Вы находитесь на странице: 1из 638

Б.И.

Пуришев

ЗАРУБЕЖНАЯ
ЛИТЕРАТУРА
ЭПОХА ВОЗРОЖДЕНИЯ

АльянС
i=fcsSi
ЦП
тпцшййЛ' Ц иитш'! *
л АЛАЧАТП > A А А Л
A A
. ф . «Q> . ф . ф <, 4 > . <ф . Ф oJtyjHl
1 1 A UIIII

ЗАРУБЕЖНАЯ
ЛИТЕРАТУРА
ЭПОХА
ВОЗРОЖДЕНИЯ
СОСТАВИТЕЛЬ
Б. И. ПУРИШЕВ

3-е издание стереотипное


Перепечатка со второго издания 1976 г.

Второе издание допущено Министерством


просвещения СССР в качестве
учебного пособия для студентов
филологических специальностей
педагогических институтов

^льлнС
Москва 2011

0 0 0 0 0 0 0 0 0 0 0 0 0 0
П 88 Зарубежная литература. Эпоха Возрождения. Учеб. пособие для
студентов филол. специальностей пед. ин-тов. Сост. Б. И. Пуришев.
3-е издание, стериотипное, — ООО «Издательство Альянс», 2011. —
639 с.

В «Зарубежной литературе» собраны тексты произведений, изучение которых преду­


смотрено учебной программой для студентов педагогических институтов. Тексты снабжены
комментариями, помогающими понять особенности быта, нравов и культуры народов.

ISBN 978-5-91872-011-0

9"7 8 5 9 1 8 «7 2 0 1 1 О

© Правопреемники, 2010
ISBN 978-5-91872-011-0 ® Оформление, О О О «Издательство Альянс», 2011 г.
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Настоящее издание хрестоматии по зарубежной


литературе эпохи Возрождения в основном повторяет
двухтомное издание, выпущенное Учпедгизом в 1959—
1962 гг.
В него внесены некоторые поправки, уточнения и
дополнения, а отдельные тексты заменены другими.
Первый выпуск хрестоматии включает литерату­
ру итальянскую, испанскую, португальскую и фран­
цузскую. Следующий выпуск посвящен литературам
английской, немецкой, нидерландской, далматской,
венгерско-хорватской, чешской и польской.
6. Пуришев
Ф. ЭНГЕЛЬС ОБ ЭПОХЕ ВОЗРОЖДЕНИЯ
Современное исследование природы — единственное, которое
привело к научному, систематическому, всестороннему развитию,
в противоположность гениальным натурфилософским догадкам
древних и весьма важным, но лишь спорадическим и по большей
части безрезультатно исчезнувшим открытиям арабов, — современ­
ное исследование природы, как и вся новая история, ведет свое лето­
счисление с той великой эпохи, которую мы, немцы, называем, по
приключившемуся с нами тогда национальному несчастью, Рефор­
мацией, французы — Ренессансом, а итальянцы — Чинквеченто а
и содержание которой не исчерпывается ни одним из этих наиме­
нований. Это — эпоха, начинающаяся со второй половины X V века.
Королевская власть, опираясь на горожан, сломила мощь феодаль­
ного дворянства и создала крупные, в сущности основанные на на­
циональности, монархии, в которых начали развиваться современ­
ные европейские нации и современное буржуазное общество; и в
то время как горожане и дворянство еще продолжали между собой
драку, немецкая Крестьянская война пророчески указала на гряду­
щие классовые битвы, ибо в ней на арену выступили не только вос­
ставшие крестьяне, — в этом уже не было ничего нового, — но за
ними показались предшественники современного пролетариата с
красным знаменем в руках и с требованием общности имущества на
устах. В спасенных при падении Византии рукописях, в вырытых
из развалин Рима античных статуях перед изумленным Западом
предстал новый мир — греческая древность: перед ее светлыми
образами исчезли призраки средневековья; в Италии наступил не­
виданный расцвет искусства, который явился как бы отблеском
классической древности и которого никогда уже больше не удава­
лось достигнуть. В Италии, Франции, Германии возникла новая,
первая современная литература. Англия и Испания пережили вскоре
вслед за этим классическую эпоху своей литературы. Рамки старого
orbis terrarum 6 были разбиты; только теперь, собственно, была

* Буквально: пятисотые годы, т. е. шестнадцатое столетие.


6
Буквально: круг земель; так назывался у древних римлян мир, земля.
Ф. Энгельс об эпохе Возрождения 5

открыта земля и были заложены основы для позднейшей мировой


торговли и для перехода ремесла в мануфактуру, которая, в свою
очередь, послужила исходным пунктом для современной крупной
промышленности. Духовная диктатура церкви была сломлена; гер­
манские народы в своем большинстве прямо сбросили ее и приняли
протестантизм, между тем как у романских народов стало все более
и более укореняться перешедшее от арабов и питавшееся новооткры­
той греческой философией жизнерадостное свободомыслие, подго­
товившее материализм XVIII века.
Это был величайший прогрессивный переворот из всех пережи­
тых до того времени человечеством, эпоха, которая нуждалась в
титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и ха­
рактеру, по многосторонности и учености. Люди, основавшие совре­
менное господство буржуазии, были всем чем угодно, но только не
людьми буржуазно-ограниченными. Наоборот, они были более или
менее овеяны характерным для того времени духом смелых искате­
лей приключений. Тогда не было почти ни одного крупного чело­
века, который не совершил бы далеких путешествий, не говорил бы
на четырех или пяти языках, не блистал бы в нескольких областях
творчества. Леонардо да Винчи был не только великим живописцем,
но и великим математиком, механиком и инженером, которому обя­
заны важными открытиями самые разнообразные отрасли физики.
Альбрехт Дюрер был живописцем, гравером, скульптором, архи­
тектором и, кроме того, изобрел систему фортификации, содержав­
шую в себе некоторые идеи, которые много позднее были вновь
подхвачены Монталамбером и новейшим немецким учением о фор­
тификации. Макиавелли был государственным деятелем, истори­
ком, поэтом и, кроме того, первым достойным упоминания военным
писателем нового времени. Лютер вычистил авгиевы конюшни не
только церкви, но и немецкого языка, создал современную немецкую
прозу и сочинил текст и мелодию того проникнутого уверенностью
в победе хорала, который стал «Марсельезой» XVI века. Герои того
времени не стали еще рабами разделения труда, ограничивающее,
создающее однобокость, влияние которого мы так часто наблюдаем
у их преемников. Но что особенно характерно для них, так это то,
что они почти все живут в самой гуще интересов своего времени,
принимают живое участие в практической борьбе, становятся на
сторону той или иной партии и борются кто словом и пером, кто
мечом, а кто и тем и другим вместе. Отсюда та полнота и сила
характера, которые делают их цельными людьми. Кабинетные уче­
ные являлись тогда исключением; это или люди второго и третьего
ранга, или благоразумные филистеры, не желающие обжечь себе
пальцы.
И исследование природы совершалось тогда в обстановке все­
общей революции, будучи само насквозь революционно: ведь оно
должно было еще завоевать себе право на существование. Вместе с
6 Ф. Энгельс об эпохе Возрождения

великими итальянцами, от которых ведет свое летосчисление новая


философия, оно дало своих мучеников для костров и темниц инкви­
зиции. И характерно, что протестанты перещеголяли католиков в
преследовании свободного изучения природы. Кальвин сжег Серве-
та, когда тот вплотную подошел к открытию кровообращения, и при
этом заставил жарить его живым два часа; инквизиция по крайней
мере удовольствовалась тем, что просто сожгла Джордано Бруно.
Революционным актом, которым исследование природы заявило
о своей независимости и как бы повторило лютеровское сожжение
папской буллы, было издание бессмертного творения, в котором
Коперник бросил — хотя и робко и, так сказать, лишь на смертном
одре вызов церковному авторитету в вопросах природы. Отсюда
начинает свое летосчисление освобождение естествознания от тео­
логии, хотя выяснение между ними отдельных взаимных претензий
затянулось до наших дней и в иных головах далеко еще не завер­
шилось даже и теперь. Но с этого времени пошло гигантскими ша­
гами также и развитие наук, которое усиливалось, если можно так
выразиться, пропорционально квадрату расстояния (во времени)
от своего исходного пункта.
(«Диалектика природы». — Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 20, с 345—
347.)
ИТАЛЬЯНСКАЯ
ЛИТЕРАТУРА
ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ВЕК

<з^)

Петрарка
Ф р а н ч е с к о П е т р а р к а (Francesco Petrarca, 1304—1374) —итальян­
ский писатель, глава старшего поколения гуманистов. Родился в Ареццо в семье
нотариуса, изгнанного вместе с Данте в 1302 г. на Флоренции за принадлеж­
ность к партии белых гвельфов. Слушал право в Монпелье и Болонье. В Авинь­
оне (город на юге Франции, с 1309 г. — резиденция пап) вступил после смерти
родителей (1326 г.) в духовное звание. В 1330 г. поступил на службу к карди­
налу Колонна. В 1333—1337 гг. совершил путешествие во Францию, Фландрию
и Германию, во время которого (в Люттихе) открыл некоторые из неизвестных
в то время речей Цицерона («De officiis»). В 1337 г. он покинул резиденцию
папы и удалился в селение Воклюэ
(неподалеку от Авиньона), где
провел в тишине и уединении че­
тыре года. Здесь он начал писать
латинскую поэму «Африка»
(1338—1342 гг.), воспевающую
деяния римского полководца Сци­
пиона Африканского. Здесь же
написаны многие из его лучших
стихотворений, посвященных Лау­
ре, с которой он впервые встре­
тился в 1327 г. (Лаура умерла в
1348 г.). В 1341 г. Петрарка по
обычаю поэтов древности коро­
нуется лавровым венком на Капи­
толии в Риме и с этого времени
становится признанным главой ли­
тературного мира Италии. Его
слава выходит далеко за пределы
родины. Его внимания домогают­
ся многие итальянские и инозем­
ные государи. Папа дает ему дип­
ломатические поручения и осыпает
его милостями (что не мешает
Петрарке в ряде сонетов, в экло­
гах и письмах беспощадно бичевать
пороки папской курии).
Однако, когда до Петрарки
доходит известие о восстании
римского народа против власти Петрарка (по рисунку конца XIV в.).
10 Итальянская литература

аристократии и о возведении Кола ди Риенци в звание народного трибуна


(1347 г.), он пишет последнему пламенное послание, в котором при­
ветствует римлян в их борьбе за свободу, а также посвящает Риенци
патетическую канцону на итальянском языке: «Новому правителю римского
народа» («A un nuovo rettore del populo romano»), в которой приветствует в
нем вождя обновленной Италии. К 1342—1343 гг. относится его знаменитый
трактат, написанный в диалогической форме, «Тайна», или «О презрении к
миру» («De contemptu mundi»), раскрывающий внутренний мир Петрарки с
его душевным разладом, метанием от нового к старому и его неспособностью
заглушить в себе средневекового человека. В начале пятидесятых годов он
сближается с Боккаччо, дружественная связь с которым продолжается в после­
дующие годы. Последние двадцать лет своей жизни Петрарка проводит в Се­
верной Италии. Живя в Милане, где ему покровительствует Джованни Вискон­
ти, он начинает писать трактат «О средствах против счастья и несчастья»
(«De remediis utrisque fortunae», 1358—1366 гг.), в котором говорит об измен­
чивости судьбы, о быстротечности всего земного, о небесном благе, но также
выявляет и новые ренсссансные стороны своего мировоззрения. Помимо упомя­
нутых произведений, перу Петрарки принадлежит еще ряд сочинений на латин­
ском языке.
Величайшим созданием Петрарки явилась, однако, книга лирики на италь­
янском языке, известная под названием «И Canzoniere» («Книга песен») —
собрание стихотворений: сонетов, канцон и пр., посвященных Лауре. Эта книга
создала Петрарке заслуженную славу одного из величайших лириков европей­
ской литературы. Образ Лауры выступает также в аллегорической поэме в
терцинах «Триумфы», которую Петрарка начал писать в 1356 г.

О ПРЕЗРЕНИИ К МИРУ
Книга состоит из трех диалогов. Беседу ведут Франциск (Франческо) Пет­
рарка и блаженный Августин (353—430 гг. н. э.), один из наиболее прослав­
ленных «отцов западной церкви», родоначальник средневековой схоластики, ав­
тор знаменитой «Исповеди», выдающийся оратор, чье «римское красноречие»
глубоко импонировало Петрарке.

