноженья каверзный закоп
Был от его вниманья утаен.

41

Трудненько было с классиками им:


Ведь боги и богини резво жили
И, не в пример испанцам молодым,
Ни папталон, ни юбок не носили.
Педантов простодушием своим
Смущали и Гомер, и сам Вергилий;
Инеса, что совсем не мудрено,
Боялась мифологии давно.

42

Мораль Анакреона очень спорна,


Овидий был распутник, как вы знаете,
Катулла слово каждое зазорно.
Конечно, оды Сафо вы читаете,
286
И Лонгин восхвалял ее упорно,
Но вряд ли вы святой ее считаете.
Вергилий чист, но написал же он
Свое «Formosum pastor Corydon»

43

Лукреция безбожие опасно


Для молодых умов, а Ювенал,
Хотя его намеренья прекрасны,
Неправильно пороки обличал:
Он говорил о ближних столь ужасно,
Что просто грубым слог его бывал!
И, наконец, чей вкус не оскорбляло
Бесстыдство в эпиграммах Марциала?

44

Жуан, конечно, классиков зубрил,


Читая только школьные изданья,
Из коих мудрый ментор удалил
Все грубые слова и описанья.
Но, не имея смелости и сил
Их выбросить из книги, в примечанья
Их вынес, чтоб учащиеся вмиг
Их находили, не листая книг.

45

К ак статуи, они стояли рядом,


Казалось, педагогика сама
Их выстроила праздничным парадом
Для юного пытливого ума,
Покамест новый ментор мудрым взглядом
Их не пошлет в отдельные дома,
По разным клеткам, строчкам и куплетам,
Где место им назначено поэтом.

46

Фамильный требник их украшен был


Картинками, какими украшали
Такие книжки. Но излишний пыл
Художники при этом допускали!

1 «Пастух Коридон к красавцу» (лат.)*

287
Не раз глазком молящийся косил
На многие занятные детали.
Инеса этот требник берегла,
Но Дон-Жуану в руки не дала.

47

Читал он поученья, и гомилии,


И жития бесчисленных святых,
Отчаянные делавших усилия
Для обузданья слабостей своих
(Их имена известны в изобилии).
Блаженный Августин, один из них,
Своим весьма цветистым «Искушеньем»
Внушает зависть юным поколеньям.

48

Но Августина пламенный рассказ


Был запрещен Ж уану: этим чарам
Поддаться может юноша как раз.
Инеса, осторожная недаром,
Обычно с сына не спускала глаз,
Служанкам доверяла только старым,—
Что и при муже делала она.
Сия метода женская умна!

49

Итак, мой Дон-Жуан все рос да рос,


В шесть лет — прелестный мальчик, а в двенадцать
Мог, если ставить правильно вопрос,
Уже прелестным юношей считаться.
Конечно, он не знал греховных грез
И был способен много заниматься:
Все дни он проводил, покорен, тих,
В кругу седых наставников своих.

50

В шесть лет он был ребенок очень милый


И даже, по ребячеству, шалил;
В двенадцать приобрел он вид унылый
И был хотя хорош, но как-то хил.
288
Инеса горделиво говорила,
Что метод в нем натуру изменил.
Философ юный, несмотря на годы,
Был тих и скромен, будто от природы.

51
Признаться вам, доселе склонен я
Не доверять теориям Инесы.
С ее супругом были мы друзья;
Я знаю, очень сложные эксцессы
Рождает пеудачная семья,
Когда отец — характером повеса,
А маменька — ханжа. Не без причин
В отца выходит склонностями сын!

52

Я сплетничать не буду, но сказать


Хочу со всею честностью моею:
Когда б хотел я сына воспитать
(А я его, по счастью, не имею!),
Не согласился б я его отдать
В Инесин монастырь; всего скорее
Послал бы я мальчишку в пансион,
Где попросту учиться мог бы он.

53

Там все-таки, скажу без хвастовства я,


Как следует учили нас, ребят.
Я греческие буквы забываю,
Но многое я помню — verbum sat! 1 —
И многое отлично понимаю.
Я, в сущности, конечно, не женат,
Но сыновей возможных воспитание
Обдумывал как следует заранее.

54

В шестнадцать лет младой испанец наш


Был строен, ловок, хорошо сложён;
Догадлив и умен почти как паж,
Почти мужчиной мог назваться он;

1 Сказанного достаточно! (л а т.)

10 Дж. Байрон, т. 2 289


Но маменька его впадала в раж
При этой мысли, подавляя стон:
Уж в самом слове «зрелость», ей казалось,
Ужасное значенье заключалось!

55

Среди ее бесчисленных друзей


(Чьи качества описывать не стану)
Была и донна Юлия. Ей-ей,
Красавица без всякого изъяну!
Все прелести присущи были ей,
Как сладость — розе, горечь — океану,
Венере — пояс, Купидону — лук...
(Как Купидону лук! Преглупый звук!)

56

Ее глаза, блиставшие пленительно,


Могли на предков-мавров намекать.
В Испании оно предосудительно,
Но факты невозможно отрицать!
Когда Гренада пала и стремительно
Пустились мавры в Африку бежать,
Прабабка донны Юлии осталась
В Испании и вскоре обвенчалась

57

С одним идальго. Кровь ее и род


Упоминать, я думаю, не лестно:
Досадного скрещения пород
Не любят наши гранды, как известно,
А потому они из года в год
Берут себе в супруги повсеместно
Своих племянниц, теток и кузин,
Что истощает род не без причин.

58

Но это нечестивое скрещенье


Восстановило плоть, испортив кровь.
Гнилое древо вновь пошло в цветенье;
Наследники дородны стали вновь,
290
А дочери — так просто загляденье.
(Мне, впрочем, намекали, что любовь,
Законом не стесненная нимало,
Прабабке нашей донны помогала!)

59

Сей обновленный род и цвел и рос,


Давал побеги, листики и почки.
Ему последний отпрыск преподнес
Прекрасный дар в лице последней дочки:
Она была прелестней всяких грез
(Я говорил об этом с первой строчки),
Милее розы и нежней зари
И замужем была уж года три.

60

Ее глаза (охотник я до глаз!)


Таили пламя гордости и счастья,
Как темный полированный алмаз.
В них было все: и солнце и ненастье;
А главное, мелькало в них не раз
Какое-то не то что сладострастье,
А тайное движение мечты,
Разбуженной сознаньем красоты.

61

На лоб ее прекрасный и открытый


Ложились кольца шелковых волос,
Румянец озарял ее ланиты,
Как небеса — зарницы теплых гроз;
Она была стройна, как Афродита:
А статность — я хочу сказать всерьез —
Особенно в красавицах ценю я:
Приземистых толстушек не терплю я.

62

Вполне корректен был ее супруг


Пятидесяти лет. Оно обычно,
Но я бы променял его на двух
По двадцать пять. Ты скажешь: неприлична
291
Такая шутка? Полно, милый друг,—
Под южным солнцем все звучит отлично!
Известно, у красавиц не в чести
Мужья, которым больше тридцати.

63

Печально, а придется допустить,


Что вечно это солнце озорное
Не хочет бедной плоти пощадить:
Печет, и жжет, и не дает покоя.
Вы можете поститься и грустить,
Но сами боги в результате зноя
Нам подают губительный пример.
Что смертным — грех, то Зевсу — адюльтер!

64

О, нравственные северные люди!


О, мудрый климат, где любой порок
Мороз и успокоит и остудит!
Снег, я слыхал, Антонию помог...
На севере любовников не судят,
Но с них берут порядочный налог
Судейские, признавшие недаром
Порок довольно выгодным товаром.

65

Муж Юлии, Альфонсо, я слыхал,


Был — по своим годам — мужчина в силе;
Их брак довольно мирно протекал,
Зазорного о них не говорили.
Он никогда жену не упрекал,
Но подозрения его томили:
Он, говоря по правде, ревновал,
Но признаков того не подавал.

66

В нежнейшей дружбе — странный род влеченья! —


С Инесой донна Юлия была,
Она, однако, пе любила чтенья,
Пера же просто в руки не брала.
292
Но, впрочем, я слыхал предполож ена
(Хотя молва завистлива и зла),
Что в юности Альфонсо и Ипеса
Окутывались облаком Зевеса.

67

И, сохраняя дружбу прежних дней —


Конечно, в форме сдержанной и милой,—
Инеса (этот метод всех умней)
Его супругу нежно полюбила:
Нежней сестры она бывала с ней
И вкус Альфонсо каждому хвалила,—
И сплетня, как живуча ни была,
А укусить Инесу не могла.

68

Я сам не разобрался, видит бог,


Как Юлия все это принимала.
Спокойно, без волнений и тревог
Ее существованье протекало,
И вымысел смутить ее не мог,
И ревности она не понимала:
Не разрешала пагубпых проблем
И не делилась тайнами ни с кем.

69

Ж уан любил, играя, к ней ласкаться.


И в этом ничего плохого нет:
Когда ей — двадцать, а ему — тринадцать,
Такие ласки терпит этикет.
Но я уже не стал бы улыбаться,
Когда ему шестнадцать стало лет,
Ей — двадцать три, а три коротких года
Меняют все у южного народа!

70

И он переменился и она:
Они при встречах стали молчаливы,
Он был смущен, а донна — холодна,
И только взоры их красноречивы.
293
Она понять бы, кажется, должна
Значенье сей тревоги справедливой,
А не видавший моря Дон-Жуан
Не сознавал, что видит океан!

71

Но холодность ее дышала тайной,


И так тревожно нежная рука
Руки Жуана словно бы случайно
Касалась осторожно и слегка,
Что юноша тоской необычайной
Томился — бессознательно пока!
Прикосновенья магия простая
Опасней волшебства, я так считаю.

72

Она не улыбалась, но подчас


Так ласково глаза ее блестели,
Как будто скрытой нежности запас
Ж уану передать они хотели.
Очаровать одним сияньем глаз
Все женщины умеют и умели.
Сама невинность прячется за ложь —
Так учится притворству молодежь!

73

Но страсти беспокойное движенье


Нельзя ни подавить, ни даже скрыть,
Как в темном небе бури приближенье.
Напрасно вы стараетесь хитрить,
Подделывать улыбки, выраженья,
Неискренние речи говорить:
Насмешка, холод, гнев или презренье —
Все это маски только на мгновенье.

74

Украдкой разгорающийся взор,


Запретного румянца трепетанье,
Рукопожатья ласковый укор,
Смятенье встреч, томленье ожиданья,
294
Невинной страсти тайный разговор —
Прелюдия любви и обладанья.
Но ежели любовник — новичок,
То для развязки надобен толчок.

75

Да, Юлии прекрасной состояние


Опасно было — что и говорить,—
Во имя веры, чести, воспитания
Она его сперва хотела скрыть,
Потом решила — странное желание,
Способное Тарквиния смутить,
Святой мадонны попросить защиты,
Поскольку тайны женщин ей открыты.

76

Она клялась Ж уана не встречать,


Но с маменькой его в беседе чинной
Невольно не могла не примечать,
Кто открывает двери из гостиной.
Не он... Опять не он... Не он опять!
Вняла мадонна женщине невинной,
Но Юлия, внезапно став грустней,
Решила впредь не обращаться к ней.

77

Должна ли добродетельная леди


Пугливо убегать от искушенья?
Уверенная в доблестной победе,
Она его встречает без смущенья:
В спокойных встречах, и в живой беседе,
И в дружеском, живом нравоученье
Она докажет юноше стократ,
Что он ничуть не более, чем брат.

78

И даже если все же (бес хитер!)


Проснется в сердце чувство поневоле,—
Легко перебороть подобный вздор
Раз навсегда простым усильем воли.
295
Пусть о любви напрасно молит взор:
Простой отказ — одно мгновенье боли!
Красавицы! Рекомендую вам
Сей хитрый способ верности мужьям.

79

Притом ведь есть же чистая любовь,


Какую сам Платон провозглашает,
Какую херувимы всех сортов
И пожилые дамы воспевают,—
Гармония духовных голосов,
Когда сердца друг друга понимают.
От этакой гармонии, друзья,
Не прочь бы с донной Юлией и я.

80
В дни юности, далекой от порока,
Влюбленность безыскусна и чиста:
Сперва целуют руку, после щеку,
А там, глядишь,— встречаются уста.
Я это говорю не для упрека,
Я верю, что невинна красота,
Но если нарушают меру эту,—
Моей вины, читатель, в этом нету!

81

Итак, решила Юлия моя,


Любви запретной воли не давая,
Жуану преподать — сказал бы я:
Святую дружбу. Как на лоне рая
Он мог бы, чистой страсти не тая,
Быть счастлив, безмятежно расцветая,
И даже обучиться,— но чему —
И ей неясно было и ему.

82

В кольчуге благородного решенья,


Она теперь уверена была,
Что ей уже не страшно искушенье,
Что честь ее упорна, как скала,
296
И что она, отбросив опасенья,
Предаться чувству нежному могла
К тому, о ком мечты ее пленяли...
(Была ль она права, увидим дале!)

83

Что ничего плохого в этом нет,


Она не сомневалась ни мгновенья:
Ж уан — дитя! Ему шестнадцать лет!
К чему запреты, тайны, подозренья?
Безгрешен сердца чистого совет.
(Ведь жгли же христиане без стесненья
Друг друга, ибо так, любой считал,
И всякий бы апостол поступал.)

84

А ежели б Альфонсо вдруг скончался?..


Хотя и в тайниках заветных грез
Подобный случай ей не представлялся:
Он вызвал бы потоки горьких слез!
А если б он возможен оказался...
(Для рифмы добавляю «inter nos» !,
Точнее — «entre nous» 2, чтоб ясно стало,
Что по-французски Юлия мечтала.)

85

Но если б это все-таки стряслось


(Лет через семь — и то не будет поздно),—
Жуан бы подучился и подрос
И мог бы жизнь рассматривать серьезно,
И нашей донне долго б не пришлось
Томиться вдовьей долей многослезной:
Их дружбы серафическая связь
Естественно бы в нежность развилась.

1 Между нами (лат.).


2 Между нами (ф р .).

297
86

А что об этом думал мой Жуан?


Волненьем непонятным пламенея,
Он видел все сквозь розовый туман,
Восторженный, как томная Медея
Овидия, на грани новых стран.
Он ожидал, предчувствием пьянея,
Что очень скоро с ним произойдет
Какой-то коренной переворот.

87

Задумчивый, тревожный, молчаливый,


В тени дубрав блуждая как во сне,
Своей тоской печальной и счастливой
Томился он в блаженной тишине.
(Живых страстей приют красноречивый —
Уединенье нравится и мне.
Точней — уединенье не монаха,
А нежащегося в гареме шаха.)

88

«Когда, Любовь, о божество весны,


Сливаешь ты покой и упоенье,—
Ты царствуешь! Тебе покорены
Блаженство и святое вдохновенье!»
Стихи поэта этого сильны,
Но странное он выражает мненье,
«Сливая» «упоенье» и «покой» —
Я помеси не видывал такой!

89

Мне непонятно это сочетанье:


Поэт хотел заметить, может быть,
Что в мирном, безопасном состоянье
Привыкли мы и кушать и любить..,
Об «упоенье» да еще «слиянье»
Я даже не решаюсь говорить —
Но о «покое» — возражаю смело:
«Покой» в минуту страсти портит дело!
298
90

Ж уан мечтал, блуждая по лугам,


В зеленых рощах солнечного лета,
Он радовался чистым ручейкам,
И птичкам, и листочкам в час рассвета.
Так пищу идиллическим мечтам
Находят все любезные поэты,
Один лишь Вордсворт не умеет их
Пересказать понятно для других.

91

Он (но не Вордсворт, а Ж уан, понятно)


Прислушивался к сердцу своему,
И даже боль была ему приятна
И как бы душу нежила ему.
Он видел мир — прекрасный, необъятный,
Дивился и печалился всему
И скоро вдался (сам того не чуя),
Как Колридж,— в метафизику прямую.

92

Он думал о себе и о звездах,


О том, кой черт зажег в какой-то день их,
О людях, о великих городах,
О войнах, о больших землетрясеньях,
Терялся в фантастических мечтах,
В заоблачных носился похожденьях,
Вздыхая о луне, о царстве фей
И о глазах красавицы своей.

93

Иным присуще с отроческих лет


Такое свойство мыслить и томиться,
Но кто любовью тайною согрет,
Тот может этой страсти научиться,
Ж уан привык, как истинный поэт,
В заоблачные сферы уноситься,
И томной жажде встретить идеал
Пыл юной крови очень помогал.
299
94

Он любовался листьями, цветами,


В дыханье ветра слышал голоса,
Порою нимфы тайными путями
Его вели в дубравы и леса.
Он, увлеченный нежными мечтами,
Опаздывал на два, на три часа
К обецу — но не сетовал нимало:
Еда его почти не занимала!

95

Порою он и книги открывал


Великих Гарсиласо и Боскана:
Какой-то сладкий ветер навевал
От их страниц мечты на Дон-Жуана,
В его груди волненье вызывал
Их нежный бред, как сила талисмана.
Так вызывают бури колдуны
В наивных сказках милой старины.

90

Ж уан бродил, уединясь от света,


Не понимая собственных стремлений.
Ни томный сон, ни вымысел поэта
Не утомляли смутных вожделений:
Ему хотелось плакать до рассвета,
На чью-то грудь склонившись в умиленье
(А может, и еще чего-нибудь,
О чем я не решаюсь намекнуть).

97

От Юлии укрыться не могли


Его томленье и его скитанья.
Они, быть может, даже разожгли
В ее умильном сердце состраданье,
Но странно, что они не привлекли
Инесы неусыпного вниманья.
Она ему не стала докучать
Вопросами и предпочла молчать.
300
98

Хочу отметить странное явленье:


Известно, что ревнивые мужья,
Жену подозревая в нарушенье...
Какая это заповедь, друзья?
Седьмая ли? Восьмая ль? Я в сомненье!
И вы забыли — так же, как и я!
Короче говоря — в своей тревоге
Мужья легко сбиваются с дороги.

99

Хороший муж, как правило, ревнив,


Но часто ошибается предметом:
С невинным он угрюм и неучтив,
А окружает лаской и приветом
Какого-нибудь друга» позабыв,
Что все друзья коварны в мире этом.
А после друга и жену клянет,
Но собственной вины не признает.

100

Недальновидны часто и родные:


Не в силах уловить их зоркий взгляд
Того, о чем подружки озорные
Шутливо и лукаво говорят,
И только результаты роковые —
Явленье непредвиденных внучат —
Повергнет, в семьях порождая грозы,
Папашу — в ярость, а мамашу — в слезы.

101

Но где была Инеса, не пойму!


Признаться, я имею подозренье,
Что не случайно сыну своему
Она не запретила «искушенья»,
Полезного и сердцу и уму,
А также укреплявшего сомненье
Альфонсо относительно цены
Красивой и молоденькой жены.
301
102

Случилось это вечером, весной,—


Сезон, вы понимаете, опасный
Для слабой плоти. А всему виной
Предательское солнце — это ясно!
Но летом и под хладною луной
Сердца горят. Да что болтать напрасно:
Известно, в марте млеет каждый кот,
А в мае людям маяться черед.

103

Двадцатого случилось это мая...


Вы видите: любитель точных дат,
И день и месяц я упоминаю.
Ведь на полях веков они пестрят,
Как станции, где, лошадей меняя,
Перекладные фатума гостят
Часок-другой, а после дале мчатся,
А богословы смотрят и дивятся!

104

Случилось это все часу в седьмом,


Двадцатого, как я заметил, мая.
Как гурия в раю, в саду своем
Сидела томно Юлия младая.
(Все краски для картины мы найдем,
Анакреона-Мура изучая.
Он заслужил и славу и венец.
Я очень рад: храни его творец!)

105

Но Юлия сидела не одна.


Как это вышло — посудите сами...
Оно, конечно, молодость, весна...
Но — языки держите за зубами! —
С ней был Жуан. В том не моя вина.
Они сидели рядом. Между нами,
Скажу вам, что не следовало им
В такую ночь весною быть одним,
302
106

Как нежно рдело на ее щеках


Ее мечты заветное волненье!
Увы, Любовь, весь мир в твоих руках:
Ты — слабых власть и сильных укрощенье!
И мудрость забываем мы и страх,
Волшебному покорны оболыценью,
И часто, стоя бездны на краю,
Всё в невиновность веруем свою!

107

О чем она вздыхала? О Жуане,


О том, что он наивен и хорош,
О нежном, платоническом романе,
О глупости навязчивых святош,
Она вздыхала (я скажу варане)
О том, что воли сердца не поймешь,
О том, что мужу, как уже известно,
Давно за пятьдесят, коль молвить честно·

108

«В пятидесятый раз я вам сказал!» —


Кричит противник, в споре свирепея.
«Я пятьдесят куплетов написал»,—
Вещает бард, и публика робеет:
Ох, как бы он их все не прочитал!
При слове «пятьдесят» любовь мертвеет...
Лишь пятьдесят червонцев, спору нет,—
Поистине прекраснейший предмет!

109

Спокойную и честную любовь


К Альфонсо донна Юлия питала
И никаких особенных грехов
Покамест за собой не замечала.
Не торопясь в ней разгоралась кровь,
Руки Ж уана юного сначала
Она коснулась словно бы своей —
Ну разве только чуточку нежней.
303
110

Его другую руку, как ни странно,


Она нашла на поясе своем,—
И вот начало каждого романа,
Что мы из каждой книжки узнаем!
Но как могла мамаша Дон-Жуана
Оставить эту парочку вдвоем?
Она-το как за ними не следила?
Моя мамаша б так не поступила!

111

Затем прелестной Юлии рука


Ж уана руку ласково пожала,
Как будто бы, не ведая греха,
Продлить прикосновенье приглашала.
Все было платонически пока:
Она б, как от лягушки, убежала
От мысли, что такие пустяки
Рождают и проступки и грешки.

112

Что думал Дон-Жуан, не знаю я,


Но что он сделал, вы поймете сами:
Он, пылкого восторга не тая,
Коснулся дерзновенными устами
Ее щеки. Красавица моя
В крови своей почувствовала пламя,
Хотела убежать... хотела встать...
Но не могла ни слова прошептать.

113

А солнце село. Ж елтая луна


Взошла на небо — старая колдунья;
На вид она скромна и холодна,
Но даже двадцать первого июня
За три часа наделает она
Таких проказ в иное полнолунье.
Каких за целый день не натворить:
У ней на это дьявольская прыть!
304
114

Вы знаете опасное молчанье,


В котором растворяется душа,
Как будто замирая в ожиданье:
Природа безмятежно хороша,
Леса, поля в серебряном сиянье,
Земля томится, сладостно дыша
Влюбленной негой и влюбленной ленью,
В которой нет покоя ни мгновенья.

115

Итак: не разжимая жарких рук,


Ж уан и донна Юлия молчали;
Они слыхали сердца каждый стук
И все-таки греха не замечали.
Они могли расстаться... Но вокруг
Такую прелесть взоры их встречали,
Что... что... (Бог знает что! Боюсь сказать!
Уж я не рад, что принялся писать!)

116

Платон! Платон! Безумными мечтами


Ты вымостил опасные пути!
Любое сердце этими путями
До гибели возможно довести.
Ведь все поэты прозой и стихами
Вреда не могут столько принести,
Как ты, святого вымысла угодник!
Обманщик! Плут! Да ты ведь просто сводник!