...Ф р а н ц и с к. Что ты называешь «глубоко проникать»? Хотя,


как мне кажется, я понимаю тебя, но хотел бы, чтобы ты объяснил
мне точнее.
А в г у с т и н . Вот в чем дело. Общеизвестно и даже славнейшим
из сонма философов засвидетельствовано, что среди вещей, наво­
дящих страх, первенство принадлежит смерти, до такой степени,
что самый звук слова «смерть» искони кажется человеку жестоким
и отталкивающим; однако недостаточно воспринимать этот звук
внешним слухом или мимолетно вспоминать о самой вещи: лучше
изредка, но дольше помнить о ней и пристальным размышлением
представлять себе отдельные члены умирающего, как уже холо­
деют конечности, а середина еще страдает и обливается предсмерт­
ным потом, как судорожно поднимается и опускается живот, как
жизненная сила слабеет от близости смерти, и эти глубоко запав­
шие, гаснущие глаза, взор, полный слез, наморщенный, свинцово-
серый лоб, впалые щеки, твердый, заостренный нос, бледные губы,
на которых выступает пена, цепенеющий и покрытый коркой язык.
Петрарка 11

сухое нёбо, усталую голову, вадыхающуюся грудь, хриплое бормо-


танье и тяжкие вздохи, смрадный запах всего тела и в особенности
ужасный вид искаженного лица. Все это будет представляться
легче и как бы наглядно во всей совокупности, если человек станет
внимательно вдумываться в виденную им картину чьей-нибудь
памятной смерти, ибо виденное прочнее запечатлевается в памяти,
нежели слышанное. Поэтому в некоторых монашеских орденах, при­
том наиболее благочестивых, еще и в наше время, враждебное доб­
рым обычаям, не без глубокой мудрости соблюдается правило,
чтобы послушествующие этому строгому уставу созерцали тела
усопших в то время, когда их моют и готовят к погребению, дабы
воспоминание о горестном и плачевном зрелище, коего они были
очевидцами, служило им вечным предостережением и удерживало
страхом их души от всех надежд преходящего мира. Вот что я разу­
мел под словами «глубоко проникать», а не так, как вы, случайно,
по привычке, произносите слово «смерть», вроде того как вы изо
дня в день повторяете, что ничего нет более достоверного, нежели
смерть, и ничего менее достоверного, нежели час смерти, и тому
подобное; все это проходит без следа и не укореняется в памяти.
Ф р а н ц и с к . Теперь легче соглашаюсь с тобою, что узнаю
теперь в твоих словах многое такое, что я часто молча говорю сам
себе. Однако запечатлей, если возможно, в моей памяти какой-
нибудь знак, который бы отныне предостерегал меня, дабы я не
лгал самому себе и не обольщался моими заблуждениями, ибо,
сколько я вижу, от стези добродетели отклоняет умы именно то, что
люди, признав цель достигнутой, не стремятся дальше.
А в г у с т и н . Мне приятно слышать это от тебя, ибо это —
речь не праздного и зависящего от случайностей, а многосторонне
взвешивающего ума. Итак, даю тебе знак, который никогда тебя
не обманет: каждый раз, когда, размышляя о смерти, ты останешься
неподвижным, знай, что ты размышлял без пользы, как о любой
другой вещи; но если во время самого размышления ты будешь
цепенеть, дрожать и бледнеть, если тебе будет казаться, что ты
уже терпишь смертные муки; если, сверх того, тебе придет на мысль,
что лишь только душа выйдет из этих членов, она должна тотчас
предстать на вечный суд и дать точнейший отчет в своих поступ­
ках и словах за всю протекшую жизнь; наконец, что более нечего
надеяться ни на телесную красоту, ни на мирскую славу, ни на
талант, ни на красноречие, ни на богатство или могущество, что
судью нельзя ни подкупить, ни обмануть, ни умилостивить, что
сама смерть — не конец страданий, а лишь переход к новым; если
к тому же ты представишь себе тысячи разнообразных истязаний
и пыток, и треск и гул преисподней, и серные реки, и кромешную
тьму, и мстительных фурий, наконец, весь ужас темного Орка а в

• Орк — преисподняя.
12 Итальянская литература

целом и что превосходит все эти беды — бесконечную непрерыв­


ность мучений, и отсутствие всякой надежды на их прекращение,
и сознание, что господь уже более не сжалится и гнев его пребудет
вовеки; если все это одновременно предстанет твоему взору не как
выдумка, а как действительность, не как возможность, а как необ­
ходимость неминуемая и почти уже наступившая, и если ты будешь
не мимоходом, а усердно предаваться этим тревогам, и не с отчая­
нием, а с полной надеждою, что божья десница властна и готова
исторгнуть тебя из всех этих бед, лишь бы ты обнаружил способ­
ность к исправлению, и если ты искренно пожелаешь подняться и
будешь стоек в своем желании, — тогда будь уверен, что ты раз­
мышлял не напрасно.

Ф р а н ц и с к . Благодарю тебя за столь жалостливое чувство;


но чего еще я могу ждать от человеческой помощи?
А в г у с т и н . От человеческой — ничего, но от божественной —
очень многого. Воздержным может быть лишь тот, кого бог спо­
добит; следовательно, от него надо домогаться этой милости, при­
том в особенности со смирением и часто со слезами. Он обыкно­
венно не отказывает в том, чего у него просят пристойно.
Ф р а н ц и с к . Я делал это так часто, что почти боюсь стать
ему в тягость.
А в г у с т и н . Но ты просил без достаточного смирения и без
должной вдумчивости; ты всегда оставлял про запас местечко для
будущих страстей, всегда предугадывал своим молитвам отдален­
ный срок. Говорю это на основании опыта, ибо так бывало и со
мною; я говорил: дай мне целомудрие, но не сейчас; подожди не­
много, скоро наступит время; еще моя жизнь в цветущем возрасте,
пусть она идет своими путями, повинуется своим законам, ибо
больше срама будет, если она вернется к этим юношеским влече­
ниям; поэтому лучше я откажусь от этого, когда с годами
сделаюсь менее способным на это и когда, пресытившись насла­
ждениями, я буду обеспечен против возврата похоти. Разве ты
не понимаешь, что, говоря так, ты просишь одного, а желаешь
другого?

А в г у с т и н . Я еще не коснулся главных ран твоей души, и


я с умыслом откладывал это, дабы сказанное под конец прочнее
укоренилось в памяти. О другом из тех плотских влечений, кото­
рые мы здесь затронули, нам придется в дальнейшем говорить
подробнее.
Ф р а н ц и с к . Итак, веди меня, куда хочешь.
А в г у с т и н . Если ты не будешь бесстыдно упрям, нам
больше не о чем спорить.
Ф р а н ц и с к . Ничего не радовало бы меня больше, как если
бы с земли исчез всякий повод к спору. И сам я всегда лишь
Петрарка 13

неохотно спорил даже о вещах, которые были мне как нельзя луч­
ше известны, ибо спор даже между друзьями имеет в себе что-то
грубое, неприязненное и противное дружеским отношениям. Но пе­
рейдем к тому, насчет чего, по-твоему мнению, я тотчас соглашусь
с тобою.
А в г у с т и н . Ты одержим какою-то убийственной душевной
чумою, которую в новое время зовут тоскою (acidia), а в древно­
сти называли печалью (aegritudo).
Ф р а н ц и с к . Самое имя этой болезни повергает меня в трепет.
А в г у с т и н . Без сомнения, потому, что она давно и тяжко
терзает тебя.
Ф р а н ц и с к . Каюсь, что так. К тому же, почти во всем, что
меня мучает, есть примесь какой-то сладости, хотя и обманчивой;
но в этой скорби все так сурово и горестно, и страшно, и путь
к отчаянию открыт ежеминутно, и каждая мелочь толкает к гибели
несчастную душу. Притом все прочие мои страсти сказываются
хотя частыми, но краткими и скоропреходящими вспышками, эта
же чума по временам схватывает меня так упорно, что без отдыха
истязает меня целые дни и ночи; тогда для меня нет света, нет
жизни: то время подобно кромешной ночи и жесточайшей смерти.
И, что можно назвать верхом злополучия, я так упиваюсь своей
душевной борьбою и мукою, с каким-то стесненным сладостра­
стием, что лишь неохотно отрываюсь от них.

А в г у с т и н . Я тщательно обдумал все заранее; речь наша


будет о смертной женщине, на обожание и угождение которой ты
потратил большую часть своей жизни. Я сожалею об этом и
сильно дивлюсь столь глубокому и долговременному безумию в
человеке такого ума.
Ф р а н ц и с к . Останови свою бранную речь, прошу тебя. Смерт­
ными женщинами были и Фаида и Ливия. Притом известно ли
тебе, что ты заговорил о женщине, чей дух, чуждый земных забот,
горит небесной жаждою, в чьих чертах, если только есть правда
в мире, сияет отблеск божественной красоты, чей характер — обра­
зец нравственного совершенства, в чьем голосе и взоре нет ничего
смертного, чья походка обличает существо, высшее человека? Пом­
ни это хорошенько, и тогда, думаю, ты поймешь, какие слова ты
должен употреблять.
А в г у с т и н . О безумный! Так-то ты уже шестнадцатый год
питаешь пламя своей души лживыми обольщениями? Поистине
не дольше властвовал над Италией знаменитый Ганнибал, не чаще
выдерживала она натиски вооруженных полчищ, не сильнее пылала
в пожарах, нежели тебя за это время палила огнем и одолевала
приступами неистовая страсть. Однако нашелся же человек, кото­
рый, наконец, заставил Ганнибала удалиться; твоего же врага кто
14 Итальянская литература

отвратит от твоей выи, раз ты запрещаешь ему уйти и даже сам,


сознательно и добровольно, приглашаешь его оставаться у тебя?
Несчастный! Ты радуешься собственной беде. Но когда последний
день закроет эти очи, чарующие тебя до гибели, когда ты уви­
дишь ее лицо, искаженное смертью, и бледные члены, тебе будет
стыдно, что ты приковал твою бессмертную душу к бренному,
жалкому телу, и ты будешь краснеть, вспоминая о том, что ты теперь
так упрямо утверждаешь.

О СРЕДСТВАХ ПРОТИВ СЧАСТЬЯ И НЕСЧАСТЬЯ


ЧАСТЬ 1
СЧАСТЬЕ

16. О благородном происхождении. Кровь всегда одного цвета.


Но если одна светлее другой, это создает не благородство, а телес­
ное здоровье. Истинно благородный человек не рождается с вели­
кой душой, но сам себя делает таковым великолепными своими
делами.
53. О богатстве. У богатого больше завистливых чувств, чем
радости. Большие богатства приобретаются с трудом, хранятся с
хлопотами, тратятся с огорчением. Если ты расточителен, израсхо­
дуешь их быстро. Если ты скуп, превращаешься в сторожа, и богат­
ство владеет тобою, а не ты богатством.
56. О даче в рост. Чем больше скупость, тем больше жестокость.
Смерть приближается к тебе так, как к твоему должнику срок
уплаты тебе. Ростовщики, как прокаженные, жили обыкновенно
отдельно от других людей. Их избегали, как людей, больных при­
липчивой болезнью. Ибо ростовщик по-настоящему убивает
человека.
92. О славе. Ни один бедный человек не ищет репутации иму­
щего кроме как для лучшего обмана других. Так и дурной человек
ищет репутации хорошего только для обмана. Лучше не иметь
славы, чем иметь ложную славу. Ибо и настоящая поддерживает­
ся с трудом. Завистливый народ ее ненавидит, а зависть добирает­
ся даже до вещей сокрытых. Люди редко бывают тем, чем кажутся.
Присутствие уменьшает славу. Подобно тому, как тень не может
родиться и держаться сама по себе, так и слава: если фундаментом
ей не служит добродетель, она не может быть ни истинной, ни
прочной. Похвала полезна умному, вредна глупому.
Хвала глупых у людей ученых почитается бесчестием, а ува­
жение их — подозрительным.
117. О посмертной славе. Многие надеются заслужить славу,
будучи достойны бесславия и поступают, как заблудившиеся: ду­
мают, что идут вперед, а возвращаются назад. Слава никогда не
Петрарка 15

помогает мертвым. Живым она много раз была гибельна. Что было
причиною смерти Туллия а , если не великая слава о его учености.
Т о же можно сказать о Сократе и Зеноне.

ЧАСТЬ II

НЕСЧАСТЬЕ
5. О низком происхождении. Ты будешь тем знатнее, чем- более
низкородны и гадки твои родители, если ты оказался добродетель­
ным. Все благородство будет твоим, и ты станешь предком благо­
родного потомства. Гораздо похвальнее зачинать знатный род, чем
найти его начатым другим. Достоинство не утрачивается от низкого
происхождения человека, лишь бы он заслужил его своей жизнью.
И, действительно, если добродетель дает истинное благородство,
я не вижу, что может помешать кому бы то ни было стать благо­
родным.
Ниже мы приводим ряд стихотворений из сборника «11 Canzoniere» («Книга
песен»).
Сборник состоит из сонетов (всего их 317) 6 , канцон, баллад, секстин и
мадригалов и делится на две части: «На жизнь Лауры» и «На смерть Лауры».

НА Ж И З Н Ь ЛАУРЫ
СОНЕТ (19)
Есть существа, которые летят
навстречу солнцу, глаз не закрывая;
другие, темноту предпочитая,
до сумерек в укромных гнездах спят;
И есть еще такие, что назад
не повернут, в огонь себя бросая:
несчастных страсть погубит роковая;
себя, несчастный, ставлю с ними в ряд.
Красою этой дамы ослепленный,
я в тень не прячусь от ее сиянья,
не жду, чтобы скорее ночь пришла.
Судьба дала мне это испытанье.
Слезится взгляд, но, как завороженный,
стремлюсь туда, где я сгорю дотла.
а
6
Имеется в виду Марк Туллий Цицерон.
Цифрами в скобках отмечен порядок расположения стихотворений в
итальянском издании «II Canzoniere».
16 Итальянская литература

НОВОМУ ПРАВИТЕЛЮ РИМСКОГО Н А Р О Д А

КАНЦОНА (53)
Высокий дух, царящий в этом теле,
Где для себя нашел приют со славой
В сем мире мудрый, доблестный сеньор,
Которого народ почтил державой,
Чтоб звать изгоев к древней колыбели
И в Риме править суд и приговор,—
К тебе мой зов! Опричь тебя, позор
Сейчас царит во всей моей земле:
Уже никто пороков не стыдится;
По лучшим дням не страждет, не томится
Италия, погрязшая во зле,
В дремоте, в дряхлости, во мгле;
Ужель навек? Ужель не пробудится?
О, если б мог я в космы ей вцепиться!

Не верю я, что это усыпленье


Она встряхнет, хотя б на звук призыва,
Убитая злосчастием своим.
Но, может быть, твоим рукам то диво
Дано свершить, — и, сбросив цепененье,
Свою страну опять возглавит Рим!

Клади же на седины, что мы чтим.


Спокойно длань, — на смятый их покров, —
И подыми ленивицу из пыли!
Я, чьи глаза так много слез пролили,
Спасителя узреть в тебе готов.
Так! Если с марсовых сынов
Сойдет позор и Рим клеймо избудет,—
Он лишь тебе обязан этим будет!

Античная стена, кого боится


И чтит поныне мир, припоминая
Протекшие века и глядя вспять;
Гробницы, где почиют, отдыхая,
Останки тех, чья слава будет длиться,
Пока не кончит мир существовать;
Все, что могло от тленья убежать, —
Все от тебя целенья ранам ждет!
О верность Брута, доблесть Сципионов,
Как сладок будет вам расцвет законов,
Когда до вас молва о них дойдет!
И, первый мужества оплот,
Фабриций а наш как радоваться станет!
Он скажет: «Рим в величье вновь воспрянет!»
О если есть до мира дело небу,
То души, опочившие в достойном
И светлом месте, скинув плоть во прах.
Ждут от тебя конца гражданским войнам,
Пожравшим все, что людям на потребу
Даровано, и сеющим лишь страх
В святых, но опозоренных местах,
Что в логова убийц превращены,
Где добрым людям зло грозит отплатой,
Где меж обломков алтарей и статуй
Едва ль не все неистовства видны.
Как на земле дела чудны:
К усобицам зовут и бьют тревогу
Колокола, назначенные богу!
Рыдают жены; слышен отовсюду
Плач малых сих; шлют старики проклятья
Своим годам и кличут смертный час;
И черно-серо-белая вся братья 6
И с нею толпы нищенского люду
Взывают: «Господи, помилуй нас!»
И беднота являет напоказ
Перед тобою мириады ран,
Которые смутили б Ганнибала8;
О, поспеши взглянуть, как запылала
Господня горница, как лих изъян,
И утиши страстей вулкан.
Которые раздором нашим правят,—
И небеса дела твои прославят!
Медведи, волки, львы, орлы и гады
Величественной мраморной колонне
Чинят, как и друг другу, тьму невзгод г .
От них идут обиды славной донне д ,
Тебя зовущей выполоть рассады,

• Брут, Сципионы (Сципионы Африканские Старший и Младший) и Кай


Фабриций олицетворяют для Петрарки добродетели республиканского Рима.
6
Монашеские ордена: черные — бенедиктинцы, серые — францисканцы, бе­
лые 1— доминиканцы.
г
Ганнибал был для римских писателей олицетворением беспощадности.
Аллегорический перечень гербов крупнейших римских феодалов, в]>аж»
дующих
я
с родом Колонна.
£ * • : - ••"•
Славная донна — Рим.
У;
2 . Зак 4433 А '. {.
•у «• •• ' -в
18 Итальянская литература

Где лишь сорняк цветение дает;


Уж тысячный и больше минул год
С тех пор, как нет воинственных сердец,
Воздвигших все, что погибает ныне.
О сыновья, погрязшие в гордыне,
И матери, поправшие венец!
Но ты — супруг ей, ты — отец!
Так будь же ей помогою сильнейшей,
Как в горестях мирских отец святейший!
Лишь изредка высокое стремленье
Не тормозится злобною судьбою.
Не любящей великие дела;
Но, уровняв дорогу пред тобою,
Она со мной вступила в примиренье
И на себя похожа не была;
Ведь никогда еще в сем мире зла
Ни перед кем не открывался путь,
Как пред тобой, чтоб увенчаться славой;
Гражданственности новой, величавой
Зиждителем и верным стражем будь,
Чтоб возгласить когда-нибудь:
«Отцы служили юной и могучей,
Я ж старую спас в смерти неминучей!»
Тебе, канцона, на скале Тарпейскойа
Предстанет муж, что повсеместно чтим
За то, что поли другими, не собою.
Скажи ему: «Незнаемый тобою,
Но верный друг, которым ты любим,
Велит сказать, что ныне Рим,
Подняв глаза, омытые слезами,
Тебе хвалу поет семью холмами».

СОНЕТ (57)
Мгновенья счастья на подъем ленивы.
Когда зовет их алчный зов тоски;
Но, чтоб уйти, мелькнув, — как тигр, легки.
Я сны ловить устал. Надежды лживы.
Скорей снега согреются, разливы
Морей иссохнут, невод рыбаки

а
Тарпсйская скала, т. е. Капитолий, — местопребывание римской верхов-
ной власти.
В горах закинут там, где две реки,
Евфрат и Тигр, влачат свои извивы
Из одного истока, Феб зайдет,
Чем я покой найду иль от врагини,
С которой ковы на меня кует
Амур, мой бог, дождуся благостыни.
И мед скупой устам, огонь полыни
Изведавшим, не сладок, поздний мед!

СОНЕТ (61)

Благословен день, месяц, лето, час


И миг, когда мой взор те очи встретил!
Благословен тот край, и дол тот светел,
Где пленником я стал прекрасных глаз!

Благословенна боль, что в первый раз


Я ощутил, когда и не приметил.
Как глубоко пронзен стрелой, что метил
Мне в сердце бог, тайком разящий нас!

Благословенны жалобы и стоны,


Какими оглашал я сон дубрав,
Будя отзвучья именем Мадонны!

Благословенны вы, что столько слав


Стяжали ей, певучие канцоны, —
Дум золотых о ней, единой, сплав!

СОНЕТ (68)
Священный вид земли твоей родной
Язвит мне совесть скорбию всечасной,
Взывая: «Стой! Что делаешь, несчастный?»
И в небо указует путь прямой.
Другая мысль вступает с этой в бой
И говорит: «К чему побег напрасный?
Ты должен перед донною прекрасной
Предстать опять с повинной головой!»
Я слышу эти речи, но угрюмо
Безмолвствую, как тот, кто впал в унынье.
Узнавши неожиданную весть;
20 Итальянская литература

И снова восстает на думу дума...


Кто победит, не знаю: но поныне
Все длится бой; надолго ли — бог весть 1

СОНЕТ (112)
Сеннуччоа, хочешь, я тебе открою,
как я живу? Узнай же, старина:
страдаю, как в былые времена,
и остаюсь во всем самим собою.
И та, кому я предан всей душою,
как прежде — то надменна, то скромна,
то снисходительна, то холодна,
то благодушна, то гроза грозою.
Здесь пела, здесь сидела, здесь прошла,
здесь обернулась, здесь, как стрелы, очи
вонзила в сердце, взяв навеки в плен,
здесь грустной, здесь веселою была...
О милой помышляю дни и ночи.
Как видишь, у меня без перемен.

МАДРИГАЛ (121)
Смотри, Любовь: для донны молодой
И власть твоя, и скорбь моя презренна.
О, как она меж двух врагов надменна!
Ты вся в броне, — она ж в тафте простой»
Плетя косу, сидит в траве босая,
Меня презрев, тебя не замечая.
Я полонен; но если, сострадая,
Могла б помочь ты силой стрел твоих, —
Отмсти, Владычица, за нас двоих!

КАНЦОНА (129)
От мысли к мысли, от горы к другой
нехожеными я иду путями:
душа когда-то отдохнуть должна
над тихою пустынною рекой
а
Флорентиец Сеннуччо дель Бене — поэт, приятель Петрарки.
Петрарка 21

или в долине меж двумя горами,


где, безутешна и любви полна,
то весела она,
то в слезы, то бесстрашна, то страшится
и лик меняет мой, отобразив
на нем любой порыв,
так что не скрыть того, что в ней творится.
Сказал бы, кто не меньше перенес:
— Он любит. Но любим ли? Вот вопрос.

Для глаз моих угла жилого вид —


смертельный враг. Ищу отдохновенья
в горах высоких и в лесах глухих.
Иду — и мысль на месте не стоит,
о милой думаю и наслажденье
порой в страданьях нахожу своих.
Порой хочу от них
избавиться, но, сам себе не ворог,
я тут же думаю: «Повремени.
А вдруг настанут дни,
когда поймешь, что ты любимой дорог?»
От этой думы к новой — ровно шаг:
«Неужто правда? Но когда? Но как?»

Остановясь порой в тени холма


иль под сосной и выбрав наудачу
скалы обломок, я пишу на нем
прекрасный лик. Когда же от письма
вернусь к себе, замечу вдруг, что плачу,
и удивлюсь: «О чем же ты? О чем?»
Пусть, о себе самом
забыв, когда не отрываю взгляда
от милой, заблуждаюсь глубоко!
Мадонна далеко,
но собственной ошибке сердце радо.
Повсюду вижу я мою любовь,
готовый заблуждаться вновь и вновь.

Она не раз являлась предо мной


в траве зеленой и в воде прозрачной,
и в облаке не раз ее найду.
И Леда перед этой красотой
сочла бы дочь-красавицу невзрачной, —
так затмевает солнца свет звезду.
Чем дальше забреду,
чем глубже место, тем мою отраду
22 Итальянская литература

прекрасней нахожу. Но вот обман


растает, как туман,—
и камнем хладным я на камень сяду,
и оживет холодный камень тот
и вновь рукой по струнам проведет.
На самую высокую из гор,
куда не могут дотянуться тени
других вершин, всхожу: ведь только там
охватывает безутешный взор
всю полноту душевных злоключений.
Там предаюсь спасительным слезам,
поняв, что к тем местам,
где ненаглядная моя осталась,
неблизок путь. И про себя тогда
шепчу: «Смотри туда,
где, может, по тебе истосковалась,
как ты по ней, любимая твоя».
И этой думою утешен я.
Канцона, за горами,
где глубже и прозрачней небосвод,
меня над речкой ты увидишь снова,
где в рощице лавровой
благоуханный ветерок поет:
душа расстаться с милой не сумела,
и здесь перед тобою — только тело.

СОНЕТ (132)

Коль не любовь сей жар, какой недуг


Меня знобит? Коль он — любовь, то что же
Любовь? Добро ль? Но эти муки, боже!..
Так злой огонь?.. А сладость этих мук!..
На что ропщу, коль сам вступил в сей круг?
Коль им пленен, напрасны стоны. То же,
Что в жизни смерть, — любовь. На боль похоже
Блаженство. «Страсть», «страданье»—тот же звук.
Призвал ли я иль принял поневоле
Чужую власть? Блуждает разум мои.
Я — утлый челн в стихийном произволе,
И кормщика над праздной нет кормой.
Чего хочу, — с самим собой в расколе,—
Не знаю. В зной — дрожу; горю-—зимой.
СОНЕТ (134)

И мира нет — и нет нигде врагов;


Страшусь — надеюсь, стыну — и пылаю;
В пыли влачусь — и в небесах витаю;
Всем в мире чужд — и мир обнять готов.
У ней в плену неволи я не знаю;
Мной не хотят владеть, а гнет суров;
Амур не губит и не рвет оков;
И жизни нет конца, и мукам — краю.
Я зряч — без глаз; нем — вопли испускаю;
Я жажду гибели — спасти молю;
Себе постыл — и всех других люблю;
Страданьем — жив; со смехом — я рыдаю;
И смерть и жизнь — с тоскою прокляты;
И этому виной, о донна, — ты.

Н А ПАПСКУЮ КУРИЮ В АВИНЬОНЕ

СОНЕТ (137)
Разгневал бога алчный Вавилон а ,
забывший, что такое чувство меры,
притон, где культом Вакха и Венеры
культ Зевса и Паллады заменен.

Я верю в правый суд — свершится он:


другой султан б придет и примет меры
к тому, чтобы единым центром веры
был навсегда Багдад 8 провозглашен.

Конец наступит идолослуженью,


кумиры будут наземь сметены
и преданы дворцы владык сожженью.

Бразды правленья будут вручены


достойным, и столицы украшенью
послужат памятники старины.

* Вавилон со времен библии служил олицетворением греховной жизни.


• Новый справедливый папа.
» Рим.
24 Итальянская литература

СОНЕТ (138)

Источник скорби, бешенства обитель,


храм ереси, в недавнем прошлом — Рим,
ты Вавилоном сделался вторым,
где обречен слезам несчастный житель.

Тюрьма, горнило лжи, добра губитель,


кромешный ад, где изнывать живым,
неужто преступлениям твоим
предела не положит вседержитель?