117

Да... Юлия вздыхала и молчала,


Пока уж стало поздно говорить.
Слезами залилась она сначала,
Не понимая, как ей поступить,
Но страсти власть кого не поглощала?
Кто мог любовь и разум помирить?
Она вздохнула, вспыхнула, смутилась.
Шепнула: «Ни за что!» — и... согласилась!
305
118

Я слышал — Ксеркс награду обещал


За новое в науке наслажденья...
Полезная задача, я б сказал,
И, несомненно, стоит поощренья.
Но лично я, по скромности, считал
Любовь за некий вид отдохновенья:
Нововведений не ищу я — что ж?
И старый способ, в сущности, хорош,

119

Приятпо наслаждаться наслажденьем,


Хотя оно чревато, говорят,
Проклятьем ада. С этим убежденьем
Стараюсь я уж много лет подряд
Исправиться, но с горьким сожаленьем
Я замечаю каждый листопад,
Что грешником я оказался снова,
Но я исправлюсь — я даю вам слово!

120

У музы я прощенья попрошу


За вольность. Не пугайся, образцовый
Читатель! Грех, которым согрешу,
Есть только маленькая вольность слова.
Я в стиле Аристотеля пишу.
У классиков устав весьма суровый;
Вот почему, предвидя злой укор,
Я о прощенье поднял разговор.

121

А вольность в том, что я предполагаю


В читателе способность допустить,
Что после ночи на исходе мая
(Что я уже успел изобразить)
Младой Ж уан и Юлия младая
Успели лето целое прожить.
Стоял ноябрь. Но даты я не знаю,
Не разглядел: мешала мгла густая!
306
122

Отрадно в полночь под луною полной


Внимать октав Торкватовых размер,
Когда адриатические волны
Веслом и песней будит гондольер;
Отраден первых звезд узор безмолвный;
Отрадно после бури, например,
Следить, как выступает из тумана
Мост радуги на сваях океана!

123

Отраден честный лай большого пса,


Приветствующий нас у двери дома,
Где просветлеют лица и сердца
Навстречу нам улыбкою знакомой;
Отрадны утром птичьи голоса,
А вечером — ручья живая дрема;
Отраден запах трав, и тень ветвей,
И первый лепет наших малышей!

124

Отраден сбор обильный винограда,


Вакхического буйства благодать;
Отрадно из ликующего града
В обитель сельской лени убегать;
Скупому — груды золота отрада,
Отцу — отрада первенца обнять,
Грабеж — солдату, моряку — награда,
А мщенье — сердцу женскому отрада.

125

Отрадно неожиданно узнать


О смерти старца, чье существованье
Нас, молодежь, заставило вздыхать
О преизрядной сумме завещанья:
Иные тянут лет по двадцать пять,
А мы — в долгах, в надеждах, в ожиданье —
Даем под их кончину векселя,
Процентами евреев веселя.
807
126

Весьма отрадно славу заслужить —


Чернилами иль кровью, все едино;
Отрадно ссорой дружбу завершить,
Когда к тому имеется причина;
Отрадно добродетель защитить,
Отрадно пить изысканные вина,
Отраден нам родного неба свет,
Уроки и забавы детских лет.

127

Но выше всех отрад — скажу вам прямо —


Пленительная первая любовь,
Как первый грех невинного Адама,
Увы, не повторяющийся вновь!
Как Прометей, бунтующий упрямо,
Украв огонь небесный у богов,
Мы познаем блаженство — пусть однажды,—
Впервые утолив святую жажду.

128

Конечно, человек — престранный зверь,


И странное находит примененье
Своим чудесным склонностям. Теперь
У всех экспериментом увлеченье:
Мы все стучимся в запертую дверь.
Таланты процветают, без сомненья:
Сперва поманят истиной, а там
Исподтишка и ложь подсунут вам.

129

Открытий много, и тому причина —


Блестящий гений и пустой карман:
Тот делает носы, тот — г и л ь о т и н ы .
Тот страстью к костоправству обуян.
А все-таки — открытие вакцины
Снарядам антитеза. В ряде стран
Врачи от оспы ловко откупаются:
Она болезнью бычьей заменяется.
308
130

Мы хлеб теперь картофельный печем,


Мы трупы заставляем ухмыляться
Посредством гальванизма, с каждым днем
У нас благотворители плодятся,
Мы новые проекты создаем,
У нас машины стали появляться.
Покончили мы с оспой — очень рад!
И сифилис, пожалуй, устранят!

131

Он из Америки явился к нам,


Теперь его обратно отправляют.
Растет народонаселенье там,
Его и поубавить не мешает
Войной или чумой: ведь все друзьям
Цивилизация предоставляет.
Какая ж из общественных зараз
Опаснейшей является для нас?

132

Наш век есть век прекрасных разговоров,


Убийства тела и спасенья душ,
Изобретений и ученых споров.
Сэр Хэмфри Дэви — сей ученый муж —
Изобретает лампы для шахтеров.
Мы посещаем полюсы к тому ж.
И все идет на пользу человечью:
И Ватерлоо, и слава, и увечья.

133

Непостижимо слово «человек»!


И как постичь столь странное явленье?
Пожалуй, сам он знает меньше всех
Своих земных путей предназначенье.
Мне очень жаль, что наслажденье — грех,
А грех — увы! — нередко наслажденье.
Любой из нас идет своим путем,
Живет и умирает... А потом?
309
134

Ну что «потом»? Ни вы, ни я не знаем.


Спокойной ночи! Ждет меня рассказ.
Стоял ноябрь, туманы нагоняя;
Надвинув башлыки до самых глаз,
Белели горы. В скалы ударяя,
Ревел прибой. И в очень ранний час,
Покорное режиму неизменно,
Ложилось солнце — скромно и степенно.

135

Была, как часовые говорят,


«Глухая ночь», когда кричит сова,
И воет ветер, и в печи горят
Приветливо и весело дрова
И путника усталого манят,
Как солнечного неба синева...
(Люблю огонь, шампанское, жаркое,
Сверчков, и болтовню, и все такое!)

136

В постели допна Юлия была;


Спала, наверно. Вдруг у самой двери
Ужасная возня произошла...
Я, правда, в жизнь загробную не верю,
Но мертвых разбудить она могла,
Я заявляю вам, не лицемеря.
Потом раздался голос: «Ах, творец!
Сударыня! Сударыня! Конец!

137

Сударыня! Хозяин за дверями,


Сюда ведет полгорода с собою!
Ах, я не виновата перед вами!
Я не спала! Вот горе-то какое!
Откройте им скорей! Откройте сами!
Они уже на лестнице; гурьбою
Идут сюда! Но убежать легко:
Он молод, и окно невысоко!..»
310
138

Но в этот миг Альфонсо показался


В толпе друзей, средь факелов и слуг;
Никто из них ничуть не постеснялся
Прелестной донне причинить испуг;
У многих лоб уже давно чесался
От шалостей хорошеньких супруг,—
Примеры заразительны такие:
Простишь одну — начнут шалить другие!

139

Не понимаю, как и отчего


Безумное закралось подозренье,
Но грубости идальго моего
Не нахожу я даже извиненья.
Ревнивец безрассудный! От кого,
Чему и где искал он подтвержденья,
Ворвавшись в дом с толпой ретивых слуг:
Тому, что он — обманутый супруг,

140

Проснулась донна Юлия и стала


Вздыхать, стонать и жалобно зевать,
А верная Антония ворчала,
Что донне помешали почивать.
Она поспешно взбила одеяло,
Подушки взгромоздила на кровать,
Чтоб показать ревнивому герою,
Что на кровати, точно, спали двое —

141

Служанка с госпожой. Не без причин


Красавицы пугливы. В самом деле:
Страшась и привидений и мужчип,
Разумно спать вдвоем в одной постели,
Пока не возвратится господин.
А он еще последние недели
Приходит очень поздно, как на грех,
Ворча, что «возвратился раньше всех»!
311
142

Тут наша донна голос обрела:


«В уме ль вы, дон Альфонсо? Что случилось?
Какая вас причуда привела?
Что с перепою ночью вам приснилось?
Зачем до свадьбы я не умерла?
Я жертвою чудовища явилась!
Ищите же! Но я вам не прощу!..»
Альфонсо мрачно молвил: «Поищу!»

143

И оп и все, кто с ним пришел, искали:


Комоды перерыли, сундуки,
Нашли белье и кружевные шали,
Гребенки, туфли, тонкие чулки
(Чем женщины от века украшали
Часы безделья, неги и тоски),
Потом еще потыкали с отвагой
Во все диваны и портьеры шпагой.

144

Иные заглянули под кровать


И там нашли... не то, чего хотели,
Окно открыли, стали толковать,
Что и следов не видно, в самом деле!
Посовещались шепотом опять
И комнату вторично оглядели,
Но странно: ни один не мог смекнуть,
Что и в постель бы надо заглянуть!

145

«Ищите всюду! — Юлия кричала.—


Отныне ваша низость мне ясна!
Как долго я терпела и молчала,
Такому зверю в жертву отдана!
Смириться попыталась я сначала!
Альфонсо! Я вам больше не жена!
Я не стерплю! Я говорю заранее!
И суд и право я найду в Испании!
312
14ö

Вы мне не муж, Альфонсо! Спору нет —


Вам и названье это не пристало!
Подумайте! Вам трижды двадцать лет!
За пятьдесят — и то уже немало!
Вы грубостью попрали этикет!
Вы чести осквернили покрывало!
Вы негодяй, вы варвар, вы злодей,—
Но вы жены не знаете своей!

147

Напрасно, вам доставить не желая


Ревнивого волнепья, вопреки
Советам всех подруг, себе взяла я
Глухого старика в духовники!
Но даже он однажды, отпуская
Мои невинно-детские грехи,
С улыбкою сказал шутливо все же,
Что я на дам замужних не похожа!

148

Из юношей Севильи никого


Моим кортехо я не называла.
Что видела я в жизни? — Ничего!
Бои быков, балы да карнавалы!
Суровой честью нрава моего
Я всех моих поклонников пугала!
Сам граф О’Рилли мной отвергнут был,
Хоть он Алжир геройски покорил.

149

Не мне ль певец прославленный Каццани


Шесть месяцев романсы распевал
И не меня ль прекрасный граф Корньяни
Испанской добродетелью назвал?
У ног моих бывали англичане,
Граф Строганов к любви моей взывал,
Лорд Кофихаус, не вымолив пощады,
Убил себя вином в пылу досады!
313
150

А как в меня епископ был влюблен?


А герцог Айкр? А дон Фернандо Нуньес?
Так вот каков удел покорных жен:
Нас оскорбляет бешеный безумец —
К себе домой нахально, как в притон,
Приводит он ораву с грязных улиц!
Ну что же вы стоите? Может быть,
Жену вы пожелаете избить?

151

Так вот зачем вчера вы толковали,


Что будто уезжаете куда-то!
Я вижу, вы законника призвали:
Подлец молчит и смотрит виновато!
Такую массу глупостей едва ли
Придумали бы вы без адвоката!
Ему же не нужны ни вы, ни я,—
Лишь низменная выгода своя!

152

Вы комнату отлично перерыли,—


Быть может, он напишет протокол?
Не зря ж ему вы деньги заплатили!
Прошу вас, сударь, вот сюда, за стол!
А вы бы, дон Альфонсо, попросили,
Чтоб этот сброд из комнаты ушел:
Антонии, я вижу, стыдно тоже!
(Та всхлипнула: «Я наплюю им в рожи!»)

153

Ну что же вы стоите? Вот комод!


В камине можно спрятаться! В диване!
Для карлика и кресло подойдет!
Я больше говорить не в состоянье!
Я спать хочу! Уже четыре бьет!
В прихожей поискали бы! В чулане 1
Найдете — не эабудьте показать:
Я жажду это диво увидать!
314
154

Ну что ж, идальго? Ваши подозренья


Пока вы не успели подтвердить?
Скажите нам хотя бы в утешенье:
Кого вы здесь надеялись открыть?
Его происхожденье? Положенье?
Он молод и прекрасен, может быть?
Поскольку мне уж больше нет спасенья,
Я оправдаю ваши опасенья!

155

Надеюсь, что ему не пятьдесят?


Тогда бы вы не стали торопиться,
Свою жену ревнуя невпопад!..
Антония!! Подайте мне напиться!!
Я на отца похожа, говорят:
Испанке гордой плакать не годится!
Но чувствовала ль матушка моя,
Что извергу достанусь в жертву я!

156

Быть может, вас Антония смутила:


Вы видели — она спала со мной,
Когда я вашей банде дверь открыла!
Хотя бы из пристойности одной
На будущее я бы вас просила,
Когда обход свершаете ночной,
Немного подождать у этой двери
И дать одеться нам, по крайней мере!

157

Я больше вам ни слова не скажу,


Но пусть мое молчанье вам покажет,
Как втайне я слезами исхожу,
Как тяжело печаль на сердце ляжет!
Я вашего поступка не сужу!
Настанет час — и совесть вам подскажет,
Как был он глуп, и жалок, и жесток!..
Антония! Подайте мне платок!..»
315
158

Она затихла, царственно бледна,


С глазами, пламеневшими мятежно,
Как небо в бурю. Темная волна
Ее волос, рассыпанных небрежно,
Ей затеняла щеки. Белизна
Ее атласных плеч казалась снежной.
Откинувшись в подушки, чуть дыша,
Она была как ангел хороша.

159

Синьор Альфонсо был весьма сконфужен.


Антония, по комнате носясь,
Косилась на осмеянного мужа,
Управиться с уборкой торопясь.
Отряд ревнивцев был обезоружен,
Их ловкая затея сорвалась;
Один лишь адвокат, лукавый малый,
Не удивлялся этому нимало.

160

Насмешливо приглядывался он
К Антонии, мелькавшей суетливо.
В проступке был он твердо убежден
И ожидал довольно терпеливо,
Когда он будет вскрыт и подтвержден.
Давно он знал, что искренне правдивы
Лишь наши лжесвидетели, когда
Владеют ими страх или нужда.

161

Но дон Альфонсо вид имел упылый


И подлинно достойный сожаленья,
Когда из нежных уст супруги милой
Выслушивал упреки и глумленья.
Они его хлестали с дикой силой,
Как частый град равнины и селепья,
И он, улик не видя никаких,
Был обречеп покорно слушать их!
316
162

Он даже попытался извиняться,


Но Юлия тотчас же принялась
Стонать, и задыхаться, и сморкаться;
И, в этом усмотрев прямую связь
С истерикой, решил ретироваться
Наш дон Альфонсо, на жену косясь,
И, бурные предвидя объясненья
С ее родней, набрался он терпенья.

163

Он слова три успел пробормотать,


Но ловкая Антония умело
Его смутила: «Что тут толковать!
Мне, сударь, и без вас немало дела!
Синьора умирает!» — «Наплевать! —
Пробормотал Альфонсо.— Надоело!»
И, сам не зная, как и почему,
Он сделал, что приказано ему.

164

За ним ушел, провалом огорчен,


Его угрюмый posse comitatus,
Всех позже — адвокат; у двери он
Пытался задержаться: адвокату
Смущаться не пристало, но смущен
Он был, что в доказательствах — hiatus
Антония могла его теперь
Без церемоний выставить за дверь.

165

Как только дверь закрылась,— о, стенанье!


О, женщины! О, ужас! О, позор!
О, лживые прекрасные созданья,
Как может мир вам верить до сих пор! —
Произнесу ль ужасное признанье?
Едва лишь дверь закрылась на запор,
Как Дон-Жуан, невидимый доселе,
Слегка примятый, вылез из постели!
1 Пробел (лат,).

317
166

Он спрятан был и ловко и умно,


Но где и как — я обсуждать не смею:
Среди пуховиков не мудрено
Упаковать предмет и покрупнее.
Оно, наверно, душно и смешно,
Но я ничуть Ж уана не жалею,
Что мог он утонуть в волнах перин,
Как в бочке Кларенс, сей любитель вип.

167

И наконец жалеть его не след,


Поскольку он грешил по доброй воле
И сам, нарушив божеский завет,
Себе готовил горестную долю.
Но, право, никому в шестнадцать лет
Раскаянье не причиняет боли,
И лишь за шестьдесят и бес и бог
Подводят нашим шалостям итог!

168

Как выглядел Ж уан — мы не видали,


Но в Библии легко об этом справиться:
Врачи царю Давиду прописали
Взамен пиявки юную красавицу.
В достойном старце силы заиграли
Живей, и не замедлил он поправиться.
Однако я не знаю, как Давид,—
А Дон-Жуан имел унылый вид!

169

Но каждая минута драгоценна:


Альфонсо возвратится! Как тут быть?
Антония, умевшая мгновенно
Разумные советы находить,
На этот раз не знала совершенно,
Как новую атаку отразить.
А Юлия молчала, отдыхая,
К щеке Ж уана губы прижимая.
318
170

Ж уан уже прильнул к ее губам


И плечи ей поглаживал устало,
О страхе позабыв. «Да полно вам! —
Антония сердито прошептала,—
Поди служи подобным господам!
До глупостей ли нынче? Все им мало!
Мне этого красавчика пора
Упрятать в шкаф до самого утра!

171

Я вся еще дрожу! Помилуй бог!


Ведь этакая вышла суматоха!
И — да простится мне! — такой.щенон
Виновник был всего переполоха!
Ох, я боюсь, хозяин очень строг!
Не кончились бы шутки наши плохо!
Я потеряю место,— ну, а вы
Останетесь как раз без головы!

172

И что за вкус? Ну, будь мужчина статный,


Лет двадцати пяти иль тридцати,
Оно, пожалуй, было бы понятно,—
А то мальчишка, господи прости!
Ну, лезьте в шкаф и стойте аккуратно —
Хозяин может в комнату войти;
Не шаркайте ногами, не сопите.
А главное — пожалуйста, не спите!»

173

Но тут Альфонсо — грозный господин —


Ее прервал внезапным появленьем.
На этот раз он был совсем один
И потому с угрюмым нетерпеньем
Ей сделал знак уйти. Не без причин
На госпожу взглянула с сожаленьем
Антония, потом свечу взяла
И, сделав книксен, вежливо ушла.
319
174

Альфонсо постоял минуты две


И принялся опять за извиненья:
Он лепетал о ветреной молве
И о своем нелепом поведенье,
О смутных снах, о шуме в голове;
Ну, словом, речь его была смешенье
Риторики и несуразных фраз,
В которых он мучительно увяз.

175

Но Юлия, не говоря ни слова,


Ему внимала. Женщина молчит,
Когда оружье у нее готово,
Которое супруга поразит!
В семейных ссорах, в сущности, не ново,
Что тот приемлет равнодушный вид,
Кто за намек твой на одну измену
Тебя уликой в трех сразит мгновенно!

176

Она могла бы многое сказать


По поводу известного романа
Инесы и Альфонсо. Но молчать
Она предпочитала. Разве странпо,
Что ради сына, уважая мать,
Она щадила уши Доп-Жуана?
А может быть, другим развлечепа,
Про эту связь не вспомнила она.

177

Но я еще причину угадал


Ее вполне разумного молчанья:
Альфонсо никогда не намекал
(Из робости, а может — по незнаныо!),
К кому он пашу донну ревновал.
Инесы допустив упоминанье,
Она могла б по верному пути
Его на след Ж уана навести!
320
178

В столь щекотливом деле очень вреден


Один намек. Молчанье — это такт.
(Для рифмы нужен «такт» — язык наш беден,
Октава — тиранический контракт!)
Мне хочется сказать, что наши леди
Умеют «замолчать» опасный факт.
Их ложь умна, изящна, интересна —
И даже им к лицу, коль молвить честно!

179

Они краснеют — это им идет,


И мы им верим, хоть они и лживы.
Притом же отвечать им не расчет:
Они обычно так красноречивы,
Вздыхая, так кривят прелестный рот
И опускают глазки так красиво,
Потом слезу роняют, а потом —
Мы вместе с ними ужинать идем.

180

Итак, Альфонсо каялся. Меж тем


Красавица, ему не доверяя,
Его еще простила не совсем,
И, о пощаде полной умоляя,
Стоял он перед ней уныл и нем,
Как изгнанный Адам у двери рая,
Исполнен покаянья и тоски.
И вдруг... наткнулся он па башмаки!

181

Ну что же — возразите вы — не чудо


Увидеть в спальне дамский башмачок!
Увы, друзья, скрывать от вас не буду:
То были башмаки для крупных пог!
Альфонсо покраснел. Мне стало худо!
Я, кажется, от страха занемог!
Альфонсо, форму их проверив тщательно,
Вскипел и разъярился окончательно.
11 Дж. Байрон, т. 2 321
182

Он выбежал за шпагою своей,


А наша донна к шкафу подбежала:
«Беги, мой милый друг, беги скорей! —
Она, открывши дверцы, прошептала,—
В саду темно, не видно сторожей,
На улицах еще народу мало!!
Я слышу, он идет! Спеши! Спеши!
Беги! Прощай, звезда моей души!»

183

Совет, конечно, был хорош и вереп,


Но слишком поздно был преподнесен
И потому, как водится, потерян·.
Досадой и волненьем потрясен,
Одним прыжком Ж уан уж был у двери,
Но тут с Альфонсо повстречался он:
Тот был в халате и во гневе яром,
Но сбил его Ж уан одним ударом.

184

Свеча потухла. Кто-то закричал,


Антония вопила: «Воры! Воры!»
Никто из слуг на крик не отвечал.
Альфонсо, озверевший от позора,
Жестокою расправой угрожал.,
Ж уан в припадке пылкого задора
Как турок на Альфонса налетел:
Он жертвою быть вовсе не хотел.

185.

Альфонсо шпагу выронил впотьмах,


Чего Жуан, по счастью, не заметил.
Будь эта шпага у него в руках,
Давно б Альфонсо не было на свете.
Они, тузя друг друга впопыхах,
Барахтались, как маленькие дети.
Ужасный час, когда плохой жене
Грозит опасность овдоветь вдвойне!
322
180

Мой Дон-Жуан отважно отбивался,


И скоро кровь ручьями полилась
Из носа мужа. Он перепугался
И выпустил соперника, смутясь.
Но, к сожаленью, рыцарь мой остался,
Из цепких рук его освободясь,—
Как молодой Иосиф из Писания,
В решительный момент бее одеяния!

187

Тут прибежали слуги. Стыд и страх!


Какое зрелище предстало взору:
В крови синьор, Антония в слезах,
И в обмороке юная синьора!
Следы жестокой схватки на коврах:
Осколки ваз, оборванные шторы.
Но Дон-Жуан проворен был и смел
И за калитку выскочить успел.

188

Тут кончу я. Н ехтану воспевать,


Как мой Жуан, нагой, под кровом ночи
(Она таких готова покрывать!)
Спешил домой и волновался очень,
И что поутру стали толковать,
И как Альфонсо, зол и озабочен,
Развод затеял. Обо всем как есть
В газетах все вы можете прочесть.

189

Расскажет вам назойливая пресса,


Как протекал процесс и сколько дней,
Какие были новые эксцессы,
Что говорят о нем и что о ней.
(Среди статей, достойных интереса,
Гернея стенограмма всех точней:
Он даже побывал для этой цели
В Мадриде, как разведать мы успели.)
11* 323
190

Инеса, чтобы как-нибудь утих


Ужасный шум великого скандала
(В Испании уж не было таких
Со времени нашествия вандала!),
Двенадцать фунтов свечек восковых
Святой Марии-деве обещала,
А сына порешила отослать
В чужих краях забвенья поискать.

191

Он мог бы там набраться новых правил,


Узнать людей, усвоить языки,
В Италии б здоровье он поправил,
В Париже излечился б от тоски.
Меж тем Альфонсо Юлию отправил
Замаливать в монастыре грехи.
Я чувств ее описывать не стану,
Но вот ее посланье к Дон-Жуану.