Рожденный не для этих святотатств,


ты оскорбляешь свой высокий чин.
Во что ты веришь, девка площадная?
В беспутство? Во всесилие богатств?
На землю не вернется Константин,
из-за тебя не заслуживший рая.

СОНЕТ (160)
Как тот, кто чудо видит в первый раз,
Амур и я на наше смотрим диво,
любуясь той, что, как никто, красива, —
и вновь восторг переполняет нас.

Сиянью звезд сродни сиянье глаз,


и для меня надежней нет призыва:
тому, в чьем сердце благородство живо,
случайные светила не указ.

О, как за нею наблюдать чудесно,


когда сидит на мураве она,
цветок среди травы напоминая)

О, как весенним днем она прелестна,


когда идет, задумавшись, одна,
для золотых волос венок сплетая!

СОНЕТ (169)
Задумчивый, надеждами томимый,
брожу один, стараясь стороной
всех обходить — за исключеньем той.
кого в душе зову своей любимой,
тогда как от нее, неумолимой,
бежать бы мне, бежать, пока живой:
она, быть может, друг себе самой,
а нам с Амуром враг непримиримый.

И вот она идет, и, если я


не ошибаюсь, светом состраданья
на этот раз наполнен гордый взгляд.

И тает робость вечная моя,


и я почти решаюсь на признанья,
но вновь уста предательски молчат.

СОНЕТ (218)
Меж стройных жен, сияющих красою,
Она царит — одна во всей вселенной,
И пред ее улыбкой несравненной
Бледнеют все, как звезды пред зарею.

Амур как будто шепчет надо мною:


Она живет — и жизнь зовут бесценной;
Она исчезнет — счастье жизни бренной
И мощь мою навек возьмет с собою.

Как без луны и солнца свод небесный,


Без ветра воздух, почва без растений,
Как человек безумный, бессловесный,

Как океан без рыб и без волнений,


Так будет все недвижно в мраке ночи,
Когда она навек закроет очи.

СЕКСТИНА (237)
У моря нет так много рыб средь волн,
И никогда на небе, под луною,
Так много звезд не созерцает ночь,
Так много птиц не прячется средь рощи,
Так много трав не всходит на лугах, —
Как много дум приносит сердцу вечер.
26 Итальянская литература

Я тщетно жду, чтоб наступил тот вечер,


Который плоть мою спасет из волн а
И даст покой мне где-нибудь в лугах.
Еще никто доныне под луною
Так не страдал, как я: то знают рощи,
Где одинок влачусь я день и ночь.

Давно уж сна меня лишила ночь;


Встречаю вздохами рассвет и вечер
С тех пор, как я Любовью изгнан в рощи.
Мне сон обресть трудней, чем быть без волн
Морям, иль меркнуть солнцу пред луною,
Иль травам не расти весной в лугах.

Терзаем думами, весь день в лугах


Брожу и плачем оглашаю ночь,
И лик меняю следом за луною.
Едва лишь мгла ознаменует вечер, —
Из глаз бегут потоки слезных волн
И мнут луга, и заливают рощи.

Враждебны города, приветны рощи


Для дум моих, и вот в густых лугах
Я прохожу, внимая рокот волн,
Средь сладкой тишины, что дарит ночь.
Вот почему так призываю вечер
И жду, чтоб солнце скрылось пред луною.

О, если б с тем, кто так любим Луною б ,


Мог сон делить я средь зеленой рощи,
А та, кто мне несет до срока вечер,
С Луною и Любовью здесь, в лугах,
Могла б со мной одна пробыть всю ночь,
И солнце не вставало б ввек из волн)

Близ бурных волн, блиставших под луною,


О песнь, родившаяся в ночь средь рощи,—
В лугах ты завтра встретишь мирный вечер!

* То есть чтобы подошел конец жизни, который прекратит потоки слез.


0
Так любим Линою Энлимион — в греческой мифологии царь Элиды, воз­
любленный Селены (богини Луны).
Н А СМЕРТЬ ЛАУРЫ

СОНЕТ (269)

Повержен Лавр веленый а . Столп мой стройный


Обрушился. Дух обнищал и сир.
Чем он владел, вернуть не может мир
От Индии до Мавра. В полдень знойный

Где тень найду, скиталец беспокойный?


Отраду где? Где сердца гордый мир?
Все смерть взяла. Ни злато, ни сапфир,
Ни царский трон мздой не были б достойной

За дар двойной былого. Рок постиг!


Что делать мне? Повить чело кручиной —
И так нести тягчайшее из иг.

Прекрасна жизнь — на вид. Но день единый,


Что долгих лет усильем ты воздвиг,
Вдруг пб ветру развеет паутиной.

СОНЕТ (282)
Ты смотришь на меня из темноты
моих ночей, придя из дальней дали:
твои глаза еще прекрасней стали,
не исказила смерть твои черты.

Как я хочу, чтоб скрашивала ты


и дни мои — часы лихой печали!
И вот кого я вижу? Не тебя ли
в сиянии нетленной красоты

там, где когда-то песни были данью


моей любви, где нынче слезы лью,
тобой не подготовлен к расставанью.

Но ты приходишь — и конец страданью:


я узнаю любимую мою
по голосу, походке, одеянью.

* Игра созвучий: La иго (лавр) — Laura (Лаура).


28 Итальянская литература

СОНЕТ (311)
О чем так сладко плачет соловей
И летний мрак живит волшебной силой?
По милой ли тоскует он своей?
По чадам ли? Ни милых нет, ни милой.

Всю ночь он будит грусть мою живей,


Ответствуя, один, мечте унылой...
Так, вижу я: самих богинь сильней
Царица Смерть! И тем грозит могилой!

О, как легко чарует нас обман!


Не верил я, чтоб тех очей светила,
Те солнца два живых, затмил туман,

Но черная Земля их поглотила.


«Все тлен! — поет нам боль сердечных ран,—
Все, чем бы жизнь тебя ни обольстила».

СОНЕТ (312)

Ни ясных звезд блуждающие станы,


Ни полные на взморье паруса,
Ни с пестрым зверем темные леса,
Ни всадники в доспехах средь поляны,

Ни гости с вестью про чужие страны.


Ни рифм любовных сладкая краса,
Ни милых жен поющих голоса
Во мгле садов, где шепчутся фонтаны,

Ничто не тронет сердца моего.


Все погребло с собой мое светило,
Что сердцу было зеркалом всего.

Жизнь однозвучна. Зрелище уныло,


Лишь в смерти вновь увижу то, чего
Мне лучше б никогда не видеть было.

СОНЕТ (336)
Меня влечет привычной думой к ней,
Кого не может в памяти смыть Лета:
Вновь предо мной, как в те года расцвета,
Она стоит в лучах звезды своей;
Петрарка 29

Она была такой на утре дней,


Достоинством и строгостью одета,—
И вот опять ей шлю слова привета
И жду, как дара, сладостных речей.

В ответ то вспыхнет, то замолкнет слово *;


Но я, опомнясь, протираю очи
И говорю: «Нет! то мечта была:

Ведь с тысяча трехсот сорок восьмого,


С шестого дня апреля, с часу ночи,—
Ее душа из тела изошла».

СОНЕТ (344)

Любовь, быть может, некогда была


Сладчайшим даром, — мне тот век неведом!
Теперь же горше нет. И худшим бедам
Подвластен тот, к кому она пришла.

Кто нам в юдоли факел свой зажгла,


А ныне небо наполняет светом,
Была всегда скупа ко мне приветом
И вот совсем покой мой унесла.

Так! Смерть последних радостей лишила


Мой горький век. Тоски не превозмочь
Мне лицезреньем нового светила.

Я прежде, плача, пел. Сейчас строптивы


Стихи мои. Душа уныло в ночь
Бросает лишь бессвязные призывы.

СОНЕТ (346)
Блаженных душ и ангелов собор
В тот первый день, когда вошла мадонна
В небесный град, вперили изумленно
В прибывшую благоговейный взор.

«Чей это свет? — гласил их разговор.—


Подобной красоты, что ослепленно
Мы лицезрим, ни днесь, ни в оны годы
Сюда не появлялось до сих пор!»
* Ответные речи Лауры.
30 Итальянском литература

Меж тем она, покинув сень вемную,


С весельем входит в избранненший ряд.
Но смотрит вниз, ко мне: иду вослед ли?

И мнится мне, нетерпелив тот взгляд,


И вот мечусь, и рвусь к ней, и тоскую,
А голос с вышины зовет: «Не медли!»

Боккаччо
Д ж о в а н н и Б о к к а ч ч о (Giovanni Boccaccio, 1313 —1375) — великий
итальянский писатель-гуманист, побочный сын флорентийского купца. Отец ста­
рался сделать иа него коммерсанта. Боккаччо же влекло к науке и литературе.
В 1330 г. он прибыл в Неаполь, чтобы изучить по настоянию отца право. Но и
юриспруденция вовсе не привлекала Боккаччо. В Неаполе он сблизился с круж­
ком гуманистов, начал изучать греческий язык и античную литературу. При
посредстве своих новых друзей он попал ко двору короля Роберта Анжуйского,
охотно покровительствовавшего наукам и
искусствам. Здесь он встретил Марию Ак-
вино, которую воспел под именем Фьямет-
ты. Любовь к Фьяметте дала толчок его
творческому развитию. Поэма в октавах
«Филострато» (ок. 1338 г.), которую
А. Н. Веселовский называет «новеллой в
форме рыцарского романа», и венок сонетов
сделали его знаменитым. В 1340 или 1341 г.
Боккаччо вернулся во Флоренцию, где со
временем занял видное общественное поло­
жение. С 1347 г. он выполнял ряд ответст­
венных дипломатических поручений. Он под­
держивал близкие отношения со многими
видными учеными тогдашней Италии, осо­
бенно тесная дружественная связь у него
установилась с Петраркой. Во Флоренции он
оканчивает начатый в Неаполе роман «Фи-
локоло» на сюжет одной византийской по­
вести. Он пишет поэму «Тезеида», пастораль
«Амето», поэму в терцинах «Любовное ви­
дение» (1342 г.). На всех этих произведе­
ниях лежит печать средневековых традиций
(аллегоризм и пр.). От этих традиций он
отходит в психологической Повести «Fia-
metta» («Фьяметта», ок. 1343 г.), откры­
вающей период его творческой зрелости.
Далее следует трагическая пастораль «Nirv
(ale Fiesolano» («Фьезолансцие нимфы».
1345—1346 гг.) и, наконец, Книга новелл
«Декамерон» (между 1350 и 1353 гг.)—
вершина творчества писателя, одно из яр­
чайших созданий литературы европейского
Возрождения. Под конец *изц и в мировоз­
зрении Боккаччо вновь началц брать верх
Боккаччо (по рисунку руко- средневековые элементы.
139" г.).
писи 1397 '
Боккаччо 31

СОНЕТЫ

*
Сокрылась доблесть, честь угасла, стала
Италия всеобщею женой,
Кастальских муз не слышно ни одной,
О них не мыслят, их не чтут нимало.

На листья лавра вдруг цена упала


И на цветы; за скрюченной спиной
У всех стяжанья груз; и, взмыв гурьбой,
Пороков тьма кругом возликовала.

Коль милый слог и прозы, и стихов


Меж нас почти что все забыли прочно,
Тогда и чудо остается втуне.

Плачь же со мною, — жребий наш таков:


В быту новейшем творчество порочно
При благосклонной нынешней фортуне.

Раз я уснул — и мнилось, к тверди синей


Меня на крыльях легких подымало
Вослед за той, чье в пепел покрывало
Рассыпалось, она ж взнеслась богиней.

И в радости все чище и невинней.


Казалось, жарким пламенем пылала,
Безвестным мне; горенье растопляло
В тоске меня сжимавший лед и иней.

И ангелоподобная, с улыбкой
Простерла руку, словно бы желая
Пожать мою. Но тут я пробудился.

Судьба моя такой предстала зыбкой!


Возьми тогда меня к себе, благая. —
О, я сюда б вовек не возвратился.
32 Итальянская литература

Из « Ф Ь Е З О Л А Н С К И Х НИМФ»

«Фьеэоланские нимфы» — вторая по счету пастораль Боккаччо (ей пред­


шествует «Амето», 1342 г.). Это произведение, открывающее наряду с «Фьямет-
той» период творческой зрелости писателя, характеризуется величавой просто­
той, классической скульптурностью образов. По своему замыслу поэма сходна
с античными мифами о местностях, которыми так обильны «Метаморфозы»
Овидия, оказавшие влияние на пастораль Боккаччо.
Поэма рассказывает о том, как Африко и Менэола — две речки, текущие
с холма Фьезоле близ Флоренции, получили свое наименование от двух любов­
ников, павших жертвой суровых законов целомудренной богини Дианы,
Это было в те легендарные времена, когда еще не был основан город Фье­
золе и по холмам бродила Диана со своими нимфами. В одну из этих нимф,
юную Мензолу, влюбился молодой пастух Африко. Долгое время он тщетно
пытался приблизиться к целомудренной деве. Тогда по наущению Венеры он
облекся в женские одежды, вмешался, неузнанный, в толпу нимф и, улучив
удобную минуту, силой овладел Мензолой. Совершив невольный проступок,
Менэола преисполняется глубокой тревогой. Внезапно вспыхнувшая любовь к
Африко борется в ней с раскаянием и страхом перед неумолимой богиней, жес­
токо карающей всех тех нимф, которые осмеливаются нарушить установленный
ею закон целомудрия. Напрасно юноша ждет возвращения Мензолы, она сто­
ронится своего возлюбленного, и в конце концов, охваченный тоской и отчая­
нием, Африко пронзает свою грудь копьем, и его кровь окрашивает воды по­
тока, близ которого он вкушал столь быстро минувшие радости любви. «С тех
пор, как ныне, реку стали люди прозваньем Африко именовать». Но и Мензола
ненамного пережила своего возлюбленного. Однажды ее вместе с ребенком на­
стигает Диана и в наказание за нарушение обета превращает ее в речку (см.
приводимые октавы 157—163). Родители Африко с любовью воспитывают ма­
ленького Прунео (буквально «терновый», как назван младенец «по тернию, в
котором он сыскался»). Когда же мудрый Атлант (в греческой мифологии —
сын титана Иапета), являющийся в Европу, чтобы насадить цивилизацию, ос­
новывает город Фьезоле, изгоняя с фьеэоланского холма нимф или выдавая их
замуж, ко двору Атланта приходит отец Африко со своим внуком; Прунео ста­
новится сенешалем (высокая придворная должность), получает от Атланта в
дар земли, впоследствии его род переселяется во Флоренцию. '

Амур мне петь велит. Пора настала.


Он в сердце, как в дому, провел лета.
Великолепье сердце мне связало,
Блеск ослепил; я не нашел щита,
Когда лучами душу пронизало
Сиянье глаз. Владеет мною та,
Что, ночь и день из слез и воздыханий
Сплетя, томит, — вина моих терзаний.
Амур меня ведет и побуждает
В труде, что я отважился начать!
Амур меня на подвиг укрепляет,
И дар и мощь — на всем его печать!
Амур меня ведет и просвещает,
Внушив мне долг о нем повествовать!
Амур меня подъял для воссозданья
Старинного любовного преданья!
(октавы 1—2)
О Мензоле Диана вопрошала
Не раз ее подружек. Где она?
Ответ ближайших был, что не бывала
Давно в горах у них, что не видна
Нигде как будто, где всегда гуляла.
Иные говорили, что больна
Она, должно быть, оттого с другими
К ней не пришла подругами своими.

И раз ее найти расположилась


Диана — нимфа ей была мила —
И в обществе трех нимф туда пустилась,
Где бедная приют себе нашла.
К пещере тотчас же она явилась
И впереди других туда вошла
Уверенно; но нет ее. И стали
Подруги звать ее; втроем кричали.

Она ж неподалеку тут, в долине,


С ребеночком своим пришла к реке,
В тепле играя, радуясь о сыне;
Вдруг слышит голоса невдалеке
Зовут, так громко, ясно, по-латыни.
Дивясь, глядит: Диана налегке
И с нбй подруги. Сверху поспешают,
Но все еще ее не замечают.

Так Мензолу тогда ошеломило


Явление Дианы, что молчком,
Вся, вся от страха трепеща, укрыла
Дитя в кусту терновника густом.
Оставив одного; что силы было,
Взялась — куда глаза глядят — бегом,
Тайком, тайком вниз бережком пустилась,
Леском, леском неслышно устремилась.

Но скрыться не могла, как ни бежала:


Дианин взгляд беглянку настигал,
И тут она младенца услыхала,
Он плакал и пронзительно кричал;
Тогда Диана ей вослед сказала,
И громкий голос грозно грохотал:
«Напрасно, Мензола, уйти хлопочешь!
Ведь захочу — ручья не перескочишь.

3. ЛАК \\Х\
34 Итальянская литература

Вот выстрелю. От стрел моих не скрыться,


Хоть, грешница-простушка, ты смела!»
Но Мензоле уж не остановиться, —
По склону все бежала, как могла, —
Вот у ручья, вот переплыть стремится
Его скорей. Диана тут рекла
Такое слово — и реке велела,
Чтоб Мензолу та выпускать не смела.

Несчастная уж в воду погрузилась,


Вдруг чувствует, что ноги не идут —
И вот, как то Диане рассудилось,
Водою Мензола и стала тут.
И навсегда с рекой соединилось
То имя — и по ней кругом зовут
Везде ту реку Мензолой поныне, —
Я рассказал вам, по какой причине.

(октавы 157—163)

Из «ФЬЯМЕТТЫ»

Созданная в период творческой зрелости Боккаччо, «Фьяметта» входит в


новую европейскую литературу в качестве первого опыта психологического ро­
мана. Ее форма — исповедь, признание. Действия почти нет. Все сводится к де­
тальному анализу переживаний женщины, покинутой возлюбленным.
Однажды в церкви Фьяметта (героиня произведения, от лица которой ве­
дется повествование) увидела прекрасного юношу Памфило. Эта встреча реши­
ла ее судьбу. В ее сердце вспыхивает пламенная любовь к Памфило. Она заму­
жем, но страсть превозмогает все. Юноша отвечает ей взаимностью, и вскоре
наступает соединение влюбленных. Фьяметта опьянена своим счастьем, однако
приближается роковой день разлуки. Памфило должен возвратиться к себе на
родину, куда его призывает престарелый отец. Он клянется в своей безгранич­
ной любви к Фьяметте, обещает вскоре вернуться. И вот Фьяметта одна, она
живет мыслями о Памфило. Однако время идет, а Памфило все нет. Фьяметту
охватывает тревога, ее начинает мучить ревность, жестокая тоска овладевает
всем ее существом. Ничто ее не радует, не развлекает, все ее мысли сосредото­
чены на обманувшем ее возлюбленном. Внезапная весть о женитьбе Памфило
еще более усугубляет горечь ее переживаний. Впрочем, она еще не теряет на­
дежд на грядущее соединение с возлюбленным, который мог ведь жениться и
не по любви. Когда же Фьяметта узнает, что слух о женитьбе ложен, но Пам­
фило полюбил у себя на родине другую женщину, она приходит в отчаяние и
пытается наложить на себя руки. Отныне жизнь ее становится тяжким испы­
танием. Не в силах забыть коварного Памфило, она в то же время уже почти не
верит в возможность соединения с возлюбленным. Жизнь теряет для нее крас­
ки. В заключении исповеди Фьяметта сравнивает свои мучения со страданиями
многих женщин древности и доказывает, что ее муки были более тягостными, и
на этом заключает свои жалобы.
ПРОЛОГ
Отрада жалоб у людей несчастных обыкновенно увеличивается,
когда они подробно разбираются в своих чувствах или видят в ком-
либо сочувствие. Поэтому, так как во мне, желающей жаловаться
более других, причина жалоб от долгой привычки не уменьшается,
а увеличивается, — мне хочется, благородные дамы, в чьих сердцах
пребывает любовь, быть может, более счастливая, нежели моя, мне
хочется, если это возможно, своим рассказом возбудить в вас со­
страдание. Я не забочусь, чтобы моя повесть дошла до мужчин; на­
против, насколько я могу представить их себе по тому, чья жесто­
кость так несчастливо мне открылась, с их стороны я скорей дожда­
лась бы шутливого смеха, чем жалостных лиц. Прочитать эту книгу
прошу лишь вас, кого по себе знаю кроткими и благостными к не­
счастным: вы здесь не найдете греческих басен, украшенных вы­
думкой, ни битв троянских, запятнанных кровью, но любовную
повесть, полную нежной страсти... При этом рассказе, прочтет ли
его каждая из вас отдельно или все вместе собравшись, если вы об­
ладаете женским сердцем, то, уверена, нежные лица ваши зальете
слезами, а мне, которая больше ничего и не ищет, будут они уте­
шеньем в вечной скорби. Молю вас, не удерживайтесь от слез;
думайте, что ваша любовь, как и моя, может быть не весьма проч­
ной, если же они схожи (чего не дай бог), напоминая, я сделаю
вам ее милой. Но так как рассказывать дольше, чем плакать, ско­
рее приступлю к обещанной повести моей любви, более счастливой,
нежели прочной, начиная со счастливых дней, чтобы теперешнее
мое положение явилось вам более несчастным, а затем слезным
тоном доведу повествование, как могу, до дней несчастных, от ко­
торых справедливо плачу. Но раньше, если мольбы несчастных
бывают услышаны, я — удрученная, заливаясь слезами, молю, если
есть божество на небе, чей бы дух тронулся моей скорбью, молю
укрепить мою скорбную память и трепещущую руку к предстоя­
щему делу, чтобы печали, что в сердце я испытала и испытываю,
дали памяти силу найти слова, руке же, более желающей, чем спо­
собной к такому труду, возможность их написать.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
в которой госпожа рассказывает, что она думала и как проводила
время, после того как срок прошел, а Памфило ее не возвращался.
В таких для меня заботах, жалостливые дамы, не только на­
ступил столь желанный и в тоске ожидаемый срок, но еще многие
дни сверх него; и сама еще не зная, порицать ли его или нет, не
потеряв окончательно надежды, я умерила радостные мысли, ко­
торым, может быть, излишне предавалась, новые мысли забродили

з*
36 Итальянская литература

у меня в голове, и, укрепившись прежде всего в желании узнать


причину, почему он просрочил, я стала придумывать оправдания,
какие он сам лично, будучи здесь, мог бы привести. Иногда я го­
ворила: «Фьяметта, зачем ты думаешь, что Памфило твой не воз­
вращается по другой причине, чем простая невозможность? Часто
непредвиденные случайности постигают людей, а для будущих по­
ступков нельзя так точно определять срок. Без сомненья, жалость
к людям, с которыми мы находимся, сильнее сострадания к отсут­
ствующим; я уверена, что он меня искренне любит и, побуждае­
мый любовью и жалостью к горькой моей жизни, хотел бы вер­
нуться домой, но, может быть, старик-отец слезами и просьбами
убедил его остаться дольше, чем тот хотел; когда сможет, он при­
едет». Эти оправдательные рассуждения часто побуждали меня к
новым и более важным мыслям. Я думала так: «Кто знает, мржет
быть, у него желание приехать к сроку и видеть меня преодоле­
ло сострадание и он, пренебрегши всеми делами и сыновним
долгом, отправился в путь и, не дождавшись тихой погоды, дове­
рился морякам, смелым из выгоды и лживым, сел на судно и в
бурю погиб? Ведь совершенно таким же образом Геро лишилась
Леандра К
Кто может знать, не занесла ли его судьба на необитаемый ост­
ров, где, спасшись от утопления, он нашел голодную смерть или
растерзан дикими зверями? Или просто забытый там, как Ахеме-
нид, ждет, кто его возьмет оттуда? Кто не знает, как море коварно?
Может быть, он взят в плен пиратами или другими врагами
и закован в цепи». Все эти вполне возможные случаи я себе
представляла. С другой стороны, и сухопутное путешествие
мне представлялось не менее опасным, и там много случайностей
могло его задержать. Переходя мысленно к худшим возмож­
ностям и тем более находя его заслуживающим извинения, чем
более важны причины его отсутствия я полагала, нередко дума­
ла я так:
«Теперь от более горячего солнца тает снег в горах, откуда
стремятся неистовым и шумным потоком реки, которых немало ему
придется переезжать; если он, желая переправиться, вступил в одну
из них, упал вместе с лошадью, его закрутило, понесло и он утонул,
то как он может приехать? А ведь не редкость такие случаи, что
при переправах люди тонут. Избежав этой опасности, он мог по­
пасть в разбойничью западню, обокраден ими и держится в плену
или заболел в дороге « приедет, когда выздоровеет». Думая об
этом, я обливалась холодным потом и так боялась, что часто
молилась богу, чтоб это прекратилось, как будто перед моими гла­
зами он подвергался всем этим опасностям. Помню, я часто плакала,
будучи вполне уверена, что одно из воображаемых мною несчастий
с ним случилось. Но потом говорила себе: «Что рисуют мне
жалкие мысли? Боже, не допусти, пусть он не возвращается,
Боккаччо 37