192

«Ты уезжаешь. Это решено


И хорошо и мудро,— но ужасно!
Твое младое сердце суждено
Не мне одной, и я одна несчастна!
Одно искусство было мне дано:
Любить без меры! Я пишу неясно,
Но пятна на бумаге не следы
Горячих слез: глаза мои горды.

193

Да, я любила и люблю — и вот


Покоем, честыо и души спасеньем
Пожертвовала страсти. Кто поймет,
Что это я пишу не с огорченьем?
Еще теперь в душе моей живет
Воспоминанье рядом со смиреньем.
Не смею ни молить, ни упрекать,
Но, милый друг, могу ли пе вздыхать?
324
194

В судьбе мужчип любовь не основное,


Для женщины любовь и жизнь — одно,
В парламенте, в суде, на поле боя
Мужчине подвизаться суждено.
Он может сердце вылечить больное
Успехами, почетом, славой, по
Для нас одно возможно излечеиье:
Вновь полюбить для нового мученья!

195

Ты будешь жить, ласкаем и любим,


Любя, лаская и пленяя многих,
А я уйду с раскаяньем моим
В молчанье дней молитвенных и строгих *
Но страсти пыл ничем не победим:
Я все еще горю, я вся в тревоге!
Прости меня! Люби меня! Не верь
Моим словам: все кончено теперь!

196

Да, я слаба и телом и душой,


Но я способна с мыслями собраться.
Как волны океана под грозой,
Мои мечты покорные стремятся
Лишь к одному тебе. Одним тобой
Могу я жить, дышать и наслаждаться:
Так в компасе настойчивый магнит
К заветной точке рвется и дрожит.

197

Все сказано, но у меня нет силы


Проститься навсегда с моей весной.
Я так тебя любила, друг мой милый,
Такой жестокий жребий предо мной!
Зачем меня страданье не убило?
Мне суждено остаться вновь одной,
Разлуку пережить и удалиться,
Тебя любить и о тебе молиться!»
325
498

Она писала это billet d o u x 1


На листике с каемкой золотою:
Казалось, было ей невмоготу
Скрепить письмо печатью вырезною
С девизом нежным «Elle vous suit p arto u t» 7,
Что означает: «Я всегда с тобою»,
С подсолнечником, верности цветком,
Который всем любовникам знаком.

199

Вот первое Жуана приключенье.


О новых я не смею продолжать:
Мпе пужно прежде умное сужденье
И вкусы нашей публики узнать:
Их милость укрепляет самомненье,
А их капризам надо потакать.
Но если одобренъе заслужу я,
То через год даю главу вторую.

200

Эпической была паречепа


Моя поэма. В ней двенадцать книг,
Любовь, страдапья, бури и война,
И блеск мечей, и тяжкпй лязг вериг,
Вождей, князей, героев имена,
Пейзажи ада, замыслы владык:
Все без обмана, в самом лучшем стиле,
Как пас Гомер с Вергилием учили.

201

Давно мы с Аристотелем друзья:


Сей vade mecum 3 каждому годится.
Его поэтов дружная семья
Влюбленно чтит, им хор глупцов гордится.

1 Любовная записка ( ф р .) .
2 Она всюду следует за вами ( ф р .) .
8 Путеводитель; буквально: «Иди за мной» (лат.).

326
Прозаик любит белый стих, по я
За рифму: дело мастера боится!
А у меня запас всегда готов
Сравнений, и цитат, и острых слов.

202

Есть у меня отличие одно


От всех, писавших до меня поэмы,
Но мне заслугой кажется оно:
Ошибки предков замечаем все мы,
И эту доказать не мудрено:
Они уж слишком украшают тему,
За вымыслом блуждая вкривь и вкось,
А мне вот быть правдивым удалось!

203

А ежели вы склонны сомневаться,


Узнаете вы правду из газет,
Могу и на историю сослаться,
На оперу, па драму, на балет;
Да наконец, уж если признаваться,
Я расскажу вам (это не секрет!):
Я видел сам недавно, как в Севилье
Ж уана черти в бездну утащили!

204

Уж если я до прозы снизойду,


То заповеди напишу поэтам:
Я всех моих собратий превзойду,
Подобным занимавшихся предметом,
Всем вкусам я итоги подведу
И назову сей ценный труд при этом:
«Лонгин с бутылкой», или «Всяк пиит
Будь сам себе закон и Стагирит»,

205

Чти Мильтона и Попа; никогда


Не подражай мужам Озерной школы:
Их Вордсворт — безнадежная балда,
Пьян Колридж, а у Саути слог тяжелый;
327
У Кэмпбелла стихи — одна вода,
А трудный Крабб —*соперник невеселый;
От Роджерса ни строчки не бери
И с музой Мура флирта не твори.

206

Не пожелай от Созби ни Пегаса,


Ни музы, ни всего его добра,
Не клевещи на ближних для прикрасы
И сплетнями не оскверняй пера,
Пиши без принужденья, без гримасы,
Пиши, как я (давно уже nopal),
Целуй мою лозу, а не желаешь —
Ты на своей спине ее узнаешь!

207

Уж если вы хотите утверждать,


Что этот мой рассказ лишен морали,
То мне придется искрепне сказать,
Что вы его ни разу не читали!
Рассказ мой весел, не хочу скрывать.
(Я враг нравоучительной печали!)
В двенадцатой же песне я хотел
Изобразить всех грешников удел.

208

Но тем из вас, чей извращенный разум,


Улик и сплетен разбирая хлам,
Все доводы опровергая разом,
Не веря мне и собственным глазам,
Твердит про «аморальную заразу»,—
Я вам скажу — пиитам и попам:
«Вы просто лжете, дорогие сэры!
Точнее — заблуждаетесь без меры!»

209

Я рад во вкусе бабушек писать.


Я ссориться с читателем не смею,
Мне все же лавры хочется стяжать
Эпической поэмою моею.
328
(Ребенку надо что-нибудь сосать,
Чтоб зубки прорезались поскорее!)
Я, чтоб читатель-скромник не бранил,
«Британский вестник» бабушкин купил.

210

Я взятку положил в письмо к издателю


И даже получил его ответ:
Он мило обещал (хвала создателю!)
Статью — хвалебных отзывов букет!
Но если он (что свойственно приятелю)
Обманет и меня, и целый свет
И желчью обольет меня язвительно,—
Он деньги взял с меня, ему простительно.

211

Но верю я: священный сей союз


Меня вполне спасет от нападенья,
И ублажать журналов прочих вкус
Не стану в ожиданье одобренья!
Они не любят наших юных муз,
И даже в «Эдинбургском обозренье»
Писатель, нарушающий закон,
Весьма жестокой каре обречен.

212

«Non ego hoc ferrem calida juventa»


Гораций говорил, скажу и я:
Лет семь тому назад — еще до Бренты —
Была живее вспыльчивость моя:
Тогда под впечатлением момента
Удары все я возвращал, друзья.
Я б это дело втуне пе оставил,
Когда Георг, по счету третий, правил.

«Я но стерпел бы этого в дии пылкой юности» (лат .),— Г «>


р а ц и й . Оды, III, XIV,

329
213

Но в тридцать лет седы мои виски,


Что будет в сорок — даже и не знаю:
Поглядывать я стал па парики.
Я сердцем сед! Еще в начале мая
Растратил я хорошие деньки,
Уж я себя отважным не считаю:
Я как-то незаметно промотал
И смелости и жизни капитал.

214

О, больше никогда па сердце это


Не упадет живительной росой
Заветный луч магического света,
Рождаемый восторгом и красой!
Подобно улью пчел, душа поэта
Богата медом — творческой весной;
Но это все — пока мы сами в силах
Удваивать красу предметов милых!

215

О, никогда не испытаю я,
Как это сердце ширится и тает,
Вмещая все богатства бытия,
И гневом и восторгом замирает.
Прошла навек восторженность моя.
Бесчувственность меня обуревает,
И вместо сердца слышу все ясней
Рассудка мерный пульс в груди моей,

216

Мипули дни любви. Уж никогда


Ни девушки, ни женщипы, ни вдовы
Меня пе одурачат, господа!
Я образ жизни избираю новый:
Все вина заменяет мне вода,
И всех страстей отбросил я оковы,
Лишь скупости предаться я бы мог,
Поскольку это — старческий порок.
330
217

Тщеславию я долго поклонялся,


Но божествам Блаженства и Печали
Его я предал. Долго я скитался,
И многие мечты меня прельщали;
Но годы проходили, я менялся.
О, солнечная молодость! Не я ли
Растрачивал в горячке чувств и дум
На страсти — сердце и на рифмы — ум..

218

В чем слава? В том, чтоб именем своим


Столбцы газет заполпить поплотнее.
Что слава? Просто холм, а мы спешим
Добраться до вершины поскорее.
Мы пишем, поучаем, говорим,
Ломаем копья и ломаем шеи,
Чтоб после нашей смерти помнил свет
Фамилию и плохонький портрет!

219

Египта царь Хеопс, мы знаем с вами,


Для памяти и мумии своей
Себе воздвиг над многими веками
Гигантский небывалый мавзолей.
Он был разграблен жадными руками,
И не осталось от царя царей,
Увы, ни горсти праха. Так на что же
Мы, грешные, надеяться-то можем?

220

Но все же, философию ценя,


Я часто говорю себе: увы,
Мы — существа единственного дня,
И наш удел — удел любой травы!
Но юность и у вас и у меня
Была приятна, согласитесь вы!
Живите же, судьбу не упрекая,
Копите деньги, Библию читая!..
331
221

Любезный мой читатель (а верней —


Любезный покупатель), до свиданья!
Я жму вам руку и па много дней
Вам искренне желаю процветанья.
Мы встретимся, пожалуй, попоздней,
Коль явится на то у вас желанье.
(Я от собратьев отличаюсь тем,
Что докучать я не люблю совсем!)

222

«Иди же, тихий плод уединенья!


Пускай тебя по прихоти несет
Веселых вод спокойное теченье,
И мир тебя когда-нибудь найдет!»
Уж если Боб находит одобренье
И Вордсворт понят — мой теперь черед!
Четыре первых строчки не считайте
Моими: это Саути, так и знайте!

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

О вы, друзья, кому на обученье


Цьет молодежи всех народов дан,—
Секите всех юнцов без сожаленья
Во исправленье нравов разных стран!
Напрасны оказались наставленья
Мамаши образцовой, и Жуан,
Чуть только на свободе очутился,
Невинности и скромности лишился.

Начни он просто школу посещать,


Учить он ежедневно и помногу,
Он не успел бы даже испытать
Воображенья раннюю тревогу.
332
О, пламенного климата печать!
О, ужас и смятенье педагога!
Как был он тих, как набожен! И вот
В шестнадцать лет уж вызвал он развод·

По правде, я не слишком удивлен,


Все к этому вело, судите сами:
Осел-наставник, величавый тон
Мамаши с философскими мозгами,
Хорошенькая женщина и дон
Супруг, слегка потрепанный годами,—
Стеченье обстоятельств, как назло,
Неотвратимо к этому вело.

Вокруг своей оси весь мир кружится:


Мы можем, восхваляя небеса,
Платить налоги, жить и веселиться,
Приспособляя к ветру паруса,
Чтить короля, у доктора лечиться
С попами говорить про чудеса,—
И мы за это получаем право
На жизнь, любовь и, может быть, на славу.

Итак, поехал в Кадис мой Жуан.


Прелестный город; я им долго бредил.
Какие там товары южных стран!
А девочки! (Я разумею — леди!)
Походкою и то бываешь пьян,
Не говоря о пенье и беседе,—
Чему же уподобит их поэт,
Когда подобных им на свете нет!

Арабский конь, прекрасная пантера,


Газель или стремительный олень —
Нет, это все не то! А их манеры!
Их шали, юбки, их движений лень!
333
А ножек их изящные размеры!
Да я готов потратить целый день,
Подыскивая лучшие сравненья,
Но муза, вижу я, иного мненья.

Она молчит и хмурится. Постой!


Дай вспомнить нежной ручки мановенье
Горячий взор и локон эолотой!
Пленительно-прекрасное виденье
В душе, сияньем страсти залитой!
Я забывал и слезы и моленья,
Когда они весною при луне
Под «фаццоли» порой являлись мне.

Но ближе к делу. Маменька послала


Ж уапа в Кадис, чтобы блудный сын
Пустился года на три — срок немалый —
В чужие страны странствовать один.
Таким путем Инеса отрывала
Его от всех, казалось ей, причин
Грехопадений всяческих: не скрою,
Был для нее корабль — ковчегом Ноя.

Жуан велел лакею своему


Упаковать баулы кочевые.
Ипесе стало грустно — потому,
Что уезжал он все-таки впервые
На долгий срок. Потом она ему
Вручила па дорогу золотые
Советы и монеты; наш герой
Из этих двух даров ценил второй.

10

Инеса между тем открыла школу


Воскресную для озорных детей,
Чей нрав неукротимый и тяжелый
Сулил улов для дьявольских сетей.
334
С трех лет младенцев мужеского пола
Здесь розгами стегали без затей.
Успех Ж уана в ней родил решенье
Воспитывать второе поколенье.

11

И вот готов к отплытыо Дон-Жуан;


Попутный ветер свеж, и качка злая:
Всегда в заливе этом океан,
Соленой пеной в путников швыряя,
Бурлит, чертовской злобой обуян.
Уж я-то нрав его отлично знаю!
И наш герой на много-много дней
Прощается с Испанией своей.

12

Когда знакомый берег отступает


В туманы моря, смутная тоска
Неотвратимо нас обуревает —
Особенно, конечно, новичка.
Все берега, синея, исчезают,
Но помню я — как снег и облака,
Белея, тают берега Британии,
Нас провожая в дальние скитания.

13

Итак, Жуан на палубе стоял.


Ругались моряки, скрипели реи,
Выл ветер, постепенно исчезал
Далекий город, пятнышком чернея.
Мне от морской болезни помогал
Всегда бифштекс. Настаивать не смею,
Но все же, сэр, примите мой совет:
Попробуйте, худого в этом пет.

14

Печально он на палубе стоял,


Взирая на Испанию родную.
Любой солдат, который покидал
Свою отчизну, знает боль такую;
335
Любой душой и сердцем трепетал,
Любой в минуту эту роковую,
Забыв десятки гнусных пиц и дел,
На шпиль церковный горестно глядел.

15

Он оставлял любовницу, мамашу


И, что важней, не оставлял жены.
Он сильно горевал, и — воля ваша —
Вы все ему сочувствовать должны:
И нам, испившим опытности чашу,
Часы прощанья все-таки грустны,
Хоть чувства в пас давно оледенели,—
А наш красавец плакал в самом деле.

16

Так плакали Израиля сыны


У Вавилонских рек о днях счастливых,—
И я б заплакал в память старины,
Да муза у меня не из плаксивых.
Я знаю, путешествия нужны
Для юношей богатых и пытливых:
Для упаковки им всего нужней
Листки поэмы ветреной моей.

17

Ж уан рыдал, и слез текли ручьи


Соленые — в соленое же море.
«Прекрасные — прекрасной» — ведь сип
Слова произносила в Эльсиноре
Мать припца датского, цветы свои
На гроб Офелии бросая. В горе,
Раскаяньем томимый и тоской,
Исправиться поклялся наш герой.

18

«Прощай, моя Испания,— вскричал он.—


Придется ль мне опять тебя узреть?
Быть может, мне судьба предназначала
В изгнанье сиротливо умереть!
336
Прощай, Гвадалквивир! Прощайте, скалы,
И мать моя, и та, о ком скорбеть
Я обречен!» Тут вынул он посланье
И перечел, чтоб обострить страданье.

19

«Я не могу,— воскликнул Дон-Ж уан,—


Тебя забыть и с горем примириться!
Скорей туманом станет океан
И в океане суша растворится,
Чем образ твой — прекрасный талисман —
В моей душе исчезнет; излечиться
Не может ум от страсти и мечты!»
(Тут ощутил он приступ тошноты.)

20

«О Юлия! (А тошнота сильнее.)


Предмет моей любви, моей тоски!..
Эй, дайте мне напиться поскорее!
Баттиста! Педро! Где вы, дураки?..
Прекрасная! О боже! Я слабею!
О Юлия!.. Проклятые толчки!..
К тебе взываю именем Эрота!»
Но тут его слова прервала... рвота.

21

Он спазмы ощутил в душе (точней —


В желудке), что, как правило, бывает,
Когда тебя предательство друзей,
Или разлука с милой угнетает,
Иль смерть любимых — и в душе твоей
Святое пламя жизни замирает.
Еще вздыхал бы долго Дон-Жуан,
Но лучше всяких рвотных океан.

22

Любовную горячку всякий знает:


Довольно сильный жар она дает,
Но насморка и кашля избегает,
Да и с ангиной дружбы не ведет.
337
Недугам благородным помогает,
А низменных — и в слуги не берет!
Чиханье прерывает вздох любовный,
А флюс для страсти вреден безусловно.

23

Но хуже всех, конечно, тошнота.


Как быть любви прекрасному пыланью
При болях в нижней части живота?
Слабительные, клизмы, растирапья
Опасны слову нежному «мечта»,
А рвота для любви страшней изгнанья!
Но мой герой, как ни был он влюблен,
Был качкою на рвоту осужден.

24

Корабль, носивший имя «Тринидада»,


В Ливорно шел; обосновалось там
Семейство по фамилии Монкада —
Родня Ипесе, как известно нам.
Друзья снабдить Ж уана были рады
Письмом, которое повез он сам.
О том, чтобы за ним понаблюдали и
С кем нужно познакомили в Италии.

25

Его сопровождали двое слуг


И полиглот-наставник, дон Педрилло,—
Веселый малый, но морской недуг
Его сломил: всю ночь его мутило!
В каюте, подавляя свой испуг,
Он помышлял о береге уныло,
А качка, все сдвигая набекрень,
Усиливала страшную мигрень.

26

Да, ветер положительно крепчал,


И к ночи просто буря разыгралась.
Хоть экипаж ее не замечал,
Но пассажирам все-таки не спалось.
338
Матросов ветер вовсе не смущал,
Но небо испугало. Оказалось,
Что паруса приходится убрать,
Из опасенья мачты потерять.

27

В час ночи шквал ужасный налетел,


Швырнул корабль с размаху, как корыто;
Открылась течь, и остов заскрипел,
Большая мачта оказалась сбита.
Корабль весь накренился и осел,
Как раненый, не чающий защиты;
И скоро, в довершение беды,
Набралось в трюмах фута три воды.

28

Часть экипажа, устали не зная,


Взялась за помпы, прочие меж тем
Пробоину искали, полагая,
Что можно бы заткнуть ее совсем.
Напрасный труд: упрямая и злая
Вода, наперекор всему и всем,
Просачивалась буйно сквозь холстину,
Тюки белья, атласа и муслина.

29

Ничто б несчастным не могло помочь —


Ни стоны, ни молитвы, ни проклятья,
И все ко дну пошли бы в ту же ночь,
Когда б не помпы. Вам, мои собратья,
Вам, мореходы Англии, не прочь
Чудесные их свойства описать я:
Ведь помпы фирмы Мэнна — без прикрас! —
Полсотни тонн выкачивают в час.

30

С рассветом буря стала утихать


И даже течь как будто ослабела.
Матросы, не решаясь отдыхать,
Насосами работали умело.
339
Но к ночи ветер поднялся опять,
И море беспокойно заревело,
А ураган, набравшись новых сил,
Корабль одним ударом накренил.

31

Измученный, лежал он без движенья,


На палубы нахлынула вода.
(Картин пожаров, битв и разрушенья
Не забывают люди пикогда,
Но, хоть рождают боль и сожаленье
Разбитые сердца и города,
Всем уцелевшим, как давно известно,
О катастрофе вспомнить интересно.)

32

Матросы, топором вооружась,


Грот-мачту торопливо подрубили,
Но, как бревно, лежал, не шевелясь,
Как будто ослабевший от усилии.
Больной корабль; тревожно суетясь,
Фок-мачту и бушприт они свалили —
И, как старик, что превозмог недуг,
Корабль с усильем выпрямился вдруг.

33

Естественно, что в час такой плачевный


Всех пассажиров ужас обуял:
И аппетит их, и покой душевный
Жестокой бури приступ нарушал.
Ведь даже и матросы, к повседневной
Опасности привыкнув, каждый шквал
Встречают смело, только дозой грога
И рома ободренные немного.

34

Ничто так не способно утешать,


Как добрый ром и пламенная вера:
Матросы, собираясь умирать,
И пили и молились свыше меры;
340
А волны продолжали бушевать,
Клубились тучи в небе мутно-сером,
И, вторя вою океана, ввысь
Проклятья, стоны и мольбы неслись.

35

Но Дон-Жуап один не растерялся,


Находчивость сумел он проявить:
Он выпул пистолет и попытался
Безумство на борту остановить,
И экипаж ему повиновался;
Они страшились пули, может быть,
Сильней, чем волн, хоть моряки считают,
Что во хмелю тонуть им подобает.

36

Идти ко дну готовясь через час,


Они просили грогу. Но упорно
Жуан им отвечал: «Меня и вас
Погибель ждет, но умирать позорно
В обличье скотском!» Власти подчинись,
Ему внимали пьяницы покорно,
И сам Педрилло, выбившись из сил,
Напрасно грогу у пего просил.

37

Старик несчастный был разбит совсем:


Оп жаловался громко, и молился,
И каялся в грехах, и клялся всем,
Что он теперь вполне переродился;
Теперь, не отвлекаемый ничем,
В науки б он прилежно погрузился,
Никто его не мог бы соблазнить
Для Дон-Жуана Санчо Пансой быть.

38

Потом опять надежда появилась —


К рассвету ветер несколько утих.
Но с прежней силой течь возобновилась;
Усилий не жалея никаких,
341
Команда вновь за помпы ухватилась,
А два десятка слабых и больных
На солнце сели, кости прогревая
И к парусам заплаты пришивая.

39

Ж елая течь хоть как-нибудь унять,


Они под киль поддели парусину.
Пусть кораблю без мачт не совладать
С разгулом урагана и пучины,
Но никогда не нужно унывать,
Встречая даже страшную кончину!
Хоть умирать приходится лишь раз,
Но как — вот это беспокоит нас!

40

Швыряли волны их и ветры били


По воле и по прихоти своей.
Матросы и руля не укрепили,
И отдыха не знали много дней,
Но ждали все же наступленья штиля
(Надежда подкрепляет всех людей).
Корабль, конечно, плыл еще куда-то,
Но по сравненью с уткой — плоховато.

41

Пожалуй, ветер стал ослабевать,


Зато корабль держался еле-еле,
И все, кто начал это сознавать,
Насупились и явно оробели;
Притом воды им стало не хватать.
Напрасно в телескоп они глядели:
Ни паруса, ни полосы земли —
Лишь море предвечернее вдали.

42

А к ночи снова буря разыгралась,


И в трюме и на палубе опять
Вода, как накануне, показалась.
Все знали, что теперь несдобровать.
342
Все помпы отказали. Оставалось
На жалость волн и бури уповать,—
А волны столь же к жалости способны,
Как люди в дни воины междоусобной.

43

Вот плотник, со слезами на глазах,


Измученный, явился к капитану.
Он был силен, хотя уже в годах,
Не раз уж оп по злому океану
Отважно плавал, и отнюдь не страх
Его заставил плакать,— но не странно,
Что он заплакал: он семью имел
И в страшный час детей своих жалел.