живет там, сколько хочет, только бы не случилось с ним тех


несчастий, мысли о которых меня, конечно, вводят в заблуждение.
Потому что, если, допустим, они и возможны, но невозможно,
чтобы они оставались скрытыми, гораздо правдоподобней, что
смерть такого юноши сделалась бы известна, особенно мне, кото­
рая, в беспокойстве, наводила непрерывные и очень ловкие о нем
справки».
Несомненно, что если б какое-нибудь из воображаемых мною
несчастий было на самом деле, то молва, быстрейшая вестница бед,
донесла бы слух об этом; а случай, столь неблагоприятный для
меня теперь, открыл бы широкую дорогу этим слухам, чтоб еще
более меня опечалить. Скорей, я думаю, он к большому горю для
себя (как и для меня, если он не придет) задержан против воли и
скоро вернется или в утешенье мне пришлет извинительное письмо
о причинах своей задержки; конечно, я и эти мысли, столь сильно
меня обуревавшие, довольно легко преодолевала и все старалась
удержать надежду, готовую улететь, когда срок возвращения был
просрочен, больше значения придавая нашей взаимной любви, обе­
там, клятве и горьким его слезам; мне казалось, что измена не
может побороть всего этого. Не в моей было власти, чтобы надежда,
так удерживаемая, не уступила места оставленным было мыслям,
которые, медленно и молча вытесняя ее понемногу из моего сердца,
водворились на прежние места, приводя мне на память дурные
предзнаменования и другие явления, и я заметила это уже тогда,
когда почувствовала себя в их власти, надежда же почти совсем
исчезла. Но более всего (в течение многих дней не слыша ничего о
возвращении Памфило) я ревностью была томима.
Она язвила меня против моей воли, она все оправдания, что ему
я находила, как будто зная его вину, уничтожала, она опять забы­
тые уже мысли на память мне приводила, говоря: «О, как можешь
ты быть так неразумна, чтобы не знать, что ни сыновняя любовь,
ни важные дела, ни развлечения не могли бы удержать Памфило,
если бы он тебя так любил, как говорит. Не знаешь разве ты, что
любовь все побеждает? Конечно, он, позабывши тебя, влюбился
в другую, и эта новая любовь его там держит, как здесь держала
любовь к тебе. Эти женщины, как ты уже сказала, всячески спо­
собны любить, он сам имеет к этому наклонность и весьма достоин
любви любой из них, и они снова влюбят его для обоюдного счастья.
Что же ты думаешь, что не у всех женщин глаза на лбу, как у тебя,
и что они не знают, что ты знаешь? Отлично знают. А ему, ты
думаешь, ни одна из них не может понравиться? Конечно, полагаю,
что, если бы он мог тебя видеть, он бы не полюбил другой; но
теперь он тебя не может видеть и сколько месяцев уже не видал.
Должна ты знать, что ни одно мирское явление не вечно; как он
в тебя влюбился и ты ему нравилась, так может ему понравиться
другая, и он, любовь к тебе забывши, ее полюбил.
38 Итальянская литература

Новое всегда больше нравится, нежели виденное, и всегда чело­


век сильнее желает того, чего не имеет, чем того, чем обладает, и
нет ничего, что бы от времени становилось милее. И кто не пред­
почтет любовь новой дамы в своей стране любви старинной на чуж­
бине! Может быть, он тебя вовсе не так горячо любил, как пока­
зывал, и ничьи слезы не могут служить залогом такой любви,
какую ты ему приписывала. Ведь случается, что люди, побыв вме­
сте всего несколько дней, уже мучатся и горько плачут, клянутся,
обещают то, что, наверное, думают исполнить, потом случится
что-нибудь новое, — и все клятвы вылетают вон из головы.
Разве так редко, что молодые люди слезами, клятвами и обе­
щаниями обманывают женщин? Они умеют это раньше, чем лю­
бить, непостоянство этому их учит: всякий из них предпочтет в
один месяц переменить десять женщин, чем десять месяцев любить
одну и ту же; они всегда ищут новые лица и характеры и хваста­
ются, что многих любят. На что надеешься? Зачем напрасно пре­
даешься пустой доверчивости? Ты не в силах отвлечь его, пере­
стань любить и покажи, что таким же способом, как ты была обма­
нута, ты сама можешь обмануть». Такие речи возбуждали во мне
неистовый гнев, ужасным жаром воспламеняли душу и побуждали
к бешеным поступкам. Но тотчас ярость сменялась горькими сле­
зами (иногда очень продолжительными), из груди вырывались
тяжкие вздохи; чтоб успокоиться, гнала я вещие мысли и насильно
надежду возвращала. И так долгое время провела, то надеясь, то
отчаиваясь, но непрерывно стараясь узнать, что с ним случилось,
почему он не едет.

Из «ДЕКАМЕРОНА»
«Декамерон» Боккаччо — книга, положившая основы европейской новел­
лы. Боккаччо впервые создал здесь жанр новеллы, ее язык, типы, круг сюже­
тов. К числу характерных черт «Декамерона» следует также отнести и прием
сюжетного обрамления книги новелл, прочно удержавшийся в позднейшей ев­
ропейской новеллистике (Сер Джованни Фиорентино, Фиренцуола, Граццини-
Ласка, Джиральди Чинтио, Парабоско, Маргарита Наваррская, Чосер и др.).
Прием этот сложился еще в античной и древневосточной литературах и поль­
зовался широким распространением в литературе средневекового Востока, от­
куда и перешел в литературу новой Европы.
«Декамерон» открывается замечательным по своему реализму описанием
чумы, свирепствовавшей в 1348 г. во Флоренции. В это грозное время семь
молодых девушек и трое юношей из патрицианских семей города встретились
однажды в церкви Санта Мария Новелла и решили покинуть зачумленный го­
род. Они удаляются в одну из загородных вилл. Здесь они проводят время в
играх, эабавах и беседах. В течение десяти дней они занимают друг друга рас­
сказыванием новелл, причем каждый рассказывает в день по одной новелле (от­
сюда и греческое название книги «Декамерон», что означает «десятидневник»).
Для руководства загородной жизнью ежедневно из числа собеседников изби­
рался король или королева.
НОВЕЛЛА ВТОРАЯ
Первого дня
Иудей Абрам, сдавшись на уговоры Джаннотто ди Чивиньи,
отбывает к римскому двору, а затем, удостоверившись в порочно­
сти тамошнего духовенства, возвращается в Париж и становится
христианином.
Рассказ Панфило, порою смешивший дам, был выслушан со
вниманием и, в общем, одобрен; как же скоро Панфило его доска­
зал, королева объявила сидевшей рядом Нейфиле, что очередь за
ней. Нейфила, отличавшаяся кротостью нрава в не меньшей сте­
пени, нежели красотою, охотно согласилась и начала свой рас­
сказ так:
— Панфило своею повестью доказал, что господь по милосер­
дию своему не ставит нам в вину заблуждения, в которые мы впа­
даем по неведению; я же намереваюсь доказать, что господь, по
милосердию своему терпящий пороки людей, которые всеми своими
поступками и речами должны бы неложно свидетельствовать о нем,
а поступают как раз наоборот, тем самым подает нам знак несом­
ненности своего милосердия, дабы мы еще неуклоннее шествовали
путем, предначертанным для нас нашею верою.
По дошедшим до меня слухам, обворожительные дамы, в Пари­
же проживал богатый купец Джаннотто ди Чивиньи; человек он
был добрый, наичестнейший и справедливый, вел крупную торгов­
лю сукнами и был в большой дружбе с иудеем по имени Абрам,
тоже купцом, богачом, человеком справедливым и честным. Зная
справедливость его и честность, Джаннотто сильно сокрушался, что
душа этого достойного, рассудительного и хорошего человека из-за
его неправой веры погибнет. Дабы этого не случилось, Джаннотто
на правах друга начал уговаривать его отойти от заблуждений
веры иудейской и перейти в истинную веру христианскую, кото­
рая, именно потому что это вера святая и правая, на его глазах про­
цветает и все шире распространяется, тогда как его, Абрама, вера,
напротив того, оскудевает и сходит на нет, в чем он также имеет
возможность убедиться.
Иудей отвечал, что, по его разумению, вера иудейская самая
святая и самая правая, что в ней он рожден, в ней намерен жить
и умереть и что нет такой силы, которая могла бы его принудить
отказаться от своего намерения. Джаннотто, однако же, на том не
успокоился и несколько дней спустя вновь повел с иудеем такую
же точно речь и начал в грубоватой форме, как то водится у куп­
цов, доказывать ему, чем наша вера лучше иудейской. Иудей отлич­
но знал догматы своей веры, однако ж то ли из лучших чувств,
которые он питал к Джаннотто, то ли и на него подействовали
слова, вложенные святым духом в уста простого человека, но толь-
40 Итальянская литература

ко он начал очень и очень прислушиваться к доводам Джаннотто,


хотя по-прежнему твердо держался своей веры и не желал остав­
лять ее.
Итак, иудей упорствовал, а Джаннотто наседал на него до тех
пор, пока наконец иудей, сдавшись на уговоры, сказал: «Ин ладно,
Джаннотто. Тебе хочется, чтобы я стал христианином, — я готов,
с условием, однако ж, что прежде я отправлюсь в Рим и погляжу
на того, кто, по твоим словам, является наместником бога на земле,
понаблюдаю, каков нрав и обычай у него самого, а также у его
кардиналов. Если они таковы, что я на их примере познаю, равно
как заключу из твоих слов, что ваша вера лучше моей, — а ведь
ты именно это старался мне доказать, — я поступлю согласно дан­
ному тебе обещанию; если ж нет, то я как был иудеем, так иудеем
и останусь».
Послушав такие речи, Джаннотто сильно приуныл и сказал себе:
«Тщетны все мои усилия, а между тем мне казалось, что они не
напрасны, я был убежден, что уже обратил его. И то сказать: если
Абрам съездит в Рим и там насмотрится на окаянство и злонравие
духовных лиц, то ни за что не перейдет в христианскую веру,—
какое там: если б даже он и стал христианином, то потом все равно
вернулся бы в лоно веры иудейской». Затем, обратясь к иудею,
молвил: «Послушай, дружище: зачем тебе туда ездить? Я уже не
говорю об опасностях, подстерегающих такого богача, как ты, на
суше и на море. Неужто здесь некому тебя окрестить? Пусть даже
у тебя остались сомнения в христианской вере, хотя я тебе, кажет­
ся, все растолковал, — где же еще, как не здесь, найдешь ты столь
великих ученых и таких мудрецов, которые разъяснят тебе все твои
недоумения и ответят на все твои вопросы? По мне, ехать тебе
не след. Поверь: прелаты там такие же точно, как здесь, а если и
лучше, то разве лишь тем, что они ближе к верховному вождю.
Словом, советую тебе поберечь силы для путешествия за индуль­
генцией— тогда, может статься, и я составлю тебе компанию».
Иудей же ему на это сказал: «Я верю тебе, Джаннотто, одна­
ко ж, коротко говоря, я решился ехать ради того, чтобы исполнить
твое желание; в противном случае я не обращусь».
Джаннотто, видя его непреклонность, молвил: «Ну что ж, счаст­
ливого пути», а про себя подумал, что если только он поглядит на
римский двор, то христианином ему не быть, однако, поняв, что
его не уломать, порешил больше его не отговаривать.
Иудей сел на коня и с великою поспешностью поехал в Рим, а
как скоро он туда прибыл, тамошние иудеи приняли его с честью.
Он никому ни слова не сказал о цели своего путешествия и стал
украдкой наблюдать, какой образ жизни ведут папа, кардиналы,
другие прелаты и все придворные. Из того, что он заметил сам, —
а он был человек весьма наблюдательный, — равно как из того,
что ему довелось услышать, он вывел заключение, что все они, от
Боккаччо 41

мала до велика, открыто распутничают, предаются не только раз­


врату естественному, но и впадают в грех содомский, что ни у кого
из них нет ни стыда, ни совести, что немалым влиянием пользуются
здесь непотребные девки, а равно и мальчишки и что ежели кто
пожелает испросить себе великую милость, то без их посредниче­
ства не обойтись. Еще он заметил, что здесь все поголовно обжоры,
пьянчуги, забулдыги, чревоугодники, ничем не отличающиеся от
скотов, да еще и откровенные потаскуны. И чем пристальнее он в
них вглядывался, тем больше убеждался в их алчности и корысто­
любии, доходившем до того, что они продавали и покупали кровь
человеческую, даже христианскую, и всякого рода церковное иму­
щество, будь то утварь или же облачение, всем этим они бойко
торговали, посредников по этой части было у них больше, чем в
Париже торговцев сукном или же еще чем-либо, и открытая симо­
ния называлась у них испрашиванием, обжорство — подкреплением,
как будто богу не ясны значения слов, — да он видит и намерения
злых душ, так что наименованиями его не обманешь! Все это, вме­
сте взятое, а равно и многое другое, о чем мы лучше умолчим, было
противно иудею, ибо он был человек воздержанный и скромный,
и, полагая, что насмотрелся вдоволь, он порешил возвратиться в
Париж, что и было им исполнено. Джаннотто, как скоро узнал об
его приезде, поспешил к нему, хотя меньше всего рассчитывал на
его обращение в христианство, и они очень друг другу обрадовались.
Джаннотто дал иудею несколько дней отдохнуть, а затем приступил
к нему с вопросом, как ему понравились святейший владыка, карди­
налы и другие придворные.
Иудей не задумываясь ответил: «Совсем не понравились, раз­
рази их господь! И вот почему: по моим наблюдениям, ни одно из
тамошних духовных лиц не отличается ни святостью, ни богобояз­
ненностью, никто из них не благотворит, никто не подает доброго
примера, — словом, ничего похожего я не усмотрел, а вот любостра-
стие, алчность, чревоугодие, корыстолюбие, зависть, гордыня и тому
подобные и еще худшие пороки — если только могут быть худшие
пороки — процветают, так что Рим показался мне горнилом адских
козней, а не горнилом богоугодных дел. Сколько я понимаю, ваш
владыка, а глядя на него, и все прочие стремятся свести на нет и
стереть с лица земли веру христианскую, и делают это они необы­
чайно искусно, меж тем как им надлежит быть оплотом ее и опо­
рой. А выходит-то не по ихнему: ваша вера все шире распростра­
няется и все ярче и призывней сияет, — вот почему для меня не
подлежит сомнению, что оплотом ее и опорой является дух святой,
ибо эта вера истиннее и святее всякой другой. Я долго и упорно не
желал стать христианином и противился твоим увещаниям, а теперь
я прямо говорю, что непременно стану христианином. Идем же в
церковь, и там ты, как велит обряд святой вашей веры, меня ок­
рестишь».
42 Итальянская литература

Джаннотто ожидал совсем иной развязки; когда же он услышал


эти слова, то радости его не было границ. Он пошел с иудеем в собор
Парижской богоматери и попросил священнослужителей окрестить
Абрама. Те исполнили его просьбу незамедлительно. Джаннотто
был его восприемником и дал ему имя Джованни, а затем поручил
достойным людям наставить его в нашей вере, и тот в скором вре­
мени вполне ею проникся и всегда потом был добрым, достойным
святой жизни человеком.