44

Корабль тонул. Мольбы и заклинания,


Все пассажиры начали кричать:
Но сотне свеч угодникам заранее
Несчастные старались обещать.
Иные в этом хаосе стенания
Спешили шлюпки на море спускать,
Один к Педрилло бросился в смятенье,
Прося хоть у него благословенья.

45

Иные наряжались, торопясь,


Как будто на воскресное гулянье;
Иные рвали волосы, крестясь,
И плакали, кляня существованье;
Иные, в лодке плотно умостясь,
Утешились на время от сознанья,
Что лучше корабля хороший челн
Противиться способен гневу волн.

46

Но, к сожаленью, в этом состоянье,


Усталые от страха и тоски,
Они тащили в диком состязанье
Куда попало кадки и тюки.
343
Ведь, даже умирая, о питанье
Мечтают люди, смыслу вопреки!
Но в катер погрузили очень мало:
Мешок с галетами и бочку сала.

47

Зато в баркас успели взять и ром,


И хлеб, слегка подмоченный, и мясо —
Свинину и говядину; притом
Воды бочонок взяли для баркаса
И даже пять огромных фляг с вином —
По существу, немалые запасы!
Хотя при обстоятельствах таких
И на неделю б не хватило их.

48

Все остальные лодки потеряли


В начале шторма. Впрочем, и баркас
Был в жалком состоянье и едва ли
Мог долго продержаться. Но сейчас
Не думали об этом: все мечтали
За борт скорее прыгнуть, чтобы час
Урвать у жизни: всем уж ясно стало,
Что лодок для спасенья не хватало.

49

Вот сумерки, как лиловатый дым,


Над водною пустыней опустились;
Ночь надвигалась облаком густым,
И лица всё бледнее становились:
За этой пеленой, казалось им,
Черты чего-то гневного таились.
Двенадцать дней их страх сводил с ума,
Теперь его сменила смерть сама.

50

Кто в силах был — трудились над плотом:


Нелепая затея в бурном море;
Хотя смешного мало было в том,
Но остальные, облегчая горе,
344
Над ними насмехались. Крепкий ром
Подогревал веселье. В страшной своре
Полубезумцев, полумертвецов
Их дикий смех казался визгом псов.

51

К восьми часам бочонки, доски, реи —


Всё побросали в море, что могли.
По небу тучи, сумрачно темнея,
Скрывая звезды, медленно ползли.
От корабля отчалив поскорее,
Как можно дальше лодки отошли.
Вдруг черный остов дрогнул, накренился
И как-то сразу в воду погрузился.

52

И тут вознесся к небу страшный крик


Прощанья с жизнью. Храбрые молчали,
Но вой трусливых был смертельно дик;
Иные, в волны прыгая, рыдали,
И волны жадно поглощали их
И снова пасть пучины разевали.
Так в рукопашной схватке в жажде жить
Спешат враги друг друга задушить.

53

Вот над могучим воем урагана


Еще один последний общий стон
Рванулся в тьму полночного тумана
И снова, громом бури заглушен,
Умолк в пустыне черной океана;
Но ветер доносил со всех сторон
Лишь крики одиноких утопавших —
Агонию пловцов ослабевавших.

54

Нагруженные лодки отошли


Заранее, но те, кто были в них,
Едва ли верить искренне могли
Теперь в спасенье бренных тел своих,
345
Куда бы волпы их ни понесли.
В баркасе только тридцать было их,
А в катере лишь девять поместилось,
Погрузка неразумно проводилась.
55

Все прочие — душ около двухсот —


Расстались с христианскими телами.
Утопленник недель по восемь ждет,
Носимый океанскими волнами,
Пока святая месса не зальет
Чистилища безжалостное пламя;
А месса нынче, что ни говори,
Обходится порою франка в три!
56

Ж уан помочь Педрилло постарался


Спуститься своевременно в баркас;
Несчастный педагог повиновался
(Он весь дрожал, не осушая глаз).
Ж уан отличпо всем распоряжался;
Он, верно б, и своих лакеев спас,
Но вот беда — Баттиста, он же Тита,
Погиб из-за пристрастья к aqua vita

57
И Педро не был вовремя спасен
По вышеупомянутой причине:
На катер неудачно прыгнул он
С кормы — и канул в пенистой пучине,
Неведеньем блаженно упоен.
Вино, в его виновное кончипе,
Жестокость волн смягчило для него:
Он утонул — и больше ничего.

58

К отцу хранил герой наш уваженье —


Его собачку он с собою вез.
Опасности почуяв приближенье,
Метался и скулил несчастный пес,
1 Водка; буквально: жизненная вода (лат.).

346
Обычно катастрофы и крушенья
Предчувствует собачий умный нос!
Схватив собачку эту, вместе с нею
Жуан мой в лодку прыгнул, не робея.

59

Деньгами второпях наполпил он


Свои карманы и карман Педрилло —
Наставник, истощен и потрясен,
Повиновался робко и уныло;
Но твердо верил наш отважный дон
В свое спасенье, молодость и силы,
А потому в такой ужасный час
Собачку и наставника он спас.

60

А ночь ревела, ветер бесновался,


Громады волн вставали с двух стороп,
И парус то испуганно вздувался,
То опадал, от ветра защищен
Стеной воды, и на корму бросался
Обрушившийся вал. Сквозь свист и стоп
Они друг друга слышать перестали,
Промокли все до нитки, все устали.

61

Разбитый катер вдруг нырнул во мрак,


И больше тень его не появлялась.
Баркас еще держался на волнах;
Из одеял к веслу какой-то парус
Приделали матросы кое-как.
Но всем собратьев гибель вспоминалась,
Всем было жалко сала и галет,
Доставшихся акулам на обед.

62

Вот солнце встало пламенно-багровое —


Предвестник верный шторма; тут одна
Возможность — бурю вытерпеть суровую
И ждать, чтоб успокоилась она.
347
Всем ослабевшим — средство образцовое —
По ложке дали рому и вина
С заплесневелым хлебом; все устали.
И все в лохмотьях жалких замерзали.

63

Их было тридцать, сбившихся толпой,


Оборванных и дремлющих устало:
Иной сидел с покорностью тупой,
Иной лежал, иного даже рвало;
От холода и сырости ночной
Их лихорадка лютая трепала,
И только небо покрывало их —
Измученных, голодпых и больных.

64

Мне говорили, что желанье жить


Способно и продлить существованье:
Больные могут волей победить
Любое тяжкое заболеванье,
Предохраняя жизненную нить
От ножниц Парки. Страха трепетапье
Опасно смертным — робкий человек
Свой краткий укорачивает век.

65

Но старички, живущие на ренту,


Живут, как я заметил, дольше всех
И внуков, ожидающих момента
Кончины их, частенько вводят в грех.
Но, впрочем, за хорошие проценты
Дают нам под наследство без помех
По векселям ростовщики-евреи,
Хотя они всех кредиторов злее.

66

В открытом море эта жажда жить


Обуревает нас: ни сила шквала,
Ни буря не способны победить
Сердца пловцов, упорные, как скалы.
348
С опасностью и случаем шутить —
Удел матросов; так всегда бывало —
И аргонавты, и библейский Ной
Спасались этой жаждою одной!

67

Но люди плотоядны от рожденья,


Как тигр или акула; с юных лет
Желудки их привыкли, к сожаленью,
Иметь мясное блюдо на обед.
Конечно, аппарат иищеваренья
И овощной приемлет винегрет,
Но трудовой народ привык, признаться,
Свининой и говядиной питаться.

68

На третий день попали моряки


В глубокий штиль — прозрачный, тихокрылый.
Как в солнечной лазури голубки,
По океану судно их скользило.
Распаковав корзинки и мешки,
Они поспешно подкрепили силы,
Не думая о том, что, может быть,
Им каждой крошкой нужно дорожить.

69

Последствия легко предугадать:


Провизию довольно быстро съели,
И выпили вино, и стали ждать.
Что ветер их погонит прямо к цели.
Баркасом было трудно управлять:
Одно весло на всех они имели,
Припасов не имея никаких.
К акая ж участь ожидала их?

70

Четыре дня стояла тишина


И паруса висели бездыханно.
В спокойствии младенческого сна
Едва качались волны океана,
349
А голод рос, как грозная волна.
На пятый день собачку Дон-Жуана
Убплл, вопреки его мольбам,
И тут. же растащили по кускам.

71

Иссохшей шкуркой на шестые сутки


Питались все, но продолжал поститься
Ж уан: ему мешали предрассудки
Папашиной собачкой подкрепиться.
Но, побежденный спазмами в желудке,
Решил передней лапкой поделиться
С Педрилло: тот и половинку съел,
И на вторую жадно посмотрел.

72

Семь дней без ветра солнце пожирало


Бессильные недвижные тела,
Простертые как трупы* Даль пылала:
В ней даже тень прохлады умерла.
Ни пищи, ни воды уже не стало,
И молчаливо, медленно росла
Предвестием неотвратимых бедствий
В их волчьих взорах мысль о людоедстве.

73

И вот — один товарищу шепнул,


Другой шепнул соседу осторожно,
И шепот их в зловещий тихий гул
Стал разрастаться грозно и тревожно.
Никто не знал; кто первый намекнул
На то,«что все скрывали, сколь возможно.
И вдруг решили жребии метать:
Кому судьба для братьев пищей стать.

74

Они уж накануне раскромсали


Все кожаные шапки и ремни
И съели. Пищи взоры их искали,
Хотели мяса свежего опи.
350
Бумаги, впрочем, сразу не достала,
Поэтому — о муза, не кляни
Жестоких! — у Ж уана взяли силой
На жребии письмо подруги милой.

75

Пришла минута жребии тянуть,


И на одно короткое мгновенье
Мёртвящую почувствовали жуть
Все, кто мечтал о страшном насьиценье.
Но дикий голод не давал заснуть
Вгрызавшемуся в сердце их решенью,
И, хоть того никто и не желал,
На бедного Педрилло жребий пал.

76

Он попросил их только об одном:


Чтоб кровь ему пустили; нужно было
Ему лишь вену вскрыть — и мирным сном
Забылся безмятежно наш Педрилло.
Он умер как католик; веру в нем
Недаром воспитанье укрепило.
Распятье он поцеловал, вздохнул
И руку для надреза протянул.

77

Хирургу вместо платы полагалось


Кусок отличный взять себе, но тот
Лишь крови напился; ему казалось,
Что как вино она из вены бьет.
Матросы съели мясо. Что осталось —
Мозги, печенка, сердце, пищевод —
Акулам за борт выброшено было.
Таков удел несчастного Педрилло.

78

Матросы съели мясо, я сказал,


За исключеньем тех, кого действительно
Сей вид мясоеденья пе прельщал.
Ж уан был в их числе: неудивительно —
351
Уж если он собачку есть не стал,
Считая, что сие предосудительно,
Не мог он, даже голодом томим,
Позавтракать наставником своим!

79

И он был прав. Последствия сказались


Обжорства их в конце того же дня:
Несчастные, безумствуя, метались,
Кощунствуя, рыдая и стеня,
В конвульсиях по палубе катались,
Прося воды, судьбу свою кляня,
В отчаянье одежды раздирали —
И, как гиены, с воем умирали.

80

От этого несчастья их число,


Я полагаю, сильно поредело.
По те, кому покамест повезло
В живых остаться, думали несмело,
Кого бы снова скушать; не пошло
На пользу им сознанье злого дела
И зрелище жестокой смерти тех,
Кто объедался, позабыв про грех.

81

Всех толще был помощник капитана,


И все о нем подумывали,— но
Прихварывал он что-то постоянно;
Еще соображение одно
Спасло его от гибели нежданно:
Ему преподнесли не так давно
По дружбе дамы в Кадисе в складчину
Подарок, удручающий мужчину.

82

Педрилло уж никто не доедал:


На аппетит усердных едоков
Невольный страх порядком повлиял.
Жуан, ко всем превратностям готов,
352
Куски бамбука и свинца жевал;
Когда же случай им послал нырков
И пару альбатросов на жаркое,—
Покойника оставили в покое.

83

Пусть те, кого шокирует из вас


Удел Педрилло, вспомнят Уголипо:
Тот, кончив свой трагический рассказ,
Грыз голову врага. Сия картина
В аду ничуть не оскорбляет глаз;
Тем более уж люди неповинны,
Когда они друзей своих едят
В минуты пострашней, чем Дантов ад.

84

Лишь ночью ливнем тучи разразились.


Как трещины засушливой земли,
Страдальцев губы жаждою кривились,
Ловили капли влаги, как могли.
Когда б вы в Малой Азии родились
Иль без воды дней десять провели,—
В колодец вы мечтали бы спуститься,
Где, как известно, истина таится.

85

Дождь ливмя лил, но эта благодать


Жестокой жажды их не облегчала,
Пока не догадались разостлать
На палубе остатки одеяла;
Его, понятно, стали выжимать
И воду пили жадно, одичало,
Впервые ощущая, может быть,
Насколько велико блаженство пить.

80

Глотая воду, как земля сухая,


Их губы оставались горячи,
Их языки чернели, опухая,
В иссохшем рту, как в доменной печи.

12 Дж. Байрон, т. 2 353


Так о росинке пищих умоляя,
В аду напрасно стонут богачи!
И если это правда, то действительно
Доктрина христианства утешительна.

87

Среди скитальцев были два отца


Измученных и два печальных сына.
Один держался бодро до конца,
Но умер вдруг, как будто без причины.
Старик отец взглянул на мертвеца,
Перекрестился истово и чинно,
«Да будет воля божья!» — произнес
И попрощался с первенцем без слез.

88

Второй ребенок слабеньким казался,


Оп был изнежен и немного хил,
Но долго мальчик смерти не сдавался,
Поддерживал в нем дух остатки сил.
Отцу ребенок слабо улыбался
И слово утешенья находил,
Когда в чертах отца, с надеждой споря,
Мелькала тень разлуки — ужас горя.

89

И, наклонясь над мальчиком своим,


Не отрывая глаз, отец унылый
Следил за ним, ухаживал за ним.
Когда страдальцев ливнем оживило,
Ребенок был уж вовсе недвижим,
Но взор померкший радость озарила,
Когда из тряпки в рот ему отец
Хоть каплю влаги выжал наконец.

90

Ребенок умер. Пристально и странно


Смотрел отец на хладный этот прах,
Как будто труп, простертый бездыхаппо,
Еще очнуться мог в его руках,
354
Когда же, став добычей океана,
Поплыл мертвец, качаясь на волнах,—
Старик упал и встать уж не пытался,
Лишь изредка всем телом содрогался.

91

Вдруг радуга у них над головой,


Прорезав облака над мглою моря,
На крутизне воздвиглась голубой.
Все стало сразу ярче, словно споря
Сияньем с этой аркою цветной;
Как плещущее знамя на просторе,
Горел ее прекрасный полукруг;
Потом поблекнул и растаял вдруг.

92

Как ты хорош, хамелеон небесный,


Паров и солнца дивное дитя!
Подернут дымкой пурпур твой чудесный,
Все семицветье светом золотя,—
Так полумесяцы во тьме окрестной
Горят, над минаретами блестя.
(Но, впрочем, синяки при боксе тоже
С его цветами, несомненно, схожи!)

93

Все ободрились: радугу они


Считали добрым предзнаменованьем:
И римляне и греки искони
Подобным доверяли указаньям.
В тяжелые и горестные дни
Полезно это всем; когда страданьем
Измучен ум,— приятно допустить,
Что радуга спасеньем может быть.

94

Вдруг белая сверкающая птица,


Как будто голубь, сбившийся с пути,
Над ними стала медленно кружиться,
Казалось, уж готовая почти
12* 355
Для отдыха на мачту опуститься,
Как будто ночь хотела провести
Среди людей,— и птицы появленье
Им показалось признаком спасенья.

05

И все-таки хочу отметить я:


Сей голубь очень мудро поступил,
Что дальше от двуногого зверья
Найти себе пристанище решил:
Будь даже тем он голубем, друзья,
Который Ною милость возвестил,
Насытились бы им, как пищей редкой,—
Им и его оливковою веткой.

96

С приходом ночи ветер разыгрался,


Но был спокоен звездный небосвод.
В неведомом пространстве продвигался
Скитальцев жалких обветшалый бот.
То им казалось — берег рисовался
В туманной мгле на грани синих вод;
То слышался им дальний шум прибоя,
То грохот пушек, словно с поля боя.

97

К рассвету ветер сразу ослабел.


Вдруг вахтенный воскликнул возбужденно,
Что долгожданный берег засинел
В дали, зари сияньем освещенной.
Никто поверить этому не смел:
Скалистый берег, светлый, озаренный,—
Уже не сон, мерещившийся им;
Он был реален, видим, достижим!

98

Иные разрыдались от волненья,


Иные, не решаясь говорить,
Глядели вдаль в тупом недоуменье,
Еще пе смея ужас позабыть;
356
Иной шептал творцу благословенья
(Впервые в долгой жизни, может быть!) ;
Троих будить настойчиво пытались,
Но трупами лептяи оказались.

99

Днем раньше на волнах они нашли


Большую черепаху очень ценной
Породы, к ней тихонько подплыли,
Поймали и насытились отменно.
День жизни этим все они спасли,
Притом же им казалось несомненно,
Что так внезапно, в столь тяжелый час
Их провиденье, а не случай спас.

100

Гористый берег быстро вырастал,


К нему несли и ветер и теченье,
Куда — никто доподлинно не знал,
Догадки возникали и сомненья.
Так долго ветер их бросал и гнал,
Что были все в большом недоуменье:
Кто эти горы Этною считал,
Кто — Кипром, кто — грядой родосских скал.

101

А между тем теченье неуклонно


Их к берегу желанному несло.
Они, как призраки в ладье Харона,
Не двигались, не брались за весло;
Им даже бросить трех непогребенных
В морские волны было тяжело,—
А уж за ними две акулы плыли
И, весело резвясь, хвостами били.

102

Жестокий голод, жажда, зной и хлад


Измученных страдальцев обглодали,
Ужасен был их облик и наряд:
Их матери бы даже пе узнали!
357
Их ветер бил, хлестали дождь и град,
Их леденили ночи, дни сжигали,
Но худшим злом был все-таки понос,
Который им Педрилло преподнес,

103

Все приближался берег отдаленный,


Еще недавно видимый едва;
Уже дышала свежестью зеленой
Его лесов веселая листва.
Скитальцев взор, страданьем воспаленный,
Слепила волн и неба синева,
Они не смели верить, что нежданно
Спаслись от хищной пасти океана.

104

Казалось, берег был безлюдно-тих,


Одни буруны пенились у скал;
Но так истосковалось сердце их,
Что рифов устрашающий оскал
Кипеньем волн косматых и седых
Ни одного гребца не испугал:
Стремительно они на скалы ринулись —
И, что вполне понятно, опрокинулись.

105

Но мой Ж уан свои младые члепы


Не раз в Гвадалквивире омывал,—
В реке сей славной плавал он отменно
И это ценным качеством считал;
Он переплыл бы даже, несомненно,
И Геллеспонт, когда бы пожелал,—
Что совершили, к вящей нашей гордости,
Лишь Экенхед, Леандр и я — по молодости.

106

Жуан, хоть был измучен и устал,


Отважился с волнами состязаться.
Страшась акул, он силы напрягал,
Чтоб как-нибудь до берега добраться.
358
Трех спутников он сразу потерял:
Два вовсе не могли передвигаться,
А к третьему акула подплыла
И, за ногу схватив, уволокла.

107

Но наш герой держался еле-еле


И вдруг увидел длинное весло;
Хоть руки у Ж уана ослабели
И плыть ему уж было тяжело,
Весло схватил он, и к желанной цели
Его и эту щепку понесло,
То плыл он, то барахтался, то бился —
И па песок беспомощно свалился.

108

Впился ногтями цепко он в песок,


Сквозь бред соображая через силу,
Что океан ревел у самых ног
То дико, то угрюмо, то уныло,
Бесясь, что утащить его не мог
Обратно в ненасытную могилу.
Ж уан лежал недвижен, слаб и нем.
Да, он от смерти спасся,— но зачем?

109

С усилием он попытался встать,


Но тут же на колени опустился.
Тревожным взором начал он искать
Товарищей, с которыми сроднился,
Но хладный страх объял его опять:
Один лишь труп с ним рядом очутился,—
На берегу чужом, у хмурых скал,
Казалось, погребенья он искал.

110

Заметив это вздувшееся тело,


Ж уан подумал, что узрел свой рок.
В его глазах все сразу потемнело,
Все поплыло — и скалы и песок;
359
Рука, весло сжимая, помертвела,
И, стройный, как весенний стебелек,
Поник он вдруг, бессильный и безгласный,
Как лилия увядшая, прекрасный.

111

Как долго он на берегу лежал,


Не знал Ж уан — он потерял сознанье
И времени совсем не замечал:
Сквозь тяжкие, но смутные страданья
Он, пробиваясь к жизни, ощущал
Биенье крови, пульса трепетанье,
Мучительно томясь. За шагом шаг
Смерть отступала, как разбитый враг.

112

Глаза открыл он и закрыл устало


В недоуменье. Чудилось ему,
Что лодку то качало, то бросало,
И с ужасом он вспомнил — почему,
И пожалел, что смерть не наступала.
И вдруг над ним сквозь сон и полутьму
Склонился лик прекрасный, как виденье,
Лет восемнадцати, а то и менее.

113

Все ближе, ближе... Нежные уста,


Казалось, оживляющим дыханьем
Его согреть хотели; теплота
Ее руки с заботливым вниманьем
Касалась щек его, висков и рта
С таким любовным, ласковым желаньем
В нем снова жизнь и чувства воскресить,
Что мой герой вздохнул — и начал жить.

114

Тогда его полунагое тело


Плащом прикрыли, голову его
Поникшую приподняли несмело;
Жуан, еще не помня ничего,
360
К ее щеке прижался, помертвелый,
И, из кудрей питомца своего
Рукою иежной влагу выжимая,
Задумалась красавица, вздыхая.

115

Потом его в пещеру отнесла


Опа вдвоем с прислужницей своею.
Хоть та постарше госпожи была,
Но позадорней, да и посильнее.
Костер она в пещере развела,
И перед ним предстала, словно фея,
Девица — или кем бы там она
Ни оказалась,— девственно стройна.

116

На лбу ее монеты золотые


Блестели меж каштановых кудрей,
И две косы тяжелые, густые
Почти касались пола. И стройней
Была она и выше, чем другие;
Какое-то величье было в ней,
Какая-то надменность; всякий знает,
Что госпоже надменность подобает.

117

Каштановыми были, я сказал,


Ее густые волосы; но очи —
Черны как смерть; их мягко осенял
Пушистый шелк ресниц темнее ночи.
Когда прекрасный взор ее сверкал,
Стрелы быстрей и молнии короче.—
Подумать каждый мог, ручаюсь я,
Что на него бросается змея.

118

Лилейный лоб, румянец нежно-алый,


Как небо на заре; капризный рот...
Такие губки увидав, пожалуй,
Любой о милых радостях вздохнет!
361
Она красой, как статуя, сияла.
А впрочем, присягну: искусство лжет,
Что идеалы мраморные краше,
Чем юные живые девы наши!

119

Я говорю вам это неспроста,


Я даже под присягой утверждаю:
Одной ирландской леди красота
Увянет незамеченной, я знаю,
Не оживив ни одного холста;
И если злое время, все меняя,
Морщинами сей лик избороздит,—
Ничья нам кисть его не сохранит!

120

Такою же была и эта фея;


Хоть не испанским был ее наряд —
Попроще, но поярче, веселее.
Испанки избегают, говорят,
Материй ярких — хитрая затея!
Но как они таинственно шуршат
Баскинами и складками мантильи —
Веселые прелестницы Севильи!

121

Но наша дева в пестрые цвета


Была с большим уменьем разодета.
Все было ярко в ней — и красота,
И золото, и камни-самоцветы,
И кружевная тонкая фата,
И поясок, и кольца, и браслеты,
И туфельки цветные; но — ей-ей —
Чулок на ножках не было у ней!

122

Костюм ее служанки был скромнее,


Из пестрых тканей, более простых;
Фата была, понятно, погрубее,
И серебро монет в кудрях густых
362
(Оно приданым числилось за нею,
Как водится у девушек таких).
Погуще, но короче были косы.
Глаза живее, по чуть-чуть раскосы!

123

Они с изобретательным стараньем


Кормили Дон-Жуана каждый час.
Всем женщинам — пленительным создапьям
Естественно заботиться о нас.
Бульон какой-то с редкостным названьем
Ему варили; уверяю вас:
Таких бульонов даже в дни Ахилла
С самим Гомером муза не варила!

124

Но мне пора вам рассказать, друзья,


Что вовсе не принцессы девы эти.
(Я не люблю таинственности, я
Не выношу манерности в поэте!)
Итак, одна красавица моя —
Прислужница, как всякий мог заметить;
Вторая — госпожа. Отец ее
Живет уловом: каждому свое!

125

Он в юности был рыбаком отличным —


И, в сущности, остался рыбаком,
Хотя иным уловом необычным
Он занимался на море тайком.
Мы числим контрабанду неприличным
Занятием, а грабежи — грехом.
Но не понес за грех он наказанья,
А накопил большое состоянье.

126

Улавливал он в сети и людей,


Как Петр-апостол,— впрочем, скажем сразу,
Немало он ловил и кораблей,
Товарами груженных до отказу,
363
Присваивал он грузы без затей,
Не испытав раскаянья ни разу,
Людей же отбирал, сортировал —
И на турецких рынках продавал.

127

Оп был по крови грек, и дом красивый


Имел на диком острове Циклад.
И жил свободной жизнью и счастливой,
Поскольку был достаточно богат.
Не нам судить, читатель мой пытливый,
В каких он прегрешеньях виноват,
Но дом украсил оп лепной работой,
Картинами, резьбой и позолотой.

128

Имел он дочь-красавицу. За ней


Приданого готовил он немало,
Но дочь его Гайдэ красой своей
Богатства блеск бесспорно затмевала.
Как деревцо, в сиянье вешних дней
Она светло и нежно расцветала
И нескольким искателям в ответ
Уже сказала ласковое «нет».

129

И вот, гуляя вечером однажды,


Ж уана на песке она нашла
Бессильного от голода и жажды.
Конечно, нагота его могла
Смутить девицу — это знает каждый,
Но жалость разом все превозмогла.
Нельзя ж, чтоб умер он, такой пригожий,
И главпое — с такою белой кожей!..

130

Но просто взять его в отцовский дом,


Она считала, будет пенадежно:
Ведь в помещенье, занятом котом,
Больных мышей лечить неосторожно,
364
Старик владел практическим умом,
И νους1 бы подсказал ему, возможно,
Юнца гостеприимно подлечив,
Его продать, поскольку он красив.

131

И вот она, служанки вняв совету


(Служанкам девы любят доверять),
Ж уана отнесла в пещеру эту
И там его решила посещать.
Их жалость возрастала; дива нету:
Ведь жалость — это божья благодать,
Она — сказал апостол Павел здраво —
У райских врат на вход дает нам право!

132

Костер они в пещере развели,


Насобирав поспешно и любовно
Все, что на берег волны принесли,—
Обломки весел, мачты, доски, бревна.
Во множестве здесь гибли корабли,
И рухляди трухлявой, безусловно,
По милости господней, так сказать,
Хватило бы костров на двадцать пять.

133

Ему мехами ложе застелили;


Гайдэ не пожалела ничего,
Чтоб все возможные удобства были
К услугам Дон-Жуана моего.
Его вдобавок юбками накрыли
И обещали навестить его
С рассветом, принеся для угощенья
Хлеб, кофе, яйца, рыбу и печенье.
134

Когда они укутали его,


Заснул он сразу; так же ыепробудпо
Спят мертвецы, бог знает отчего:
Наверно, просто им проснуться трудно.
1 Ум, разум (грен,).

3Θ5
Не вспоминал Жуан мой ничего,
И горе прошлых лет, довольно нудно
В проклятых снах терзающее нас,
Не жгло слезой его закрытых глаз.

135

Жуан мой спал, а дева наклонилась,


Поправила подушки, отошла.
Но оглянулась: ей вообразилось —
Он звал ее во сне. Она была
Взволнована, и сердце в ней забилось.
Сообразить красотка не смогла,
Что имени ее, уж без сомненья,
Еще не знал Жуан мой в то мгновенье.

130

Задумчиво пошла она домой


И Зое очень строго приказала
Молчать. И та отлично смысл простой
Задумчивости этой разгадала.
Она была — пойми, читатель мой,—
Двумя годами старше, что не мало,
Когда познанье мы прямым путем
Из рук природы-матери берем.

137

Застало утро нашего героя


В пещере крепко спящим. И пока
Ни солнца луч, блестевший за горою,
Н и дальнее журчанье ручейка
Не нарушали мирного покоя;
Он отсыпался как бы за века
Страданий (про такие же страданья
Писал мой дед в своем «Повествованье»).

138

Но сон Гайдэ был беспокоен — ей


Сжимало грудь. Она вздыхала странно,
Ей бредились обломки кораблей
И, на песке простерты бездыханно,
366
Тела красавцев. Девушке своей
Она мешала спать и встала рано,
Перебудив разноплеменных слуг,
Ее капризный нрав бранивших вслух.

139

Гайдэ тотчас же слугам объявила,


Что непременно хочет видеть, как
Восходит в небе яркое светило:
Явленье Феба — это не пустяк!
Блестит роса, щебечут птицы мило,
Природа ночи сбрасывает мрак,
Как женщины свой траур по мужчине —
Супругу иль иной какой скотине.

140

Друзья, люблю я солнце наблюдать,


Когда оно встает; совсем недавно
Всю ночь себя заставил я не спать,
Что, по словам врачей, неблагоиравно.
Но если ты желаешь обладать
Здоровьем и червонцами,— исправно
Вставай с зарей и, проживя сто лет,
Потомкам завещай вставать чуть свет.

141

Прекрасная Гайдэ зарю встречала,


Сама свежей зари. К ее щекам
Тревожно кровь от сердца приливала.
Так реки снежных Альп — я видел сам —
Преобразуются, встречая скалы,
В озера, что алеют по утрам;
Так море Красное всегда прекрасно,
А впрочем, море Красное не красно.

142

К пещере, лани трепетной быстрей,


Она спустилась легкими стопами.
Казалось, солнце радовалось ей;
Сама Аврора влажными устами
367
Ей улыбалась, как сестре своей:
Их за сестер вы приняли бы сами,
Но смертной прелесть заключалась в том,
Что в воздухе не таяла пустом.

143

Гайдэ вошла в пещеру торопливо,


Но робко; мой Ж уан беспечно спал
Сладчайшим сном. Она была пуглива,
И на мгновенье страх ее объял.
Она над ним склонилась терпеливо,
Прислушалась, как тихо он дышал,
И потеплее бережно укрыла,
Чтоб утренняя свежесть не вредила.

144

Как серафим над праведным, она


Над мирно спавшим нежно наклонилась,
Л юноша лежал в объятьях сна,
И ровно ничего ему не снилось.
Но Зоя, как всегда оживлена,
С яичницей и завтраком возилась,
Отлично зная — отдадим ей честь,—
Что эта парочка попросит есть.

145

Нуждаются же в пище все созданья,


А странники — подавно. И притом,
Не будучи в любовном состоянье,
Она-το ведь на берегу морском
Продрогла и поэтому питанье
Доставила проворно: фрукты, ром,
Мед, рыбу, яйца, кофе и печепье —
Чудеснейшее вышло угощенье!

140

Ж уана собралась она будить,


Когда была яичница готова,
Но госпожа ее остановить
Успела жестом, не сказав пи слова.
3G8
Предоставляя завтраку остыть,
Второй готовить Зоя стала снова,
Чтоб госпожу свою не волновать
И мирный сон Ж уана не прервать.

147

Недвижно, распростертый, исхудалый,


Ж уан как умирающий лежал,
И лик его бескровный и усталый
Недавние страданья отражал;
И только па щеках румянец алый,
Как грустный отблеск вечера, пылал,
А спутанные кудри увлажненные
Блестели моря свежестью соленою.

148

Гайдэ над ним склонилась ниже. К ней


Он, как младенец к матери, прижался.
Как ива, он поник и, мнилось ей,
Как дремлющее море, наслаждался.
Расцветшей розы мягче и нежней,
Оп лебедем измученным казался;
От бед он, правда, пожелтел,— а все ж,
Ей-богу, и таким он был хорош!

149

Глаза открыл он и заснул бы снова,


Но нежный женский образ помешал
Ему закрыть глаза; хотя больного
Глубокий сон по-прежпему прельщал,
Но мой красавец нрава был такого:
Он и во храме взоры обращал
Не на святых косматых лица злые,
А лишь на облик сладостный Марии,

150

На локоть опираясь, он привстал.


Она смутилась, очи опустила,
В ее лице румянец заиграл,
И ласково она заговорила;
369
Красноречиво взор ее сиял,
Когда слова она произносила,
И понял он, не понимая слов,
Что лучший завтрак для него готов.

151

Да, мой Ж уан не понимал ни слова


По-гречески, но это не беда.
Он голоса прелестного такого
Не слыхивал нигде и никогда;
Мелодия божественно простого
Звучанья,величава и горда,
Таилась в этих звуках непонятных,
И сладостных, и мягких, и приятных.

{52

Ему казалось, он проснулся вдруг


От музыки таинственного звука,
Не зная сам — не греза ль этот звук
И не рассеется ль она от стука
Какого-нибудь сторожа, а стук —
Противнейшая вещь и даже мука
Для тех, кто утром спит, а по ночам
Любуется на звезды и на дам.

153

Итак, Ж уап внезапно пробудился


От сна, который бреду был сродни;
В нем аппетит могучий появился.
Приятный запах Зоиной стряпни
Над ним туманным облаком кружился,
И этот запах, как в былые дни,
В нем возбудил желанье пообедать.
Точней — бифштекса сочного отведать.

154

Говядины на этих островах,


Где нет быков, понятно, не водилось;
Одних овец и коз во всех домах
Зажаривать на праздник приходилось.
370
Случалось это редко: на скалах
Лишь несколько домишек там ютилось.
Но остров, о котором речь идет,
Имел сады, и пастбища, и скот.

155

Я вспомнил, о говядине мечтая,


Про Минотавра странный древний миф:
Все наши моралисты Пасифаю
Сурово осуждают, заклеймив
За то, что лик коровий приняла и
Носила, но заметим, рассудив,—
Она лишь поощряла скотоводство,
Чтоб на войне дать Криту превосходство.

15G

Мы знаем: англичане искони


Любители говядины и пива,
Но пиво всякой жидкости сродни,
И суть не в пиве, говоря правдиво,
Но и войны любители они,
А это стоит дорого; не диво,
Что бритт и Крит обожествляют скот,
Пригодный для убоя круглый год.

157

Но к делу! Ослабевший мой герой,


На локоть опершись, глядел устало
На пышный стол: ведь пищею сырой
Он подкреплялся в море и немало
Благодарил всевышнего порой
За крысу, за ремень; на что попало
Он с жадностью набросился б теперь,
Как поп, акула или хищный зверь.

158

Он ел, ему подкладывала снова


Она, как мать, любуясь на него,—
Для пациента милого такого
Она не пожалела б ничего.
371
Но Зоя рассудить могла толково
(Хотя из книг не ведала того),
Что голодавшим надо осторожно
И есть и пить — не то ведь лопнуть можно.

159

И потому решительно весьма


За дело эта девушка взялась:
Конечно, госпожа ее сама
Заботливо о юноше пеклась,—
Но хватит есть. Нельзя сходить с ума,
Своим желаньям слепо подчинись:
Ведь даже лошадь, если б столько съела,
На следующий день бы околела!

100

Затем, поскольку был он, так сказать,


Почти что гол,— штанов его остатки
Сожгли, Ж уана стали одевать
В турецком вкусе. Но, ввиду нехватки
Чалмы с кинжалом, можно посчитать —
Он был одет как грек. Про недостатки
Не будем говорить, но подчеркнем:
Шальвары были чудные на нем!

161

Затем Гайдэ к Ж уану обратилась;


Ни слова мой герой не понимал,
Но слушал так, что дева оживилась,
Поскольку он ее не прерывал,
И с протеже своим разговорилась,
В восторге от немых его похвал,
Пока, остановившись на мгновенье,
Не поняла, что он в недоуменье.

162

И вот тогда пришлось прибегнуть ей


К улыбкам, жестам, говорящим взорам,
И мой Ж уан — оно всего верней —
Ответствовал таким же разговором
372
Красноречивым. Он души своей
Не утаил, и скоро, очень скоро
В его глазах ей как бы просветлел
Мир дивных слов — залог прекрасных дел·

163

Он изъяснялся пальцами, глазами,


Слова за нею робко повторял,
Ее язык и — вы поймете сами —
Ее прелестный облик изучал.
Так, тот, кто наблюдал за небесами
По книге, часто книгу оставлял,
Чтоб видеть звезды. Взор ее блестящий
Был азбукой Ж уана настоящей.

164

Приятно изучать чужой язык


Из женских уст, когда нам горя мало,
Когда и ментор юн и ученик
(Со мной такое в юности бывало!).
Улыбкой дарит нежный женский лик
Успехи и ошибки поначалу,
А там — сближенья уст, пожатья рук,—
И вот язык любви усвоен вдруг!

165

Вот потому-то я случайно знаю


Испанские, турецкие слова,
По-итальянски меньше понимаю,
А по-английски лишь едва-едва
Умею изъясняться: изучаю
Я сей язык по Блеру, раза два
В неделю проповедников читая,
Но их речей не помшо никогда я.

166

О наших леди мне ли говорить?


Ведь я изгнанник общества и света:
И я, как все, был счастлив, может быть;
И я, как все, изведал боль за это.
373
Всему удел извечный — проходить,
И злость моя, живая злость поэта
На ложь друзей, врагов, мужей и жен,
Прошла сама, растаяла как сон!

167

Но возвратимся к нашему Жуану.


Он повторял слова чужие, но
Как солнце все обогревает страны,
Так чувство зажигает всех одно
(Включая и монашек). Я не стану
Скрывать: он был влюблен — не мудрено! —
В свою благотворительницу нежную,
И страсть его была не безнадежною.

168

Когда герой мой сладко почивал,


К нему в пещеру утром, очень рано,
Взглянуть, как сей птенец беспечно спал,
Опа являлась словно бы нежданно;
Так бережно, что он и не слыхал,
Разглаживала кудри Дон-Жуана,
Касалась губ его, и лба, и щек,
Как майской розы южный ветерок.

169

Так с каждым утром выглядел свежей


Мой Дон-Жуан, заметно поправляясь:
Здоровье украшает всех людей,
Любви отличной почвою являясь;
Безделье же для пламени страстей
Любовных лучше пороха, ручаюсь!
Притом Церера с Вакхом, так сказать,
Венере помогают побеждать...

170

Пока Венера сердце заполняет


Поскольку сердце нужно для любви,—
Церера вермишелью подкрепляет
Любовный жар и в плоти и в крови,
374
А Вакх тотчас же кубки наливает.
Покушать любят все, но назови,
Кто — Пан, Нептун иль сам Зевес нас балует
И яйцами и устрицами жалует.

171

Итак, Жуан, проснувшись, находил


Купанье, завтрак и к тому ж сиянье
Прекраснейших очей — живых светил,
Способных вызвать сердца трепетанье
В любом. Но я об этом уж твердил,
А повторенье — хуже наказанья.
Ну, словом, искупавшись, он спешил
К своей Гайдэ и с нею кофе пил.

172

Так был он юн и так опа невинна,


Что он ее купаньем не смущал;
Ей мнилось — он мечта или картина.
Ее ночные грезы посещал
Уж года два, как будто беспричинно,
Заветный милый образ, идеал,
Сулящий счастье,— а при полном счастье
Двоих персон желательно участье.

173

Она влюбленно восхищалась им,


С восторгом целым миром любовалась,
От нежных встреч всем существом своим
Восторженно и смутно волновалась;
Готовая навек остаться с ним,
При мысли о разлуке ужасалась.
Он был ее сокровищем; она
Была впервые в жизни влюблена.

174

Красавица Ж уана посещала


Весь месяц ежедневно и притом
Была так осторожна поначалу,
Что догадаться не могли о нем.
375
Но вот ее папаша снял с причала
Спои суда, спеша не за руном
И не за Ио, а за кораблями»
Груженными товаром и рабами.

175

Тут наступил ее свободы час:


Ведь матери Гайдэ давно не знала
И, проводив отца, могла сейчас
Располагать собою как желала,
Так женщины замужние у нас
Запретом не стесняются нимало
(О христианских странах говоря,
Где под замком не держат женщин зря).

176

Теперь ее дневные посещенья


И разговоры стали подлинней;
Он мог уже составить предложенье:
«Пойдемте погулять!» Немало дней
Он пролежал в пещере без движенья,
Как сломленный цветок, но рядом с ней
Он оживал и, вместе с ней гуляя,
Закаты созерцал, луну встречая.

177

А остров был безлюден и уныл:


Вверху — скалистый, а внизу — песчаный.
Его конвой утесов сторожил,
И лишь местами пристанью желанной
Он моряка усталого манил.
Прибой ревел упорный, непрестанный;
Лишь в летний длинный день, истомой пьяп,
Как озеро был ясен океан.

178

И, окаймляя брег лишь легкой пеной


Шампанского, клубилась рябь волиы.
Когда вином, души росой священной,
Бокалы ослепительно полны,
376
Что лучше этой влаги драгоценной?
Пускай твердят про трезвость болтуны,—
Пью за вино, за женщин, за веселье,
А проповедь послушаем с похмелья.

179

Разумный человек обычно пьет,—


Что в нашей жизни лучше опьяненья?
Всечасно упивается народ
Любовью, славой, золотом и ленью.
Без опьяненья жизни сладкий плод
Казался б просто кислым, без сомненья.
Так пей же всласть на жизненном пиру,
Чтоб голова болела поутру.

180

Затем, проснувшись, прикажи лакею


Подать холодной содовой воды.
Сам Ксеркс, великий царь, сию затею
Одобрил бы; ни южные плоды,
Ни ключ в пустыне не сравнится с нею:
Разгула, скуки, праздности следы
Смывает разом, как поток могучий.
Глоток воды прохладной и шипучей.

181

А берег — я ведь, помнится, писал


Про берег — он, что изредка бывало,
Как небеса, спокойно отдыхал:
Песок и даже волны — все дремало.
Лишь чайки крик молчанье нарушал,
Да плеск дельфина, да, дробясь о скалы,
Сердилось море, что ему невмочь
Ничтожную преграду превозмочь.

182

Красавица папашу проводила


И, ничьего надзора не страшась,
Теперь к Жуану чаще приходила,
А Зоя, беспрестанно суетясь,
377
Вставала с солнцем, воду приносила,
Ей заплетала косы и подчас
За это получать бывала рада
Поношенные шали и наряды.

183

Был тихий час, когда спокойно-алое


Садится солнце за грядою гор,
И вся земля, притихшая, усталая,
Молчит и ждет, вперяя в небо взор,
И полукругом дремлющие скалы, я
Немого моря ласковый простор —
Все спит, и в небе розовом, широком
Одна звезда сияет светлым оком.

184

Безмолвно и задумчиво блуждали


По берегу песчаному они.
Ракушки, камни пестрые блистали
Под их ногами в ласковой тени,
Прибрежные пещеры открывали
Им свой приют, готовый искони,
И,, за руки держась, они в молчанье
Дивились неба алому сиянью.

185

Они смотрели в розовую высь,


В пурпурном океане отраженную,
Смотрели вдаль, где облака вились,
Всплывающей луной посеребренные.
И ветер стих, и волны улеглись.
В глаза друг другу, как завороженные,
Они взглянули: их сердца зажглись,
И в поцелуе губы их слились.

186

О, долгий, долгий поцелуй весны!


Любви, мечты и прелести сиянье
В нем, словно в фокусе, отражены.
Лишь в юности, в блаженном состоянье,
378
Когда душа и ум одним полны,
И кровь как лава, и в сердцах пыланье,
Нас потрясают поцелуи те,
Которых сила в нежной долготе.

487

Я разумею длительность; признаюсь —


Свидетель бог,— их поцелуй был длительным,
Но оп им показался, я ручаюсь,
Мгновеньем небывало ослепительным.
Они молчали оба, наслаждаясь
От всей души мгновеньем упоительным
Слияния; так пчелка чистый мед,
Прильпув к цветку прекрасному, сосет.

188

Они уединились — не упыло,


Не в комнате, не в четырех стенах:
И море, и небеспые светила,
Безмолвие песков, и гротов мрак —
Все их ласкало, нежило, томило.
Они, обнявшись, наслаждались так,
Как будто были в этот час блаженный
Бессмертными одни во всей вселенной.

189

Опи одни на берегу глухом


Ничьих ушей и глаз не опасались,
Лишь друг для друга внятным языком
В полунамеках нежных изъяснялись.
Язык живой любви нам всем знаком:
Его слова во вздохах выражались.
С тех пор как Ева пала в первый раз,
Язык любви привычеп стал для нас)

190

Гайдэ и не клялась и не просила


Ответных клятв, еще совсем пе зная
Супружеских обетов, и любила,
Опасностей любви пе понимая.
379
Неведенье в ней так безгрешно было,
Что к другу, словно пташка молодая,
Она прильнула без докучных слов,
Вся — преданность и верная любовь!

191

Она любила и была любима,


Как вся природа диктовала ей;
Боготворя, была боготворима.
Их души в этом пламени страстей
То задыхались, то неутолимо
Взмывали снова к радости своей,
Сердца влюбленных бились, пламенели,
Как будто розно биться не умели.

192

Ах, в этот светлый одинокий час


Они так юны были, так прекрасны,
Так далеки от посторонних глаз,
Так им сердца подсказывали властно
Извечное решенье, каждый раз
Влекущее геенны дождь ужасный
На головы влюбленных, сиречь — тех,
Кто друг для друга кладезь всех утех!

193

Увы, Жуан! Увы, Гайдэ! Едва ли


Кто знал прекрасных грешников таких!
Лишь наши прародители вначале
В раю чуть-чуть напоминали их.
О страшном Стиксе многие слыхали,
Слыхала и Гайдэ, но в этот миг —
Как раз, когда бы вспомнить нужно было —
Она про эти страхи позабыла.

194

Мерцает лунный свет в глазах у них,


На шее у него ее рука
Белеет, а в кудрях ее густых
Его рука, несмелая пока,
380
Блуждает и трепещет. Сладкий миг!
Они, как два влюбленных голубка,
Казались парой самою античною:
Полунагие, нежные, лиричные.

195

Затем Жуан, немного утомись,


Уснул в ее объятьях безмятежно,
Она, над милым юношей склонясь,
Его к своей груди прижала нежно
И то глядела на небо, молясь,
То на того, чей сон она прилежно
Хранила на груди, упоена
Всем, чем была душа ее полна.