НОВЕЛЛА ЧЕТВЕРТАЯ

Второго дня
Ландольфо Руфоло, впав в нищету, становится корсаром; буду­
чи взят в плен генуэзцами, он терпит бедствие на море, спасается
на ящике с драгоценностями, находит приют у одной женщины в
Корфу, а затем богатым человеком возвращается домой.

Рядом с Пампинеей сидела Лауретта; как скоро Пампинея до*


шла до благополучного конца своей повести, она, не дожидаясь
особого приглашения, поведала свой рассказ таким образом:
— Обворожительнейшие дамы! Ни на ком, по моему разуме­
нию, так наглядно не проявляется милость Фортуны, как на чело­
веке, из крайней нищеты вознесшемся до титула королевского,—
об этом свидетельствует участь Алессандро, о которой нам поведала
Пампинея. Тем из нас, кому еще предстоит рассказывать, надлежит
строго придерживаться установленных рамок, а потому я не посты­
жусь рассказать вам одну повесть, несмотря на то что она заклю­
чает в себе еще более тяжкие испытания, развязка же ее не столь
счастлива. Я знаю, что, приняв это обстоятельство в соображение,
вы будете не столь внимательно меня слушать, но ничего другого
я вам предложить не могу, так что уж не взыщите.
Морское побережье от Реджо до Гаэты почитается едва ли не
самой живописной частью Италии. На так называемом Амальфи-
танском берегу, начинающемся от Салерно, утопают в садах город­
ки, текут ручьи; в городках проживают состоятельные люди, у ко­
торых торговля идет бойчее, чем где бы то ни было. Один из
этих городков носит название Равелло, где и сейчас еще можно
сыскать людей богатых и где в былые времена проживал страшный
богач, по имени Ландольфо Руфоло, и ему все еще было мало,
однако ж в погоне за крупной наживой он мало того что разорился,
но и чуть было не погиб. Словом сказать, он, предварительно все
рассчитав, как это водится у купцов, приобрел преогромный ко­
рабль, накупил на наличные деньги разного товару, нагрузил его
на корабль и отбыл на Кипр. Здесь он обнаружил суда с таким же
точно товаром, как и у него, и по сему случаю, когда он попробовал
Боккаччо 43

сбыть свой товар, то сбыл он его даже не по дешевке, а прямо-


таки за бесценок и близок был к совершенному разорению. Удручен­
ный тем, что в короткий срок превратился из богатея почти что в
бедняка, он пребывал в смятении, а затем порешил либо погибнуть,
либо возместить убытки грабежом, но только не возвращаться
нищим туда, откуда выехал богатеем. Найдя покупателя на свой
большой корабль, он на полученные деньги, а также на те, что ему
удалось выручить за проданный товар, приобрел корсарское суде­
нышко, снабдил его изрядным количеством оружия, а равно и всем,
что необходимо для подобного рода занятий, и начал присваивать
чужое имущество, главным образом турецкое.
С корсарством ему повезло гораздо больше, чем с торговлей.
За год он захватил и ограбил так много турецких кораблей, что
благодаря этому с лихвой возместил убытки, понесенные им от дел
торговых. Наученный горем первой утраты и настолько разбога­
тевший, чтобы уж больше не рисковать, а то, мол, как бы не потер­
петь урон вторично, он себя убедил, что теперь с него хватит, боль­
ше ему, дескать, и желать нечего, и положил с награбленным доб­
ром возвратиться домой. Однако же идти с товаром он почел делом
небезопасным и поспешил распродать его, а деньги превратить в
ценности, и, приказав ударить в весла, на том самом суденышке,
на котором он разжился, отправился в родные края. Вечером, когда
он уже находился вблизи архипелага, вдруг поднялся сирокко, не
только ему противный, но и до того сильный, что море разбушева­
лось, и на своем утлом суденышке он бы долго не продержался, а
потому рассудил за благо, в надежде дождаться ветра попутного,
зайти в бухту, образованную островком и укрытую от бурь. В не­
продолжительном времени, преодолев сопротивление ветра, сюда
вошли, спасаясь от того же, от чего спасался и Ландольфо, направ­
лявшиеся из Константинополя две большие генуэзские барки. Уви­
дев суденышко и сведав, кто его хозяин, — а про него ходила молва,
что богат он несметно, — генуэзцы, народ хищный и жадный до
денег, вознамерились преградить Ландольфову суденышку выход и
захватить его. С этой целью они часть своей команды, вооруженной
самострелами и хорошо защищенной, высадили на сушу и расста­
вили так, что никто с Ландольфова судна не мог ступить на берег,
не рискуя быть пронзенным стрелами. Прочие, в шлюпках, подгоняе­
мые течением, приблизились к Ландольфову малому суденышку и
малое время спустя ценою малых усилий, без всяких потерь им
овладели, а команду, всю как есть, перебили; самого Ландольфо
они переправили на одну из своих барок, судно же его обобрали
дочиста и затопили, а Ландольфо оставили одно только плохонькое
полукафтанье.
На другой день ветер переменился, барки вступили под паруса
и пошли на запад, и весь тот день прошел для них благополучно.
К вечеру, однако ж, задул буйный ветер, взволновал море и раз-
44 Итальянская литература

бросал барки. И вот случилось так, что барка, на коей находился


несчастный и злополучный Ландольфо, чуть повыше острова Кефа­
лонии со всего маху налетела на отмель и, подобно стеклу, ударив­
шемуся о стену, раскололась и разбилась на мелкие куски. Как
обыкновенно в подобных случаях бывает, по морю поплыли разные
товары, ящики, доски, и хотя ночь выдалась темная-претемная, а
море кипело и бушевало, потерпевшие крушение горемыки, кто
только умел плавать, пустились вплавь и начали хвататься за пред­
меты, качавшиеся на волнах. Среди этих людей был и несчастный
Ландольфо; он еще накануне просил себе смерти, ибо предпочитал
умереть, нежели возвратиться домой нищим, но когда он увидел
смерть лицом к лицу, то устрашился и тоже уцепился за первую
попавшуюся доску в надежде на то, что если он сразу не пойдет
ко дну, то господь пошлет ему избавление. Оседлав доску и сделав­
шись игралищем морских валов и ветра, он кое-как продержался
до зари. А когда рассвело и он посмотрел вокруг, то ничего, кроме
облаков и моря, не увидал, да еще носившегося по волнам ящика,
который время от времени к нему приближался, наводя на него
своим приближением великий страх, ибо ящик, того и гляди, мог
налететь на доску и потопить его, — вот почему всякий раз, когда
ящик подплывал к Ландольфо, он слабеющею рукою старался как
можно дальше его оттолкнуть. Меж тем как он предпринимал
сверхъестественные усилия, в воздухе закружился вихрь и, обру­
шившись на море, с такой силой налетел на ящик, что ящик, в свою
очередь, ударился о доску, на которой держался Ландольфо, и она
перевернулась. Ландольфо же, невольно выпустил ее из рук, скрыл­
ся под водой, но тут же не столько благодаря своим усилиям,
сколько от страха вынырнул и обнаружил, что доска от него далеко-
далеко; тогда он, видя, что ему ее не достать, подплыл к ящику,
который был к нему ближе, лег ничком на его крышку, и теперь все
его старания были направлены к тому, чтобы обеими руками под­
держивать ящик в равновесии. В сих обстоятельствах, являя собою
игралище волн, голодая, ибо есть ему было нечего, зато поминутно
захлебываясь морскою водой, не имея понятия, где он находится,
и ничего не видя, кроме моря, провел он весь тот день и следующую
ночь.
На другой день, то ли по милости божьей, то ли по воле ветра
Ландольфо, превратившегося почти что в губку и крепко держав­
шегося обеими руками за край ящика, как то, сколько нам известно,
делают все утопающие, которые ухватываются за что ни попало,
в конце концов прибило к берегу острова Корфу, а в это время на
берегу по счастливой случайности одна бедная женщина мыла мор­
ской водой посуду и чистила ее песком. Заметив его еще издали, но
не признав за человека, она вскрикнула и попятилась назад.
От слабости Ландольфо не мог окликнуть ее, видел он плохо, и так
ничего и не сказал ей. Но когда волна погнала его к берегу, жен-
Боккаччо 45

щина разглядела, что это плывет ящик, а всмотревшись и вглядев­


шись пристальнее, прежде всего различила руки, распростертые на
ящике, затем лицо и тут только догадалась, что же это такое. Дви­
жимая состраданием, она вошла в уже приутихшее море и, схватив
Ландольфо за волосы, вместе с ящиком вытащила на берег, а за­
тем, с трудом расцепив Ландольфовы руки, поставила ящик на го­
лову своей дочке, которая была при ней, Ландольфо же, как малого
ребенка, понесла к себе домой, посадила в ванну и давай его тереть
и мыть горячей водой, так что он скоро согрелся и ожил. Удосто­
верившись в том, она вынула его из ванны, попотчевала добрым
вином и печеньем, а затем несколько дней держала у себя, стараясь
укрепить его силы, пока он не восстановил их и не опамятовался.
Тогда добрая женщина поспешила возвратить ему в целости и со­
хранности ящик и сказать, что теперь он уже может сам позаботить­
ся о себе. И так она и поступила.
Ландольфо успел позабыть про ящик, но когда добрая женщина
принесла его, он все-таки его взял в расчете на то, что не может
же быть в нем так мало ценностей, чтобы ему хотя бы несколько
дней на них не просуществовать, однако же ящик был до того лег­
ковесен, что Ландольфо приуныл. Со всем тем в отсутствие хозяйки
он вскрыл ящик, чтобы поглядеть, что там внутри, и обнаружил
множество драгоценных камней, как отшлифованных, так и не от­
шлифованных, — в чем, в чем, а в камнях Ландольфо толк понимал.
Итак, рассмотрев камни и определив, что они представляют собою
ценность немалую, Ландольфо возблагодарил бога, не оставившего
его в беде, и воспрянул духом. Но так как Ландольфо за короткое
время дважды подвергался ударам судьбы, то, боясь третьего удара,
он решился принять все меры предосторожности, дабы благополуч­
но доставить драгоценности домой. Того ради он с крайним тща­
нием завернул их в тряпье, а доброй женщине сказал, что ящик
ему не нужен, — пусть она, если хочет, возьмет его себе, а ему вза­
мен даст мешок.
Добрая женщина охотно его просьбу исполнила, он же, побла­
годарив ее от всего сердца за оказанное гостеприимство, взвалил
мешок на плечи, вышел к морю, сел на корабль и добрался до Брин-
дизи, оттуда, в виду берега, до Трани и тут повстречал своих зем­
ляков, торговцев сукном, которые — после того как он поведал им
все свои злоключения, умолчав лишь о ящике, — Христа ради оде­
ли его в свое платье, а кроме того, наделили конем и дали провожа­
тых до самого Равелло, куда он непременно желал возвратиться.
Почувствовав себя здесь в совершенной безопасности и воз­
благодарив бога за то, что он привел его в родной город, Ландоль­
фо развязал дома мешок и, еще внимательнее все рассмотрев, при­
шел к заключению, что у него столько камней и таких дорогих, что
если он продаст эти камни по их действительной стоимости и даже
дешевле, то станет вдвое богаче, чем до отъезда. И как скоро ему
46 Итальянская литература

представился случай продать драгоценные камни, он в благодар­


ность за свое спасение, послал изрядную сумму денег в Корфу той
доброй женщине, что не дала ему потонуть в море, и так же точно
поступил с теми, кто приодел его в Трани, и, не захотев больше тор­
говать, на остаток честно прожил остаток жизни.

НОВЕЛЛА ДЕСЯТАЯ

Шестого дня
Брат Лука обещает крестьянам показать перо архангела Гавриила,
но, обнаружив угли там, где лежало перо, уверяет, будто это те са­
мые угли, на коих был изжарен святой Лаврентий.