196

Младенец нежный, на огонь взирающий


Иль матери своей сосущий грудь;
Молящийся, икону созерцающий,
Араб, сумевший щедростью блеснуть,
Пират, добычу в море настигающий,
Скупец, в сундук сующий что-нибудь,—
Блаженны, но блаженство несравнимое
Смотреть, как спит создание любимое!

197

Как мирен и прекрасен этот сон!


В нем нашей жизни счастье заключается,
Недвижен, тих и томно-нежен он,
В нем безотчетно радость отражается,
И мнится, в светлый солнечный затон
Все прожитое мирно погружается.
Как смерти неподвижность нам страшпа
И как прекрасна неподвижность сна!

198

Итак, она любимым любовалась


Наедине с любовью и луной,
И океан в душе ее, казалось,
Устало бился темною волной.
381
На берег голый полночь опускалась
Покоем, негой, страстью, тишиной,
А звезды в небе толпами стояли
И на пылавший лик ее взирали.

199

Увы, любовь! Для женщин искони


Нет ничего прекрасней и опасней:
На эту карту ставят жизнь они.
Что страсти обманувшейся несчастней?
Как горестны ее пустые дни!
А месть любви — прыжка пантер ужасней!
Страшна их месть! Но, уверяю вас,
Они страдают сами, муча нас!

200

И вспомните, как часто мы, мужчины,


Несправедливы к женщинам! Не раз,
Обманывая женщин без причины,
Мы учим их обманывать и нас.
Скрывая сердца боль от властелина,
Опп молчат, пока приходит час
Замужества, а там — супруг унылый,
Любовник, дети, церковь и... могила.

201

Иных любовная утешит связь,


Иных займут домашние заботы,
Иные, на фортуну осердясь,
Бегут от положенья и почета,
Ни у кого из старших пе спросясь,
Но этим не спасаются от гнета
Условностей и, перестав чудить,
Романы принимаются строчить.

202

Гайдэ — как дочь наивная природы


И неподдельной страсти — родилась
Под знойным солнцем юга, где народы
Живут, любви законам подчинись,
382
Избраннику прекрасному на годы
Она душой и сердцем отдалась,
Не мысля, не тревожась, не робея;
Он с нею был — и счастье было с нею!

203

Ах, счастье душ блаженно-молодых!


Как бьется сердце в нежные мгновенья!
Пускай мы платим дорого за них,
Но безрассудпо мудрости стремленье
Вредить упорством доводов своих
Алхимии блаженства — без сомненья,
Нравоученья ценны, но не смог
Сам Каслрей ввести на них налог.

204

Час пробил! Их сердца соединились


На берегу среди суровых скал.
Над ними звезды яркие светились.
И океап обетам их внимал.
Их чувства тишиною освятились,
Их дух уединенья обвенчал,
Они дышали счастьем, принимая
Друг друга за детей земного рая.

205

Любовь! Сам Цезарь был твоим ценителем,


Рабом — Антоний, Флавий — знатоком,
Катулл — учеником, Назон — учителем,
А Сафо — синим ревностным чулком.
(Всем изощренным древпости любителям
Скалы Левкадской миф давно знаком!)
Любовь! Ты — зла богиня! Я немею,
Но дьяволом назвать тебя не смею!

206

Ты не щадишь супружеских цепей,


Рогами украшаешь лбы великих:
И Магомет, и Цезарь, и Помпей,
Могучие и славные владыки,—
383
Их судьбы поражают всех людей,
Все времена их знают, все языки;
Но, как геройство их ни воспевать,—
Всех можно рогоносцами назвать.

207

И Эпикур в рядах твоих сторонников,


И Аристипп — адептам нет числа,
Но вольная доктрина беззаконников
Лишь на пути разврата увлекла.
Боюсь, утащит черт твоих поклонников,
А то их вера всем бы подошла!
Ешь, пей, люби и не грусти нимало —
Таков девиз царя Сарданапала.

208

Но как же мой Жуан? Ужели он


Так быстро мог забыть о донне Юлии?
Вопрос труднейший! Я весьма смущен;
Ответить сразу на него могу ли я?
Всему виной луна, я убежден;
Весь грех от полнолуний: ну, усну ли я,
Когда чертовский этот свет опять
Зовет о новых радостях вздыхать?

209

Непостоянства я не признаю,
Противны, гадки, мерзки мне натуры,
Меняющие вечно суть свою,
Как ртуть от перемен температуры.
Но нынче в маскараде — не таю —
Попал в ловушку хитрого Амура:
Хорошенькое личико п мне
Впушило чувства, гнусные вполне.

210

Но Мудрость мне велит угомопиться.


♦Ах, Мудрость! — я вздыхаю.— Как мне быть?
Ах, милая! Могу ли я решиться
Ее глаза и зубки позабыть?
384
Замужняя она или девица?
Мне нужно знать, чтоб сердце усмирить!»
Но Мудрость головою покачала
И «перестань!» торжественно вскричала,

211

И я, понятно, сразу перестал.


Непостоянство в том и заключается,
Что прелести природной идеал
Всегда восторгом общим награждается:
Тот ставит божество на пьедестал,
Тот статуям прекрасным поклоняется,
Прелестный новый облик каждый раз
Стремленье к идеалу будит в нас.

212

Платон нас поучает, что сознание —


Способностей тончайших глубина,
Прекрасного живое познавание,
В котором глубь небес отражена.
И точно: жизнь без мысли — прозябание!
Глазам на мир глядящего дана
Способность видеть мир, поскольку все же
И мы из праха огненного тоже.

213

Но если б нам всегда один предмет


Казался и желанным и прекрасным,
Как Ева в дни, когда не ведал свет
Других, мы прожили б в покое ясном
Свой век, не испытав жестоких бед,
Не тратя денег. Мой совет — всечасно
Единственную женщину любить,
Чтоб сердце, да и печень, сохранить!

214

На свод небесный все сердца похожи:


В них ночь сменяет день, как в небесах,
Их облака и молнии тревожат,
Пугает гром и сотрясает страх;
13 Дж. Байрон, т. 2 385
Но разразиться буря эта может
Простым дождем: зато у нас в глазах
Британский климат, и любые грозы
Весьма легко перекипают а слезы·

215

А печень — пашей желчи карантин,


Но функции прескверно выполняет:
В ней первая же страсть, как властелпп,
Такую тьму пороков вызывает,
В ней злоба, зависть, мстительность и сплин
Змеиные клубки свои свивают,
Как из глубин вулкана, сотни бед
Из недр ее рождаются на свет,

216

Тем временем я кончил, написав,


Как в первой песни этого романа,
Две сотни с лишком строф, точней — октав.
В поэме мной задумано по плацу
Двенадцать или, может, двадцать глав.
Кладу перо. Гайдэ и Дон-Жуану
Желаю наслаждаться и у всех
Читателей моих иметь успех!

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

О муза, ты... et cetera К Ж уана


Уснувшим на груди оставил я,
В котором страсти сладостная рапа
Едва открылась. Счастье бытия
Гайдэ вдыхала кротко; пи обмана,
Ни яда злых предчувствий не тая,
Она следила в нежном упоенье
Невинных дней спокойное теченье.

1 И прочее (лат, а фр.).

386
2

Увы, любовь, зачем таков закон,


Что любящих пути всегда фатальны?
Зачем алтарь блаженства окружен
Конвоем кипарисов погребальных?
Зачем цветок прекрасный обречен
Пленять сердца любовников печальных
И погибать от любящей руки,
Покорные роняя лепестки?

Лишь в первой страсти дорог нам любимый.


Потом любовь уж любят самое,
Умея с простотой неоценимой,
Как туфельку, примеривать ее!
Один лишь раз любим неповторимы^
Преобразивший наше бытие,
Затем число любимых возрастает,
И это милой леди не мешает.

Не знаю я, винить ли в том мужчин


Иль женщин, но уж так всегда выходит:
Коль сделаться ханжой ей нет причин —·
Она себе любовников находит.
Конечно, первый у нее один,
Но время и другим она отводит.
У ж ежели с одним опа грешна —*
Одним не ограничится она.

Я признаю с великим сожаленьем,


Испорчен род людской — да, это так:
Единым порожденные стремленьем,
Не ладят меж собой любовь и брак!
Сродни вину, без всякого сомненья,
Печальный уксус, но какой чудак
Напиток сей —и трезвый и унылый —
Способен пить, болтая с музой милой!
13* 387
б

Какой-то есть особенный закон


Внезапного рожденья антипатий:
Сперва влюбленный страстью ослеплен,
Но в кандалах супружеских объятий
Неотвратимо прозревает он
И видит — все нелепо, все некстати!
Любовник страстный — чуть не Аполлон,
А страстпый муж докучен и смешон!

Мужья стыдятся нежности наивной,


Притом они, конечно, устают:
Нельзя же восхищаться непрерывно
Тем, что нам ежедневно подают!
Притом и катехизис заунывный
Толкует, что семейственный уют
И брачные утехи с нашей милой
Терпеть обречены мы до могилы.

Любую страсть и душит и гнетет


Семейных отношений процедура:
Любовник юный радостью цветет,
А юный муж глядит уже понуро.
Никто в стихах прекрасных не поет
Супружеское счастье; будь Лаура
Повенчана с Петраркой — видит бог,
Сонетов написать бы он не мог!

Комедии всегда венчает брак,


Трагедии — внезапная кончина,
Грядущую судьбу скрывает мрак,
И этому имеется причина —
Не смеет поэтический чудак
Пускаться в столь опаспые пучины1
Обряды описав, любой пиит
О «Смерти» и о «Даме» уж молчит.
388
10

Лишь двух поэтов музы мне назвали:


Про ад и рай, про брак и про семью
Лишь Дант и Мильтон много написали,
Да плохо жизнь устроили свою:
До времени тревоги и печали
Их счастье отравили, не таю!
Но Беатриче, да и Ева тоже
На жен поэтов этих не похожи.

11

Ученые мне говорили строгие


(Да только я не всем им доверял!),
Что будто Алигьери теологию
Под видом Беатриче представлял.
Поэт, конечно, волен мысли многие
Преобразить в абстрактный идеал,
Изображая в образах мистических
Высокий круг наук математических.

12

С Гайдэ обвенчан не был Дон-Жуан.


Моей вины, читатель, в этом нету,
А если ты моралью обуян
И ею докучать намерен свету,—
То просто брось опасный мой роман
Про парочку безнравственную эту;
Зачем же, портя сон себе и кровь,
Читать про незаконную любовь?

13

Невинному восторгу их желаний,


Их наслажденьям не было конца,
Красавица, пьянея от свиданий,
Не думала о строгости отца.
(Впервые обретя предмет мечтаний,
Неутомимы юные сердца!)
Пирату-папе и во сне не снилось,
Как сильно дочь его переменилась!
389
14

Все флаги он в морях подстерегал


И грабил. Но к нему не будем строги:
Будь он министром, всякий бы сказал,
Что просто утверждает он налоги!
Он был скромней и скромно занимал
Свой пост; морей бескрайние дороги,
Как честный сборщик, не жалея сил,
Он вдоль и поперек исколесил.

15

Его в последнем рейсе задержала


Большая буря и большой улов.
Пришлось добычу выследить сначала,
А после брать десятками голов.
Но в бухте, где погода не мешала,
Он сосчитал и выстроил рабов,
Ошейники надел и цену мелом
И чернокожим выставил и белым!

1G

Десяток он на Матапане сбыл,


Тунисскому агенту сдал десяток,
Больного старикашку утопил
(Закон любой торговли прост и краток!),
С богатых для начала получил
Значительного выкупа задаток
И, заковав попарно остальных,
На рынок в Триполи отправил их.

17

Он рассмотрел и неживой товар,


Назначенный для ярмарки Леванта,
И отобрал поднос и пять гитар,
Духи, шелка, гребенки, шпильки, банты,
Тарелки, чайник, туфель восемь пар
И пару кастаньет иэ Аликанте,—
Как любящий отец, он был не прочь
Порадовать единственную дочь.
390
18

Он выбрал также дога, и макаку,


И кошку с целым выводком котят,
Двух пестрых попугаев и собаку,
Которую три месяца назад
Какой-то бритт, заехав на Итаку,
Оставил у крестьянина; пират
В одну большую клетку поместил их,
Чтоб вал морской нечаянно не смыл их.

19

Закончив неотложные дела,


Он к берегу направился, скучая
По дочери, которая цвела,
Дары гостеприимства расточая
И прочие прекрасные дела
Без ведома папаши совершая...
Он обогнул уступы острых скал
И в бухте за горой на якорь стал,

20

На берег он сошел без промедленья:


Таможня и унылый карантин
С него не попросили объясненья
Особых обстоятельств и причин.
Матросы, по его распоряженью,
К разгрузке приступили, как один,
И сбросили проворными руками
Балласт, оружье и тюки с шелками.

21

Старик взошел на холм и, глядя вдаль,


Увидел дом родной в лучах заката,
И возвращенья смутная печаль
Проникла в сердце хмурое пирата.
В подобный час нам прошлой жизни жаль:
Предчувствие свиданья, страх утраты,
И боль разлуки прежней, и любовь —
Все чувства наши вспыхивают вновь!
391
22

Домой из дальних странствий возвращаясь,


Тревожатся папаши и мужья;
И, право, я ничуть пе удивляюсь
Такому состоянию, друзья!
Красавицам я льстить не собираюсь,
Ведь знаете отлично вы и я:
Супруга в одиночестве — смелее,
А дочь — глядишь, и влюбится в лакея.

23

Не все мужья, как славный Одиссей,


В объятья Пенелопы попадают,
Не все супруги ждут своих мужей
И холодно любовников встречают:
Порой, застыв пред урною своей,
Скиталец потрясенный замечает,
Что друг — отец детей его жены,
И свой же Аргус рвет ему штаны!

24

И холостяк имеет огорченья:


Его невеста, скукой истомясь,
За богача выходит, к сожаленью!
Обманутый поклонник, возвратясь,
Сперва коварной выразит презренье,
Потом угомонится, превратясь
Хоть в cavalier servente l, но с досады
В стихах клеймит неверность без пощады.

25

Но даже вы, которые давно


Имеете liaiso n 2 (названье это
Невинной дружбе исстари дано
С замужней леди. От упреков света

1 Здесь: поклонник замужней женщины (ит.).


2 Связь (фр.).

392
Гименом охраняется оно),
Но даже вы послушайтесь совета!
Надолго уезжать и вам не след,
Поскольку верной дружбы в мире нет.

26

Но Ламбро, предприимчивый пират,


Утонченный знаток морской охоты,
Увидев дом, был, несомненно, рад,
Хотя не отдавал себе отчета
В движеньях сердца. Был он грубоват,
Но проявлял нежнейшую заботу
О дочери, хотя глагол «любить»
Не смог бы как философ объяснить.

27

Он увидал густую зелень сада


И дом красивый, солнцем залитой,
Родных дерев тенистую прохладу,
Цветущую веселой суетой;
Оружья блеск и яркие наряды,
Как бабочки, сверкали пестротой;
Он услыхал ручья веселый лепет,
И дальний лай собак, и листьев трепет.

28

Но скоро озадачило его


Небудничное это оживленье:
Из рощи доносилось до него
Веселое пиликанье и пенье.
Еще не понимая ничего,
Он слушал, подавляя удивленье,
Гитары, барабан и — громче всех —
Столь непривычный на Востоке смех.

29

Спустившись по тропинке до ограды,


Пират раздвинул заросли кустов
И увидал цветистые наряды
Веселых, разгулявшихся рабов.
393
Как дервиши, кружились до упаду
Гуляки наподобие волчков
В пиррическом неукротимом танце,
Которым увлекаются левантцы,

30

Как будто нить жемчужин дорогих,


Гречанки в хороводе танцевали;
Волнами кудри шелковые их
На мраморные плечи ниспадали
(Способные с десяток молодых
Поэтов обольстить) ; они порхали
Под пение подруги молодой,
Ей как бы вторя в пляске хоровой«

31

Вокруг подносов гости остальные


Сидели, ноги под себя поджав,
Потягивая вина дорогие
И кушая отличнейший пилав;
Гранаты, апельсины наливные,
Живой десерт приветливых дубрав.
Изнеженной потворствовали лени,
Свисая с веток прямо на колени,

32

Рога барана, белого как снег,


Ребята разукрасили венками:
Овечий патриарх — предмет утех —
Покорно наклоненными рогами
Бодался как бы в шутку. Детский смех
Звенел вокруг. Спокойными шагами
Он шел за детворой, как чинный друг,
И, как ягненок, ел из детских рук!

33

Их нежных лиц веселое пыланье,


Горячий ч и с т ы й блеск их черных глаз,
Их грации живой очарованье
Невольно поразило бы и вас!
394
Невидные счастливые созданья
Заставили б философа не раз
Вздохнуть о том, что и они с годами
Состарятся,— увы! — как все мы с вами.

34

Какой-то карлик бойко толковал


Кружку седых курильщиков почтенных
О чудесах завороженных скал,
О тайниках и кладах драгоценных,
О том, каких волшебниц он встречал —
Супругов превращающих мгновенно
В рогатый скот (хотя такой рассказ
Не удивил бы никого из нас!).

35

Ну, словом, все земные развлеченья,


Приятные для уха и для глаза,—
Вино и танцы, музыка и пенье,
Веселые персидские рассказы,—
Все было там; но с чувством отвращенья
Взирал на них пират: он понял сразу,
Что отощает в самый краткий срок
От этакого пира кошелек.

36

О боги! Как ничтожен человек!


Какие беды смертных поджидают!
Счастливейшим за весь железный век
Денечек золотой перепадает!
Все наслажденья переходят в грех
И, как сирены, в бездну увлекают;
Пират пришел и пировавших пыл,
Как одеялом пламя, потушил.

37

Старик не тратил слов и не терялся:


Ж елая дочь приездом удивить,
Тайком поближе к дому он подкрался,
Дабы врасплох пирующих накрыть!
395
Стоял он долго молча и старался
Все высмотреть, понять и оценить
И удивлялся дочери желанию
Собрать такую шумную компанию.
38

Не ведал он, что слух прошел о том,


Как будто он погиб,— и три педели
Был в трауре его унылый дом.
(Все люди лгут, и лгут без всякой цели —
В особенности греки.) Но потом
Все лица оживились, посвежели,
Гайдэ забыла слезы, расцвела
И как хозяйка дело повела.

39

Отсюда — танцы, музыка, похмелье,


И рис, и мясо, и обилье вин,
Прислуги праздной пьяное безделье,
Какого старый строгий господин
Не допустил бы; буйное веселье
И женщин охватило и мужчин,
Кипела жизнь, хотя Гайдэ сначала
Все время только страсти посвящала.

40

Вам кажется, читатели, что он


Вспылил при виде праздничной оравы?
Что был он справедливо возмущен?
Вы, верно, ожидаете по праву,
Что был и кнут и карцер применен,
Что учинил он грозную расправу
И все penchants 1 пиратские свои
По-царски проявил в кругу семьи?
41

Но вы ошиблись: Ламбро отличался


От озорных любителей разбоя —
Как джентльмен, пристойно он держался
И мог, как дипломат, владеть собою.
1 Наклонности ( фр

396
Мне жаль, что он чрезмерно увлекался
Опасностями, риском и борьбою:
Вращаясь в высшем свете, был бы оп
Всеобщим уваженьем окружен.

42

Он подошел к пирующей компании


И по плечу любезно потрепал
Ближайшего — и выразил желание
Узнать, куда он, собственно, попал
И в честь чего такое ликование?
Но грек уже совсем не понимал
Простейших слов и, весело кивая,
Смеялся, новый кубок наливая.

43

Мотнув отяжелевшей головой,


Он протянул бокал с улыбкой пьяной
И молвил: «Я пустою болтовней
Не занимаюсь! Наливай стаканы!»
Второй сказал, икая: «Пей и пой!
Хозяин умер — я грустить не стану!
Спроси-ка у хозяйки, милый мой,
Кто новый наш хозяин молодой!»

44

Гуляки, по случайности, не знали,


С кем говорили. Ламбро побледнел,
Его глаза зловеще засверкали,
Но он порывом гнева овладел;
Он попросил, чтоб гости рассказали,
Откуда сей наследник залетел,
Каких он лет и звапья — этот самый
Смельчак — и сделал ли Гайдэ он дамой.

45

«Не знаю я,— рассказчик отвечал,—


Откуда он — да мне какое дело?
Таким вином никто не угощал,
И жирен этот гусь — ручаюсь смело!
397
Ты лучше бы соседа поспрошал:
Он сплетничает бойко и умело
И, болтовню с приятелем любя,
Послушает охотно сам себя!»

46

Мой Ламбро проявил (судите сами)


И сдержанность, и редкое терпенье:
С французскими он мог бы образцами
Воспитанности выдержать сравненье.
Скорбя душою и скрипя зубами,
Выслушивал он глупое глумленье
Обжор и пьяниц, за его столом
Его же перепившихся вином.

47

А если человек повелевает


Покорными и судьбы их вершит,
Заковывает в цепи, убивает
И даже взором подданных страшит,
То сдержанность его нас удивляет,
Коль самого себя он усмирит;
Но, усмирив, он гвельфу уподобится
И права править смертными сподобится!

48

И наш пират имел горячий нрав,


Но, будучи в серьезном настроенье,
Умел, как притаившийся удав,
Готовить на добычу нападенье.
Не делал он, терпенье потеряв,
Ни одного поспешного движенья;
Но если раз удар он наносил,—
Второй удар уже не нужен был!

49

Расспросы прекратив, томимый думой,


Тропинкой потайной прошел он в дом:
Среди веселья общего и шума
Совсем никто не вспоминал о нем.
398
Была ль еще в душе его угрюмой
Любовь к Гайдэ — не нам судить о том,
Но мертвецу, вернувшемуся к жизни,
Не по себе на столь веселой тризне.

60

Когда бы воскресали мертвецы


(Что, бог даст, никогда не приключится),
Когда бы все супруги и отцы
Могли к своим пенатам возвратиться,
Вы все — неуловимые лжецы,
Умеющие в траур облачиться
И плакать над могилами — увы! —
От воскресений плакали бы вы.

51

Вошел он в дом, уже ему чужой.


Невыносимо скорбное мгновенье!
Переживать больнее час такой
Для каждого, чем смерти приближенье.
Очаг могилой сделался глухой,
Погасло все — желанья, впечатленья,
Надежды, чувства, страсти дней былых,
И грустно видеть серый пепел их.

52

Он в дом вошел бездомный и унылый


(Без любящего сердца дома нет!),
И вспомнил он, как на краю могилы,
Все радостные дни минувших лет:
Здесь солнце счастья некогда светило,
Здесь милый взор и радостный привет
Невинной нежной дочери когда-то
Ласкали чувства старого пирата...

53

Характером он был немного дик,


Но вежлив и приятен в обращенье,
Весьма умерен в прихотях своих;
В одежде, в пище, даже в поведенье,
Умел оп быть отважным в нужный миг
И выносить суровые лишенья,—
И, чтоб рабом в стране рабов не стать,
Решил он сам других порабощать.

54

Любовь к наживе и привычка к власти,


Суровые опасности войны,
Морские бури, грозные напасти,
С которыми они сопряжены,
В нем развили наклонности и страсти
Такие, что обидчикам страшны.
Он был хорошим другом, но, понятно,
Знакомство с ним могло быть неприятно!

55

Эллады гордый дух таился в нем:


С героями Колхиды несравненной
Он мог бы плыть за золотым руном,
Бесстрашный, беззаботный, дерзновенный.
Он был строптив и выносил с трудом
Позор отчизны попранной, презренной
И скорбной. Человечеству в укор
Он вымещал на всех ее позор.

56

Но ионийской тонкостью взыскательной


Его прекрасный климат наделил:
Он как-то поневоле, бессознательно
Картины, танцы, музыку любил,
Он комнаты украсил очень тщательно
И тайную отраду находил
В прозрачности ручья, в цветах и травах
И в прелестях природы величавых.

57

Но лучшие наклонности его


В любви к прекрасной дочери сказались;
Они в душе пирата моего
С ужасными делами сочетались.
400
Без этих чувств, пожалуй, ничего
В нем не было гуманного: остались
Одни лишь злые страсти — в гневе он
Был, как Циклоп, безумьем ослеплен.

58

Всегда страшна для пастуха и стада


Тигрица, потерявшая тигрят;
Ужасны моря пенные громады,
Когда они бушуют и гремят,
Но этот гнев о мощные преграды
Скорее разобьет свой шумный ад,
Чем гнев отца — немой, глубокий, черный,
Из всех страстей особенно упорный.

59

Мы знаем: легкомыслие детей —


Удел всеобщий, но удел печальный,—
Детей, в которых утро наших дней
На склоне лет мечтой сентиментальной
Мы любим воскрешать, когда грустней
Нас греет солнце ласкою прощальной,
А дети беззаботно каждый раз
В кругу болезней оставляют нас!

60

Но мпе по сердцу мирная картина:


Семья, здоровьем пышущая мать
(Когда дочурку кормишь или сына,
При этом нежелательно тощать),
Люблю я у горящего камина
Румяных ангелочков наблюдать
И дочерей вокруг приятной леди,
Как около червонца — кучку меди!

61

Старик вошел в калитку, постоял,


Не узнанный никем, у двери зала;
Под равномерный шорох опахал
Чета счастливцев юных пировала.
401
И серебро, и жемчуг, и коралл,
И бирюза посуду украшала,
А на столы причудливой резьбы
Златые чаши ставили рабы,

62

Обед необычайный и обильный


Из сотни блюд различных состоял
(Пред ними б даже самый щепетильный
И тонкий сибарит не устоял!).
Там — суп шафранный, там и хлеб ванильный,
И сладостный шербет благоухал,
Там были поросята, и ягнята,
И виноград, и сочные гранаты!

63

В хрустальных вазах розовели там


Плоды и очень пряные печенья,
Там кофе подавали всем гостям
В китайских тонких чашках (украшенья
Из тонкой филиграни по краям
Спасали от ожогов), к сожаленью —
Отнюдь не по рецепту англичан,—
Был в этом кофе мускус и шафран.

64

Цветные ткани стены украшали;


По бархату расшитые шелками,
Цветы на них гирляндами лежали,
И золото широкими лучами
Блистало по бордюру, где сияли
Лазурно-бирюзовыми словами
Отрывки гладью вышитых стихов
Персидских моралистов и певцов.

65

Повсюду, по обычаю Востока,


Такие изреченья по стенам
О «суете сует» и «воле рока»
В веселый час напоминают нам,
402
К ак Валтасару — грозный глас пророка,
Как черепа — Мемфису: мудрецам
Внимают все, но голос наслажденья
Всегда сильней разумного сужденья!

66

Раскаяньем охваченный порок,


Поэт унылый, спившийся с досады,
Ударом пораженный старичок,
Просящий у всевышнего пощады,
Красавица в чахотке — вот урок
Превратности судьбы, но думать надо,
Что глупое обжорство не вредней
Вина, любви и буйных кутежей,

67

На шелковом узорчатом диване


Покоились Гайдэ и Дон-Жуан.
Как величавый трон, на первом плане
Две трети помещенья сей диван
Роскошно занимал; цветные ткани
Пылали, как пунцовый океан,
И солнца диск лучами золотыми
Сиял, шелками вышитый, над ними.

68

Ковров персидских пестрые цветы


И яркие индийские циновки,
Фарфор и мрамор редкой красоты
Усугубляли роскошь обстановки;
Газели, кошки, карлики, шуты
Пускали в ход лукавые уловки,
Чтоб одобренье сильных заслужить
И лакомый кусочек получить!

69

Там зеркала огромные сияли


И столики с узором дорогим
Из кости, перламутра и эмали,
Бордюром окаймленные витым;
403
Они узором редкостным блистали
Из черепахи с золотом литым,
И украшали их весьма картинно
Шербет во льду и редкостные вина.

70

Но я займусь моей Гайдэ: она


Носила две джеллики — голубую
И желтую; вздымалась, как волна,
Сорочка, грудь скрывая молодую:
Как в облаках прекрасная луна,
Она фату накинула цветную,
И украшал жемчужин крупных ряд
Пунцово-золотой ее наряд.

71

На мраморных руках ее блистали


Широкие браслеты без замка,
Столь гибкие, что руки облегали
Свободно и упруго, как шелка,
Расстаться с ними как бы не желали,
Сжимая их любовно и слегка;
Металл чистейший на нежнейшей коже
Казался и прекрасней и дороже.

72

Как подобает дочери владык,


Гайдэ на ноги тоже надевала
Браслеты; на кудрях ее густых
Блистали звезды; складки покрывала
Застежка из жемчужин дорогих
На поясе под грудью закрепляла;
Атлас ее шальвар, пурпурно-ал,
Прелестнейшую ножку обвивал.

73

Ее волос каштановые волны —


Природный и прелестнейший наряд —
Спускались до земли, как позлащенный
Лучом зари альпийский водопад;
404
Но локон, сеткой шелковой стесненный,
Порою трепетал, свободе рад,
Когда ее лицо, как опахало,
Дыханье ветра вешнего ласкало.
74

Она несла с собою жизнь и свет,


Прекрасна, как невинная Психея;
Небесной чистотой счастливых лет
Она цвела, как юная лилея;
Казалось, даже воздух был согрет
Сияньем чудных глаз ее. Пред нею
Восторженно колена преклонить
Кощунством не сочтется, может быть!

75

Напрасно, по обычаю Востока,


Она свои ресницы начернила:
Горячий блеск пленительного ока
Их бахрома густая не затмила.
Клянусь я небом и звездой пророка,
Напрасно хна восточная покрыла
Ей розовые ногти: и без хны
Они прекрасны были и нежны!
76

Известно: белизну и нежность кожи


Восточная подчеркивает хна,
Но для Гайдэ, я отмечаю все же,
Она была, бесспорно, не нужна:
На гордый блеск снегов была похожа
Ее груди и шеи белизна.
Шекспир сказал: «Раскрашивать лилею
И золотить червонец я не смею!» 1
77

Ж уана белый плащ прозрачен был,


И самоцветы сквозь него мерцали,
Как Млечный Путь из маленьких светил,
И золотой узор на черной шали
1 Ш е к с п и р . Король Джон, акт IV, сц. 2,

405
Горел огнем; чалму его скрепил
Огромный изумруд — и трепетали
Алмазы полумесяца над ним
Сияньем беспокойным и живым.

78

Их развлекали плясками девицы,


И евнухи, и карлы, и поэт —
Последний мог успехами гордиться
И думать, что гремит па целый свет.
Вельможе не приходится скупиться,
Коль хочет быть как следует воспет:
Поэтам и за лесть и за сатиры
Отлично платят все владыки мира!

79

Он, вопреки привычке прежних дней,


Бранил былое, восхищаясь новым,
За сытный пудинг со стола царей
Стал антиякобинцем образцовым.
Он поступился гордостью своей,
Свободной волей и свободным словом,
И пел султана, раз велел султан,—
Правдив, как Саути, и, как Крэшоу, рьян!
80

Он изменялся, видя измененья,


Охотно, как магнитная игла:
Но чересчур вертлявой, без сомненья,
Его звезда полярная была!
За деньги, а порой за угощенье
Он прославлял «великие дела»
И лгал с такой готовностью и жаром,
Что лавры заслужил себе пе даром.
81

Он был талантлив, если ренегат


Способен быть талантливым: к несчастью,
Все «vates irritabiles» 1 хотят
Признанья и похвал из жажды власти!
1 «Раздражительные певцы» (лат.).

406
Но где же мы, читатель?! Виноват!
Простите, бросил я в разгаре страсти
И третьей песни наших молодых
В роскошном островном жилище их,

82

Поэт, весьма умелый и занятный,


Любимец многочисленных гостей,
Их забавлял игрой весьма приятной
И мелодичной песнею своей:
Порой они считали непонятной
Причудливую вязь его речей,
Но шумно выражали одобренье,—
Ведь таково общественное мненье!

83

Набравшись вольнодумнейших идей


В своих блужданьях по различным странам,
Он был среди порядочных людей
Пришельцем досточтимым и желанным.
Он мог, как в ранней юности своей,
Прикрывшись поэтическим туманом,
Почти без риска правду говорить —
И ухитряться все же высшим льстить,

84

Он знал арабов, франков и татар,


Оп видел разных наций недостатки,
Он знал народы, как купцы — товар:
Изъяны их, и нравы, и повадки.
Он был хитер, хотя еще не стар,
И понял, что на лесть все люди падки,
И принцип основной уменья жить —
Что «в Риме надо римлянином быть»,

85

Умела петь по вкусу разных стран


Его весьма покладистая муза.
«God save the king!» 1 — он пел для англичан

1 «Боже, храии короля!» (англ.)

407
И «Ça ira!» 1 — для пылкого француза.
Он знал и высшей лирики дурман
И не чуждался хладного союза
С разумностью; бывал, как Пиндар, он
Талантлив, изворотлив и умен.

86

Треченто воспевал бы он в Италии,


Для бриттов написал бы песен том.
В Германии (прославила де Сталь ее!)
При Гете б состоял учеником;
Он сочинил бы в знойной Португалии
Баллады о герое молодом,
В Париже — песни по последней моде,
А для Эллады — нечто в этом роде:

«О, светлый край златой весны,


Где Феб родился, где цвели
Искусства мира и войны,
Где песни Сафо небо жгли!
Блестит над Аттикой весна,
Но тьмою жизнь омрачена.

Теосских и хиосских муз


Певцы — любовник и герой —
Бессмертных радостей союз
Бессмертной славили игрой,
Но на прекрасных островах
Забыт ваш глас, молчит ваш прах!

Холмы глядят на Марафон,


А Марафон — в туман морской,
И спится мне прекрасный сон —
Свобода Греции родной.
Могила персов! Здесь врагу
Я покориться не могу!

На гребни саламинских скал


Владыка сумрачно глядел,
И корабли свои считал,

1 «Дело пойдет па лад!» (фр.)

408
И войску строиться велел;
Но солнце село, день угас,—
И славы Ксеркса пробил час!

Но вот и ты, моя страна,


Безгласно смотришь на закат;
Героев песня не слышна,
Сердца геройские молчат!
Коснусь ли робкою рукой
Бессмертной лиры золотой?

Но на останках славных дел


Я услыхал священный зов,
Я песню вольности запел
В толпе закованных рабов;
Стыдись за греков, и красней,
И плачь о Греции своей!

Но стыдно слезы проливать,


Где предки проливали кровь!
Земля! Верни, верни опять
Великой Спарты храбрецов!
С одною сотой прежних сил
Вернем мы славу Фермопил!

Но ты молчишь — и все молчат!


О нет! Усопших голоса,
Как буря дальняя, звучат
И будят горы и леса:
«Вперед! Вперед! Не бойся тьмы!
Молчат живые, а не мы!»

Вотще взывает к ним война:


Забыта честь и смелый бой,
Лишь кровь самосского вина
Струится в кубок золотой,
И вакханалий дерзкий рев
Глушит призывы мертвецов.

Пиррийский танец есть у вас,


Но Пирровой фаланги нет;
Пустой обычай тешит глаз,
Но умер прадедов завет.
Ужели Кадма письменам
Достаться суждено рабам?
409
Пускай зальет печали пыл
Вина самосского фиал:
Анакреон его любил,
Когда тирана воспевал.
Но сей тиран был Поликрат
И эллинам по крови брат.

Таким тираном Херсонес


Гордится; славный Мильтпад,
Могуч и смел, как Геркулес,
Свободы доблестный солдат:
Он тоже цепи надевал,
Но их народ не разрывал!

Над морем, у сулийских скал,


На диком паргском берегу,
Дорийцев гордых я встречал,
Не покорившихся врагу:
В их жилах Гераклидов кровь
Научит их делам отцов!

Не верьте франкам — шпагу их


Легко продать, легко купить;
Лишь меч родной в руках родных
Отчизну может защитить!
Не верьте франкам: их обман
Опасней силы мусульман!

Налейте ж кубок мне полней,


Я вижу пляску наших дев,
Я вижу черный блеск очей —
Но в сердце слезы, боль и гпев:
Ведь каждой предстоит судьба
Быть скорбной матерью раба!

Я с высоты сунийских скал


Смотрю один в морскую даль:
Я только морю завещал
Мою великую печаль!
Я бросил кубок! Я один,
Страна рабов,— тебе не сын!»

410
87

Так пел — вернее, так бы должен петь!—


Наш современный эллин, внук Орфея.
(С Орфеем состязаться надо сметь!
Мы все великих праотцев слабее.)
Поэта чувства могут разогреть
Сердца людей. Но, право, я робею:
Все эти чувства — так устроен свет,—
Как руки маляра, меняют цвет!

88

Слова весьма вещественны: чернила,


Бессмертия чудесная роса!
Она мильоны мыслей сохранила
И мудрецов почивших голоса
С мильонами живых соединила.
Как странно поступают небеса
С людьми: клочок бумаги малоценной
Переживет поэта непременно!

89

Исчезнет прах, забудется могила,


Умрет семья, и даже весь народ
В преданьях хронологии унылой
Последнее пристанище найдет;
Но вдруг из-под земли ученый хилый
Остатки манускрипта извлечет —
И строчки возродят померкший разум,
Века забвенья побеждая разом!

90

«Что слава?» — усмехается софист.


Ничто и Нечто, облако, дыханье 1
Известно, что историк-казуист
Ее распределяет по желанью.
Приам воспет Гомером, Хойлем — вист,
Прославленного Мальборо деянья
Забыли бы мы все, когда б о нем
Написан не был Кокса толстый том.
411
91

Джон Мильтон — князь поэзии у нас:


Учен, умерен, строг — чего вам боле?
Тяжеловат бывает он подчас,
Но что за дар! И что за сила воли!
А Джонсон сообщает, что не раз
Сего любимца муз стегали в школе,
Что был он скучный муж, хозяин злой
И брошен был хорошенькой женой!

92

Имели Тит и Цезарь недостатки,


О приключеньях Бернса знает мир,
Лорд Бэкон брал, как полагают, взятки,
Стрелял чужих оленей сам Шекспир,
И Кромвеля поступки были гадки,—
Любой великой нации кумир
Имеет нежелательные свойства,
Вредящие традициям геройства!

93

Не каждый же, как Саути, моралист,


Болтавший о своей «Пантисократии»,
Или как Вордсворт, что, душою чист,
Стих приправлял мечтой о демократии!
Когда-то Колридж был весьма речист,
Но продал он теперь газетной братии
Свой гордый пыл и выбросил, увы,
Модисток Бата вон из головы.

94

Их имена теперь являют нам


Ботани-бэй моральной географии;
Из ренегатства с ложью пополам
Слагаются такие биографии.
Том новый Вордсворта — снотворный хлам,
Какого не бывало в типографии,
«Прогулкой» называется и мне,
Ей-богу, омерзителен втройне!
412
95

Он сам нарочно мысль загромождает


(Авось его читатель не поймет!),
А Вордсворта друзья напоминают
Поклонников пророчицы Сауткотт:
Их речи никого не поражают —
Их все-таки народ не признает.
Плод их таланта, как видали все вы,—
Не чудо, а водянка старой девы!

96

Но я грешу обильем отступлений,


А мне пора приняться за рассказ;
Такому водопаду рассуждений
Читатель возмущался уж не раз.
Теряя нить забавных приключений,
Я прихожу в парламентский экстаз,—
Мне в сторону увлечься очень просто,
Хоть я не так велик, как Ариосто!

97

Longueurs 1— у нас такого слова пет,


Но, что ценней, есть самое явленье;
Боб Саути, наш эпический поэт,
Украсил им бессмертные творенья.
Таких longueurs еще не видел свет!
Я мог бы доказать без затрудненья,
Что эпопеи гордые свои
Построил он на принципах e n n u i2.

98

«Гомер порою спит» 3,— сказал Гораций,


Порою Вордсворт бдит, сказал бы я.
Его «Возница», сын унылых граций,
Блуждает над озерами, друзья,

1 Длинноты (фр.).
2 Скука (фр.).
3 Г о р а ц и и . Послание к Пизонам.

413
В тоске неудержимых ламентаций:
Ему нужна какая-то «ладья»!
И, слюни, словно волны, распуская,
Он плавает, отнюдь не утопая,

99

Пегасу трудно «Воз» такой тащить,


Ему и не взлететь до Аполлона;
Поэту б у Медеи попросить
Хоть одного крылатого дракона!
Но ни за что не хочет походить
На классиков глупец самовлюбленный:
Он бредит о луне, и посему
Воздушный шар годился бы ему,

100

«Возы», «Возницы», «Фуры»! Что за вздор!


О, Поп и Драйден! До чего дошли мы!
Увы, зачем всплывает этот сор
Из глубины реки невозмутимой?
Ужели глупых Кэдов приговор
Над вами прозвучал неумолимо?
Смеется туповатый Питер Белл
Над тем, кем сотворен Ахитофел!

101

Но кончеп пир, потушены огни,


Танцующие девы удалились,
Замолк поэт, и в розовой тени
На бледном небе звезды засветились,
И юные любовники одни
В глубокое молчанье погрузились.
Ave Maria! Дивно просветлен
Твой тихий час! Тебя достоин оп!

102

Ave Maria! Благодатный миг!


Благословенный край, где я когда-то
Величье совершенное постиг
Прекрасного весеннего заката!
414
Вечерпий звон был благостен и тих,
Земля молчала, таинством объята,
Затихло море, воздух задремал,
Но каждый лист молитвой трепетал.

103

Ave Maria! — это час любви!


Ave Maria! — это час моленья!
Благословенье неба призови
И сына твоего благоволенье
Для смертных испроси! Глаза твои
Опущены и голубя явленье
Предчувствуют — и светлый образ твой
Мне душу озаряет, как живой.

104

Придирчивая пресса разгласила,


Что набожности мне недостает;
Но я постиг таинственные силы,
Моя дорога на небо ведет.
Мне служат алтарями все светила,
Земля, и океан, и небосвод —
Везде начало жизни обитает,
Которое творит и растворяет.

105

О, сумерки на тихом берегу,


В лесу сосновом около Равенны,
Где угрожала гневному врагу
Твердыня силы цезарей надменной!
Я в памяти доселе берегу
Преданья Адриатики священной:
Сей древний бор — свидетель славных лет —
Боккаччо был и Драйденом воспет!

106

Пронзительно цикады стрекотали,


Лесной туман вставал со всех сторон,
Скакали кони, травы трепетали,
И раздавался колокола звон,
415
И призраки в тумане возникали,
И снился мне Онести странный сон:
Красавиц ужас, гончие собаки
И тени грозных всадников во мраке!

107

О Геспер! Всем отраду ты несешь —


Голодным ужин и приют усталым,
Ты птенчикам пристанище даешь,
Ты открываешь двери запоздалым,
Ты всех под кровлю мирную зовешь,
Ты учишь всех довольствоваться малым,
Всех сыновей земли под кров родной
Приводишь ты в безмолвный час ночной.

108

О сладкий час раздумий и желаний!


В сердцах скитальцев пробуждаешь ты
Заветную печаль воспоминаний,
И образы любимых, и мечты;
Когда спокойно тающий в тумане
Вечерний звон плывет из темноты —
Что эта грусть неведомая значит?
Ничто не умерло, но что-то плачет!

109

Когда погиб поверженный Нероп,


Рычал, ликуя, Рим освобожденный:
«Убит! Убит убийца! Рим спасен!
Воскрешены священные законы!»
Но кто-то, робким сердцем умилеп,
На гроб его с печалью затаенной
Принес цветы и этим подтвердил,
Что и Нерона кто-нибудь любил.

110

Нерон... но это снова отступленье:


Нерон и всякий родственный ему
Нелепый шут венчанный — отношенья
К герою не имеют моему!
416
Я собственное порчу сочиненье —
И осрамлюсь по случаю сему!
(Мы в Кэмбридже смеялись над бедняжками
И звали отстающих «деревяшками».)

111

Но докучать я не желаю вам


Эпичностью моей — для облегченья
Я перережу песню пополам,
Чтоб не вводить людей во искушенье!
Я знаю, только тонким знатокам
Заметно будет это улучшенье:
Мне Аристотель дал такой совет.
(Читай его «Ποιητική» поэт!)

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Поэму начинать бывает трудно,


Да и кончать задача нелегка:
Пегас несется вскачь — смотри, как чудно!
А вскинется — и сбросит седока!
Как Люцифер, упрямец безрассудный,
Мы все грешим гордынею, иока
Не занесемся выше разуменья,
Тем опровергнув наше самомненье.

Ilo время всех умеет примирить,


А разные напасти научают
Людей — и даже черта, может быть,—«
Что безграничным разум не бывает.
Лишь в юности горячей крови прыть
Стремит мечты и мысли затмевает;
Но, приближаясь к устью наших дней.
Мы думаем о сущности страстей.

1 «Поэтика» (ереч.)щ

14 Дж. Байрон, г, 2 417


3

Я с детства знал, что я способный малый,


И укреплял в других такое мненье;
Я заслужил, когда пора настала,
Признание и даже одобренье.
Теперь моя весна уже увяла,
Давно остыл огонь воображенья,
И превращает правды хладный блеск
Минувших дней романтику в бурлеск.

Теперь, когда смеюсь над чем-нибудь,


Смеюсь, чтоб не заплакать, а вздыхаю
Лишь потому, что трудно не вздохпуть:
Апатию свою оберегая,
Должны мы сердце в Лету окунуть!
Фетида, в Стиксе первенца купая,
Его оберегла от бед и зол,
Но я бы воды Леты предпочел.

Меня винят в нападках постоянно


На нравы и обычаи страны.
Из каждой строчки этого романа
Такие мысли якобы ясны.
Но я пе строил никакого плана,
Да мне и планы вовсе не нужны;
Я думал быть веселым — это слово
В моих устах звучит, пожалуй, ново!

Боюсь, для здравомыслящих людей


Звучит моя поэма экзотически;
Лукавый Пульчи, милый чародей,
Любил сей жанр ирои-сатирический
Во дни бесстрашных рыцарей и фей,
Невинных дев и власти деспотической.
Последняя найдется и у нас,
Но прочих всех давно иссяк запас.
418
7

Почти о современниках пишу я;


Правдиво ль я изображаю их?
Не повторю ль ошибку роковую
Пристрастных ненавистников моих?
И все же я не слишком негодую:
Нужна ж свобода слова и для них!
Но Аполлон меня за ухо тянет
И просит говорить о Дои-Жуапе.

Оставил я героя моего


Наедине с его подругой милой.
Остановилось время для не^о
И на минуту косу опустило.
Оно не поощряет никого
И никогда влюбленных не любило,
Но ими любовалось от души:
У ж очень были оба хороши!

Их лиц испортить не могли морщииы,


Их старость не могла бы оскорбить,
Не смела бы седая паутина
Их шелковые волосы покрыть.
В них для недуга не было причины,
В них не было того, что может гнить:
Увянуть пальма юная не может,
Ее одна лишь буря уничтожит.

10

Опять опи одни! О, райский миг!


Наедине им скучно не бывало,
В разлуке же любовников моих
У жасная тоска обуревала;
Так жалок усыхающий родник
И дерево, которое увяло
В разлуке с корнем; так печально-тих
Ребенок, что оторван от родных.
14 419
11

О, сердце, сердце! О, сосуд священный,


Сосуд тончайший! Трижды счастлив тот,
Кому рука фортуны дерзновенной
Его одним ударом разобьет!
Ни долгих лет, ни горести бессменной,
Ни тяжести утрат он не поймет,—
Но жизнь, увы, цепляется упорно
За тех, кто жаждет смерти непритворно.

12

«Богов любимцы долго не живут!» —


Сказал мудрец. Утрат они не знают,
Д ля них друзья и дружба не умрут,
Их юность и любовь не увядают.
В конце концов в могиле отдохнут
И те, кто слишком долго избегает
Могилы; но прекрасней доли нет,
Как сей покинуть мир во цвете лет!

13

Гайдэ и мой Ж уан не помышляли


О смерти, ибо небо и земля
Их безмятежным светом окружали;
Холмы, долины, рощи и поля
Их молодое счастье отражали,
Как будто с ними радости деля.
В очах друг друга, в зеркале блаженства,
Они читали только совершенство.

14

Доверчивая юная любовь,


Сияющая кроткой благодатью,
Улыбка глаз, понятная без слов,
Восторг прикосновенья и пожатья,
Язык влюбленных птиц, язык богов,
О коем ни малейшего понятья
Нет у того, кому уже давно
Все нежное и чуждо и смешно!
420
15

Они блаженству верили, как дети,


И солнце детства улыбалось им:
Мир дел житейских в истинном их свете
Был чужд наивным душам молодым.
Как мотыльки, как эльфы на рассвете,
Счастливые мгновеньем золотым,
Они любовью только и дышали
И ни часов, ни дней не замечали!

16

Менялись луны, созерцая их,


Их радости безмолвно освещая,
Любуясь на счастливцев молодых
И ночи их улыбкою встречая.
Ведь чувственность для чистых душ таких
Лишь часть самой любви; не пресыщает
Их обладанье — злейший враг любви,—
Не охлаждая страсти в их крови.

17

О, дивная, о, редкая и дивная


Мечта любви, в которой сердце пьет
Блаженство наслажденья непрерывное,
Забыв уродство жизненных забот —
Интриги, страсти, сплетни заунывные,
Побеги, браки, мелочный расчет,
Когда печать Гимена прикрывает
Позор, который все подозревают!

18

Но горьких истин и жестоких слов


Я не люблю: вернусь к чете прекрасной.
Ни дней не замечая, ни часов,
Тревогой не смущаемы напрасной,
Они цвели. Десятки мудрецов
Романтикой ненужной и опасной
Зовут такую глупость, господа
(Но втайне ей завидуют всегда).
421
19

Болезненное это состоянье


От юности бывает и от чтенья;
Но и без книг невинные созданья
Покорствуют сердечному влеченью.
Оп получил «святое» воспитанье,
Она не отличалась просвещеньем
И расточала нежности свои,
Как голуби весной и соловьи.

20

Пред ними тихий вечер догорал;


Прекрасный час, любимый час влюбленных,
Казалось, их любовь благословлял
С небес невозмутимых и бездонных:
Однажды их сердца околдовал
Подобный час и, страстью просветленных,
На несколько мгновений, может быть,
О всех и вся заставил позабыть!

21

Но странно — безотчетное смятенье


Ilo их блаженству светлому прошло,
Как облака немое отраженье,
Как пламени тревожное крыло,
Как ветра незаметное движенье
На струнах арфы. Как-то тяжело
Вздохнул Ж уан, охваченный тоскою,
И взор Гайдэ вдруг заблистал слезою.

22

Ее проникновенный ясный взгляд


Следил за исчезающим светилом,
Как будто это был весны закат,
Как будто это счастье уходило.
Жуан влюбленный, нежностью объят,
Следил за нею, и его томила
Тревога безотчетная, и он
Печалью беспричинной был смущен.
422
23

Она Жуану тихо улыбнулась


Улыбкой, навевающей печаль,
Потом, нахмурив брови, отвернулась
И побледнела, вглядываясь в даль.
Ж уан спросил: «О чем тебе взгрустнулось?»
Она ему ответила: «Мне жаль
Минувшего и жутко от сознанья,
Что не переживу я расставанья!»

24

Жуан хотел расспрашивать. Она


Устами губы милого закрыла
И злую тень пророческого спа
Горячим поцелуем победила.
Сей метод лучше действия вина:
Я пробовал целительную силу
Обоих; результаты их — увы! —
Боль сердца или только головы.

25

Порой жестокое недомоганье


Випо и женщины приносят нам,
За радости нас облагая данью.
Какое предпочесть — не знаю сам,
Но я скажу, потомству в назиданье,
Проблему изучив по всем статьям,
Что лучше уж с обоими спознаться,
Чем ни одним из них не наслаждаться!

20

Счастливцы со слезами па глазах


Молчали долго, нежностью объяты;
Все чувства сочетались в их сердцах —
Ребенка, друга, любящего брата.
Парили души, будто на крылах,
Восторгом страсти радостной богаты,
И счастье жить, любить и обладать
Их вдохновляло жизпь благословлять.
423
27

Зачем, соединив сердца и руки,


Не умерли влюбленные тогда?
Ни хладных лет, ни горечи разлуки
Они бы не узнали никогда!
Унылый мир жестокости и скуки
И скорбная печаль была чужда
Их нежным душам, пылким и прекрасным,
Как песни Сафо, пламенным и страстным.

28

Им нужно бы скрываться от людей


И петь, как соловьи в зеленой чаще,
Не ведая пороков и страстей.
Избранники свободы настоящей
Живут одни: чуждается друзей
Орел, высоко на пебе парящий,
Вороны же и галки — шумный люд,—
Как мы, добычу стаями клюют.

29

Прекрасная Гайдэ с моим Жуаном


На ложе нег вкушали сладкий сон,
Но тайную тревогу, как ни странно,
Порою ощущал невольно оп.
Как ручеек в саду благоухаппом,
Ее уста шептали; как бутон
Прекрасной розы, забываясь дремой,
Она дышала счастьем и истомой.

30

Как ветер беспокоит иногда


Поток альпийский сладким дуновеньем,
Так наших душ глубокая вода,
Встревоженная странным сновиденьем,
Таинственно томится, и тогда,
Озарена чудесным просветлепьем,
Бесчувственна, но, чувством смущена,
Не глядя, видит вечное она.
424
31

Гайдэ приснилось, что в ночи туманной


Она к скале прикована. Вокруг
Ревут и воют волны океана,
Хватая жертву тысячами рук.
Вот поднялись до уст; ей душно, странно,
Ее томит мучительный испуг,
Вот захлестнули голову... О боже!
Но умереть никак она не может!

32

Затем она как будто бы одна


Идет босая: острые каменья
Изрезали ей ноги, но сна
Должна идти, идти за смутной тенью
В покрове белом; ужаса полпа,
Гайдэ глядит на странное виденье:
Оно молчит, и движется вперед,
И подойти поближе не дает!

33

Сменился сон: пред ней пещеры своды


В уборе сталактитов ледяных;
Века и молчаливая природа
Неутомимо выточили их.
Ей косы растрепала непогода,
И слезы из очей ее немых
Обильно льются на крутые скалы
И сразу превращаются в кристаллы.

34

И тут же, хладен, тих и недвижим


И странно бледен, как морская пена
(Когда-то словом ласковым одним
Она его будила неизменно!),
Лежал Жуан, и жалобно над пим
Рыдало море голосом сирены:
Заставить это сердце биться вновь
Уж больше не могла ее любовь!
425
35

И, странно, ей внезапно показалось,


Что облик дорогого мертвеца
Менялся: в нем как будто прояснялось
Усталое лицо ее отца
И взгляд его недобрый; испугалась
Гайдэ при виде этого лица,
Проснулась — и увидела, бледнея,
Что оп, ее отец, стоит пред нею!

36

Опа вскочила с воплем и пред ним


Упала; счастье, ужас и смятенье
Узнать того, кто прежде был любим,
А ныне стал оплаканною тенью,
Боролись в ней с отчаяньем немым
Тревоги, недоверья, опасенья
За милого. (Я тоже пережил
Подобный миг, но я его забыл.)

37

Услышав крик отчаянный любимой,


Проснулся мой прекрасный Дон-Жуан
И, храбростью горя неукротимой,
Схватил тотчас же острый ятаган.
Но Ламбро, до поры невозмутимый,
Сказал с презреньем: «Глупый мальчуган!
Смирить твою отвагу озорную
Десятку сотен сабель прикажу я!»

38

Но тут Гайдэ воскликнула опять:


«Ведь это мой отец! О, милый, милый!
Ему я ноги буду целовать!
Оп нас простит, как небо нас простило!
Отец! Позволь судьбу благословлять,
Которая тебя нам возвратила!
Сорви обиду сердца своего
11а мне одной, но пощади его!»
426
39

Старик стоял спокоен, строг и прям,


Его глаза светились странным светом.
Я думаю, он был взволнован сам
И медлил с окончательным ответом.
Наш юный друг, и вспыльчив и упрям,
Хотел блеснуть отвагой в деле этом;
Он за себя решился постоять
И собирался с честью умирать.

40

«Отдай оружье!» — Ламбро молвил строго.


Ж уан сказал: «Без боя не отдам!»
Старик суровый побледнел немного
И возразил: «Тогда смотри ты сам,
За кровь твою я не отвечу богу!»
И тут, от слов переходя к делам,
Свой пистолет он вынул из кармана
И взвел курок, прицелясь в Дон-Жуана.

41

Как странно звук взведеппого курка


Внимательное ухо поражает,
Когда, прищурясь, нас издалека
Приятель у барьера поджидает,
Где нас от рокового тупика
Едва двенадцать ярдов отделяют!
Но кто имел дуэлей больше двух,
Тот потеряет утонченный слух.

42

Нацелился пират; еще мгновепье —


И роковой конец бы наступил
И песне и Жуану, без сомненья.
Но крик Гайдэ отца остановил:
«Виновна я! Убей без сожаленья
Меня одну! Он вовсе не просил
Моей любви! Смотри! Его люблю я!
Как ты, бесстрашпа я, и с ним умру я!»
427
43

Вот только что бессильно перед ним


Она слезами горькими рыдала,
Но он молчал, угрюм и недвижим.
И вот она опомнилась и встала,
Бледна, стройна, строга, как серафим
Разгневанный. Теперь она сияла
Отвагой; взор ее ужасен был,
Но руку Ламбро не остановил.

44

Т ак друг на друга черными очами


Они глядели молча; что за сходство!
В неукротимом взоре то же пламя,
В осанке та же сила превосходства.
Оп был упрям, она — еще упрямей.
В ней сказывалось крови благородство;
Т ак может гнев и жажда отомстить
Ручную львицу вмиг преобразить.

45

Их сходство проявлялось и в повадке,


И в блеске глаз, и даже в форме рук,
Они имели те же недостатки
И те же добродетели — и вдруг
Все вспыхнуло в жестокой этой схватке;
Ведь ни один привычный светлый звук,
Ни милые слова, ни слезы счастья
Немыслимы, когда бушуют страсти.

Отец угрюмый помолчал немпого.


Потом, смотря на дочь, заговорил:
«Не я ему показывал дорогу,
Не я ему несчастье причинил!
Свидетель бог, я поступил не строго:
Никто б такой обиды не простил,
Не совершив убийства. Все деянья
Влекут награду или наказанье!
428
47

Пускай оп сдастся! Или я готов


Тебе поклясться этой головою,
Что голову его, не тратя слов,
Снесу вот этой самою рукою!»
Тут свистнул он и двадцать молодцов
Покорною, но шумною толпою
Вбежали. Оп сказал им: «Мой приказ:
Схватить или убить его тотчас!»

48

К себе рванул он дочь, ей руку сжав,


Меж тем Жуапа стража окружила,
Осиным роем па него напав.
Напрасно билась, напрягая силы,
Гайдэ в руках отца: как злой удав,
Ее держал он. От нее закрыла
Ж уана стая хищников, по оп
Еще боролся, битвой увлечен.

49

Один бежал с разбитой головою,


Другой упал с разрубленным плечом,
Но третий ловко нашего героя
Ударил быстро вынутым ножом;
И тут уж все накинулись гурьбою
На юношу. Кровь полилась ручьем
Из нанесенной ятаганом раны
На голове несчастного Ж уана.

50

Опи его связали в тот же миг


И унесли из комнаты. Тогда же
Им подал знак безжалостный старик,
И мой красавец под надзором стражи
Был переправлен на пиратский бриг,
Где был он в трюм немедленно посажен,
И строго приказали часовым
Неутомимо наблюдать за ним.
429
51

Как странен мир, читатель дорогой!


Признаться, мне ужасно неприятно,
Что человек богатый, молодой,
Красивый, и воспитанный, и знатный
Изранен, связан буйною толпой
И, по капризу воли непонятной,
Отправлен в море только оттого,
Что полюбила девушка его!

52

Но я почти в патетику впадаю,


Растроганный китайской нимфой слез,
Лирической Кассандрой — музой чая!
Я раскисаю, как молокосос,
Когда четыре чашки выпиваю!
Но чем же утешаться, вот вопрос?
Мне вина, несомненно, не под силу,
А чай и кофе — чересчур унылы,

53

Когда не оживляет их Коньяк —


Прелестная наяда Флегетона.
Увы! Ее пленительных атак
Не терпит мой желудок воспаленный!
Я прибегаю к пуншу: как-никак
Довольно слаб сей друг неугомонпый
Бесед полночных, но и он подчас
Недомоганьем наделяет нас!

54

Оставил я несчастного Ж уана


Израненным, страдающим уныло,
Но не сравнится боль телесной раны
С отчаяньем Гайдэ; ведь не под силу
Таким сердцам смиряться пред тираном.
Из Феса мать ее происходила —
Из той страны, где, как известно всем,
Соседствуют пустыня и Эдем,
430
55

Там осеняют мощные оливы


Обложенные мрамором фонтаны,
Там по пустыне выжженной, тоскливой
Идут верблюдов сонных караваны,
Там львы рычат, там блещет прихотливо
Цветов и трав наряд благоуханный,
Там древо смерти источает яд,
Там человек преступен — или свят!

56

Горячим солнцем Африки природа


Причудливая там сотворена,
И кровь ее горячего парода
Игрой добра и зла накалена.
И мать Гайдэ была такой породы:
Ее очей прекрасных глубина
Таила силу страсти настоящей,
Дремавшую, как лев в зеленой чаще.

57

Конечно, дочь ее была нежней:


Она спокойно грацией сияла;
Как облака прекрасных летних дней,
Она грозу безмолвно накопляла;
Она казалась кроткой, но и в ней,
Как пламя, сила тайная дремала
И, как самум, могла прорваться вдруг,
Губя и разрушая все вокруг.

58

В последний раз видала Дон-Жуана


Гайдэ поверженным, лишенным сил,
Видала кровь, текущую из раны
На тот же пол, где только что ходил
Ее Жуан, прекрасный и ж еланны й
Ужасный стон ей кровь заледенил,
Она в руках отца затрепетала
И, словно кедр надломленный, упала.
431
59

В ней что-то оборвалось, как струна.


Ей губы пеной алою покрыла
Густая кровь. Бессильная, она
И голову и руки опустила,
Как сломанная лилия, бледна:
Напрасна трав целительпая сила
В подобный миг, когда уже навек
Теряет связи с жизнью человек.

60

И так она леж ала много дней,


Безжизненная, словно не дышала,
Но смерть как будто медлила — и в ней
Уродство тленья все не проступало
И на лицо причудливых теней
Не налагало; светлое начало
Прекрасной жизни, юная душа
В ней оставалась нежно-хороша.

61

К ак в мраморном бессмертном изваяпье,


Одна лишь скорбь навек застыла в ней,
Так мраморной Киприды обаянье
От вечности своей еще нежней.
Лаокоона страстные терзанья
Прославлены недвижностью своей,
И образ гладиатора страдающий
Живет в веках, бессмертно умирающий.

63

И вот она очнулась накопец,


Но странное то было пробужденье :
Так к жизни пробуждается мертвец;
Ему все чуждо. Ни одно явленье
Уже не воскресит таких сердец,
В которых только боли впечатленье
Еще осталось — смутное пока.
На миг вздремнула Фурия-тоска.
432
62

Увы, на все она глядела лица


Бесчувственно, не различая их,
Была не в силах даже удивиться,
Не спрашивала даже о родных;
В ней даже сил уж не было томиться:
Ни болтовня подруг ее былых,
Ни ласки их — ничто не воскресило
В ней чувств, уже сроднившихся с могилой.

64

Она своих не замечала слуг


И на отца как будто не глядела,
Не узнавала никого вокруг
И ничего уж больше не хотела.
Беспамятство — причудливый недуг —
Над нею, как заклятье, тяготело.
И только иногда в ее глазах
Являлась тень сознанья, боль и страх!

65

Арфиста как-то в комнату позвали;


Настраивал довольно долго он
Свой инструмент, и па него вначале
Был взор ее тревожный устремлен.
Потом, как будто прячась от печали,
Она уткнулась в стенку, словно стон
Тая. А он запел о днях далеких,
Когда тиранов не было жестоких.

66

Такт песни отбивала по стене


Она устало пальцами. Но вскоре
Запел арфист о солнце, о весне
И о любви. Воспоминаний море
Открылось перед нею, как во сне,—
Вся страсть, все счастье, все смятенье горя,—
И хлынула из тучи смутных грез
Потоком горным буря горьких слез.
433
07

Но были то не слезы облегченья:


Они взметнули ьихрь в мозгу больном,
Несчастная вскочила и в смятенье,
На всех бросаясь в бешенстве слепом,
Без выкриков, без воплей, в исступленье,
Метаться стала в ужасе. Потом
Ее связать пытались, даже били,
Но средств ее смирить не находили.

68

В ней память лишь мерцала; тяжело


И смутно в пей роились ощущенья;
Ничто ее заставить не могло
Взглянуть в лицо отца хоть на мгновенье.
Меж тем па все вокруг она светло
Глядела в бредог.ом недоуменье,
Но день за днем не ела, не пила
И, главное, ни часу не спала.

69

Двенадцать дней, бессильно увядая,


Она томилась так — и как-то вдруг
Беа стонов наконец душа младая
Ушла навек, закончив жизни круг.
И вряд ли кто, 8а нею наблюдая,
Из нежных опечаленных подруг
Заметил миг, когда застыли веки
И взора блеск остекленел навеки.

70

Так умерла она — и не одна:


В ней новой жизни брезжило начало,
Дитя греха безгрешное, весна,
Которая весны не увидала
И в землю вновь ушла, не рождена,
Туда, где все, что смято, что увяло,
Лежит,— и тщетно свет свой небо галет
На мертвый сей цветок и мертвый плод!
434
71

Конец всему! Уж никогда отныне


Не прикоснутся к ней печаль и стыд;
Не суждено ей было, как рабыне,
Сносить года страданий и обид!
Прекрасеп был, как неба купол синий,
Ее блаженства краткого зенит,
И мирно спит она во тьме могилы
На берегу, где отдыхать любила.

72

И остров этот стал угрюм и тих:


Безлюдные жилища исчезают,
Лишь две могилы средь лугов пустых
Пришельцу иногда напоминают
О ней и об отце ее, но их
Никто не ищет и пе замечает,
Лишь волны гимном траурным гремят,
Скорбя о ней — красавице Циклад.

73

Но греческие девушки порой


Ее со вздохом в песне поминают,
Да, коротая ночь, старик иной
Ее отца рассказом воскрешает:
Его отвагой и ее красой
Туманные легенды наполняет
О том, что мстит любовь себе самой,
Платя за счастье страшною цепой.

74

Но бросим эту тему тем пе менее.


Безумных я описывать боюсь,
По правде говоря — из опасения,
Что тронутым и сам я покажусь!
Притом весьма капризное творепие
Моя подруга музи; я вернусь
К Жуану: он, захваченный врагами,
Октав уж двадцать как оставлен нами.
435
75

Изранен, «связан, скован, заточен» !,


Два дня лежал Жуан, с судьбой не споря,
На третий день совсем очнулся он
И увидал себя в открытом море.
Вдали синел священный Илион,
Но мой герой в таком был сильном горе,
Что Илиона видеть не хотел
И на спгенский мыс не поглядел.

76

Над Геллеспонтом — символ гордой силы,


Надменно озирая острова,
Стоит курган бесстрашного Ахилла,—
Гипотеза учепых такова!
А рядом — неизвестная могила;
Кого — о том не ведает молва.
(Когда б герои эти живы были,
Они бы всех живущих перебили!)

77

Равнины певсзделанпый простор,


Курганы без надгробий, без названья,
Вершина Иды над цепями гор
И берегов Скамандра очертанья;
Здесь обитала Слава с давних пор,
Здесь древности покоются преданья.
Но кто тревожит Илиона прах?
Стада овец и сонных черепах!

78

Печальпыс селенья, кипарисы,


В пустынном поле — ржанье табунов;
Пастух, едва ль похожий па Париса,
Глазеет на проезжих болтунов,
Мечтающих о родине Улисса
Со школьных лет. И, набожпо-суров,
Повсюду турок с трубкой восседает;
Ну, а фригийцы где? А черт их знает!
1 Ше к с п и р . Макбет, акт ITI, сц. 4.

436
79

Итак, Ж уан печально созерцал,


Удел раба предчувствуя уныло,
Лазурь морскую, и уступы скал,
И греков горделивые могилы.
Вопросов он пока не задавал,
Его потеря крови изнурила,
Да и ответы стражи для него
Не значили бы ровно ничего.

80

Он увидал товарищей по плену,


Артистов — итальянцев молодых;
Они-το рассказали откровенно
Подробности превратностей своих:
Как водится, в Сицилию на сцепу
Спешила из Ливорно труппа их.
Их продал импресарио пирату —
И взял за это небольшую плату!

81

Один из них особенно болтал;


Он buffo 1 был и buffo оставался.
Он искренне, сердечно хохотал
И беззаботным комиком держался;
Он распродажи пленных ожидал
И в шуточках веселых изощрялся,
Меж тем как тенор сумрачно грустил,
А примадопна выбилась из сил.

82

«Одпажды ночью,— комик говорил,—


Макиавелли сей, наш импресарио,
Сигналом чей-то бриг остановил
У берега: Corpo di Caio M ario!2

1 Певец комической оперы (ит.).


2 Буквально: тело Кая Мария; восклицание, выражающее воз­
мущение или удивление ( ит.).

437
Потом нас на корабль пересадил,
Без всякого намека на sa la rio ;1
Но если любит пение султан,
То мы легко наполним свой карман!

83

Конечно, примадонна старовата,


И хрипоте подвержена подчас,
И стала петь, пожалуй, плоховато;
Зато подруга тенора у нас
Одарена природою богато;
Она на карнавале прошлый раз
Отбила графа юного Чиконья
У старой принчипессы из Болоньи!

84

Хорош у нас балетный персонал:


Пленяет всеми качествами Нини,
Пятьсот цехинов прошлый карнавал
Доставил хохотушке Пелегрини.
(Нетрудно столь ничтожный капитал
Растратить беззаботной балерине!)
А вот гротеска2— эта бы могла
Очаровать и души и тела!

85

Солисткам фигурантки уступают,


Но милень