Когда все члены общества отбыли свою очередь, Дионео, видя,


что теперь надлежит рассказывать ему, не стал дожидаться особого
приглашения и, попросив умолкнуть тех, кто все еще восхищался
острым словом Гвидо, начал так:
— Дражайшие дамы! Хоть я и пользуюсь преимуществом рас­
сказывать о чем угодно, нынче я все же не собираюсь уклоняться
от того, что послужило вам предметом для столь остроумных рас­
сказов; идя по вашим стопам, я хочу рассказать, как ловко один
монах Ордена святого Антония избегнул срама, вовремя учуяв ло­
вушку, которую ему подстроили два молодых человека. Надеюсь,
вы не будете на меня в обиде, если я, чтобы не комкать рассказа,
отниму у вас порядочно времени, ведь солнце еще в зените, гляньте
на небо.
Вы, наверно, слышали, что в нашей округе, в Валь д'Эльза, на­
ходится селение Чертальдо, и хотя селение это и невелико, в былое
время там жили люди знатные и состоятельные. И вот туда-то,
зная наверняка, что там будет чем поживиться, долгое время имел
обыкновение являться раз в год для сбора пожертвований, поступа­
ющих от простофиль, монах Ордена святого Антония брат Лука,
которого радушно принимали в Чертальдо, быть может, не только
потому, что там жили люди благочестивые, но также и из-за его
имени, ибо в тех местах родится лук, славящийся на всю Тоскану.
Брат Лука, рыжий, низкорослый, был весельчак и душа обще­
ства. Круглый невежда, он, однако ж, пользовался известностью
как великолепный, находчивый оратор, — кто его не знал, тот по­
читал его за великого ритора, за новоявленного Цицерона или же
за Квинтилиана, и всем он был друг-приятель.
И вот как-то раз в августе он, по своему обыкновению, пошел
туда и воскресным утром, когда все добрые крестьяне и крестьян­
ки из окрестных деревень пришли в свою приходскую церковь к
обедне, он, выбрав время, вышел на амвон и обратился к прихо­
жанам с такими словами: «Возлюбленные братья и сестры! Сколько
Боккаччо 47

вам известно, есть у вас такой обычай: каждый год помогать неиму­
щим, находящимся под покровительством святого Антония, зерном
и хлебом, — кто сколько может, все зависит от вашей зажиточности
и от вашего усердия к богу, — дабы блаженный Антоний охранял
ваших волов, ослов, свиней и овец. А еще вам надлежит уплатить
небольшой взнос, который вы платите раз в год, — это особенно
относится к тем, кто приписан к нашему братству. И вот, для того
чтобы все это с вас собрать, начальник мой, то есть отец настоятель,
и послал меня сюда. Того ради в четвертом часу пополудни вы, как
услышите звон, идите, с богом, сюда, к церкви, и я, по обыкновению,
скажу проповедь, а затем вы приложитесь к кресту. Помимо этого,
за то, что вы так чтите нашего покровителя — святого Антония, я
в виде особой милости покажу вам великую и предивную святыню,
которую я самолично привез из святых мест — перо архангела Гав­
риила, которое он обронил в Назарете в жилище девы Марии после
того, как поведал ей благую весть». Засим брат Лука продолжал
служить обедню.
Когда брат Лука обратился с этой речью к прихожанам, в гус­
той толпе молящихся находились два юных забавника — Джованни
дель Брагоньера и Бьяджо Пиццини. Посмеявшись втихомолку над
святыней брата Луки, они, хоть и были с ним в большой дружбе,—
их, бывало, водой не разольешь, — порешили поднять его с этим
пером на смех. Прознав, что брат Лука обедает нынче у своего при­
ятеля, и уверившись, что он уже сел за стол, они пошли в ту гос­
тиницу, где он остановился, предварительно условившись, что
Бьяджо заговорит слугу брата Луки, а Джованни в это время по­
ищет в вещах брата Луки перо и стащит его, — обоим было любо­
пытно, что-то он скажет потом народу. Слугу брата Луки одни на­
зывали Гуччо Кит, другие — Гуччо Грязнуля, а иные — Гуччо
Свинья, и был он до того дурашлив, что сам Липпо Топо, уж вер­
но, ему в том уступал. Брат Лука любил подшутить над ним в тес­
ном кругу и говорил про него: «У моего слуги девять таких свойств,
что, если б хоть одно из них было у Соломона, у Аристотеля или
же у Сенеки, этого было бы довольно, чтобы опорочить всю их до­
бродетель, мудрость и святость. А теперь представьте себе челове­
ка, у которого нет ни добродетели, ни мудрости, ни святости, а тех
самых свойств — девять!» Когда же брату Луке задавали вопрос,
какие это свойства, он отвечал в рифму: «Сейчас вам скажу: он ко­
пун, пачкун и лгун; он неисполнителен, нерачителен и непочтите­
лен; он лентяй, он разгильдяй, он негодяй. Есть у него и другие
изъяны, но о них я лучше умолчу. А вот самая смешная из его за­
машек: везде-то он сватается и везде собирается снять дом. А так
как борода у него длинная, черная, лоснящаяся, то он почитает се­
бя совершенно неотразимым и воображает, что все женщины пого­
ловно в него влюблены. Дай ему волю — он так бы за всеми, за­
дравши хвост, и бегал. Должен, однако ж, заметить, что мне от него
48 Итальянская литература

польза великая: кто бы ни пожелал поговорить со мной наедине,


он всегда начеку: боится, что я отвечу невпопад, и, чуть только за­
дадут мне вопрос, он, по своему разумению, отвечает за меня «да»
или «нет».
Уходя брат Лука строго-настрого наказал слуге смотреть, чтобы
никто не трогал его вещей, особливо — сумы, ибо там — его святы­
ни. Однако ж Гуччо Грязнулю сильней манила к себе кухня, чем
соловушку зеленая ветвь; особенно его туда тянуло, когда он там
замечал служанку, и тут он как раз увидал в гостиничной кухне
грязную, грязную, приземистую, безобразную бабу, с грудями, что
корзины, в которых таскают навоз, с лицом, как у Барончи, в поту,
в сале и в саже, и, как стервятник на падаль, бросился туда, не за­
перев дверь в комнату брата Луки и оставив на произвол судьбы
все его вещи. Хотя дело было в августе, он подсел к огню и, заве­
дя разговор со служанкой — ее звали Нутой, — сообщил ей, что он
дворянин на предъявителя и что у него девять уйм флоринов, не
считая тех, которые он задолжал, а таковых, пожалуй, будет еще
побольше, и все-то он умеет: и дело делать, и лясы точить, ей-ей!
Позабыв, что из его засаленного капюшона можно было суп сва­
рить, позабыв о своем рваном, заплатанном, лоснившемся от грязи
на воротнике и под мышками полукафтанье, с таким количеством
разноцветных пятен, что по сравнению с ним ткани татарские и
индийские показались бы куда менее пестрыми, о стоптанных баш­
маках и дырявых чулках, он, вообразив себя по малой мере великим
герцогом Кастильонским, объявил, что намерен вырядить ее, как
куколку, и вполне обеспечить так, чтобы она была избавлена от
горькой необходимости жить в людях; золотых гор он, дескать, ей
не сулит, однако ж надеяться на лучшее будущее у нее есть теперь
все основания. Но он только даром расточал ласковые слова: и это
его предприятие, подобно большинству предшествующих, успехом
не увенчалось. Словом, два молодых человека застали Гуччо Сви­
нью хлопочущим около Нуты. Это обстоятельство обрадовало их —
полдела таким образом было уже сделано, — и они беспрепятствен­
но проникли в комнату брата Луки, дверь в которую оказалась не­
запертой, и начали поиски с той сумы, где лежало перо. В суме они
обнаружили завернутый в шелковую ткань ларчик, а в ларчике —
перо из хвоста попугая, и решили, что это и есть то самое перо, ко­
торое брат Лука обещал показать жителям Чертальдо. В те време­
на он вполне мог рассчитывать, что ему поверят, потому что тогда
еще египетские диковины были в Тоскане редкостью, — это уж они
потом хлынули потоком и разорили Италию. Тогда вообще мало
кто имел о них понятие, а уж местные-то жители и подавно. Тогда
еще там держались простота и чистота нравов, завещанные пред­
ками, и позднее их потомки не только никогда не видели попугаев,
но большинство и слыхом про них не слыхало. Довольные своей на­
ходкою, молодые люди взяли перо, а взамен наложили в ларец уг-
Боккаччо 49

лей, которые попались им на глаза в углу комнаты. Закрыв ларчик


и все оставив так, как было, молодые люди незаметно прошмыгну­
ли на улицу, предвкушая удовольствие посмотреть, как-то станет
выпутываться брат Лука, обнаружив вместо пера угли.
Когда обедня кончилась, бывшие в церкви мужчины и просто­
душные женщины разошлись по домам. Сосед рассказал соседу, ку­
ма — куме, так что после обеда в селе началось сущее столпотворе­
ние — так много явилось жаждущих взглянуть на перо. Брат Лука,
плотно пообедав, а после обеда вздремнув, в четвертом часу встал
и, узнав, что целая толпа крестьян с нетерпением ждет, когда ей
покажут перо, велел сказать Гуччо Грязнуле, чтобы он захватил ко­
локольчики и суму и шел к церкви. С трудом оторвавшись от кухни
и от Нуты, Гуччо взял все, что требовалось, и медленным шагом,
отдуваясь — до того он разбух от неимоверного количества выпи­
той воды, — направился к церкви; брат Лука велел ему встать у
церковных дверей, и он изо всех сил зазвонил в колокольчики. Ког­
да все собрались, брат Лука, уверенный, что все у него в целости,
произнес длинную проповедь, подходившую к данному случаю. Ну­
жно было наконец показать перо, — тут он с особым благоговением
прочел молитву, велел зажечь два факела, откинул капюшон и осто­
рожно развернул шелковую ткань. Засим сказал несколько слов в
похвалу и во славу архангела Гавриила и своей святыни и только
после этого открыл ларчик. Увидев, что там полно углей, монах не
заподозрил Гуччо Кита — он знал, что Гуччо до этого не додумать­
ся, — и даже не выругал его за недосмотр, — он мысленно прокли­
нал себя за то, что доверил свои вещи человеку, которого сам же
считал неисполнительным, нерачительным, лентяем и разгильдяем.
И все же брат Лука не растерялся. Подняв очи, он громогласно про­
изнес: «Слава силе твоей, господи!» Тут он закрыл ларчик и обра­
тился к народу с такой речью:
«Возлюбленные братья и сестры! Да будет вам известно, что,
когда я еще был весьма юн, начальник мой послал меня в те стра­
ны, где восходит солнце; особенно настаивал он на том, чтобы я по­
сетил Страну Свинячих Пузырей, но ведь надуть-то их ничего не
стоит, да что от них толку? Итак, вышел я из Венеции, прошел все
Борго де Гречи, проехал верхом королевство Алгаврское, затем —
Багдад, прибыл в Парионе, и наконец, испытывая сильную жажду,
некоторое время спустя достигнул Сардинии. Я не стану подробно
описывать вам все страны, где мне довелось побывать. Коротко го­
воря, переплыв пролив Святого Георгия, я посетил Страну Прохо­
димцев и Страну Лихоимцев — страны многолюдные и густо насе­
ленные. Оттуда я пробрался в Страну Обманулию, — там многие
монахи нашего и других орденов, ревнуя о боге, ни в чем себе не
отказывают, чужих забот к сердцу не принимают, думают только о
своей выгоде и расплачиваются поддельными индульгенциями. От­
туда я направился в землю Абруццкую — здесь мужчины и жен-

4 . :*.1к -и.ч.ч
50 Итальянская литература

щины ходят кто передом, кто задом, а питаются колбасами и со­


сисками. Немного дальше я увидел людей, носивших хлеб на пал­
ках, а вино в бурдюках, после чего приблизился к Червивым го­
рам — вся вода с них стекает вниз. За короткое время я забрался
далеко: в самую глубь Морковной Индии, и, клянусь своей рясой,
мне случилось там видеть, как цветут ножи, — кто сам этого не ви­
дал, тот может подумать, что я плету небылицы. Но тут не даст мне
соврать Мазо дель Саджо — именитый купец, с коим мы там встре­
тились,— он колол орехи, а скорлупу продавал в розницу. Так я
там и не нашел, что искал, потому что дальше нужно ехать домой,—
делать нечего, повернул я назад и достигнул Святой земли, где в
летний год черствый хлеб стоит четыре динария, а свежий даром
дают. Там я побывал у великого отца Небранитеменябогаради,
святейшего патриарха Иерусалимского, который из уважения к ор­
дену моего покровителя — святого Антония, к коему я принадлежу,
соизволил показать мне все свои святыни, а их у него такое великое
множество, что если б я взялся их перечислить, то до конца так бы
и не добрался, но все-таки, чтобы не огорчать вас, некоторые я упо­
мяну. Он показал мне и перст святого духа, совершенно целый и не­
попорченный, и локон серафима, являвшегося святому Франциску,
и ноготь херувима, и ребро Слова-в-позолоте, и одеяния святой
католической веры, и несколько лучей звезды, которую волхвы уви­
дели на востоке, и пузырек с каплями пота, струившегося со свято­
го Михаила, когда тот боролся с дьяволом, и челюсть смерти Лаза­
ря, и прочее тому подобное. А так как я не пожалел для патриарха
склонов Монте Морелло в переводе на итальянский язык и несколь­
ких глав из Содомия, которые он давно разыскивал, то в благодар­
ность он наделил меня кое-чем от своих святынь: подарил мне зубец
из Санта Кроче, пузыречек со звоном колоколов храма Соломона,
перо архангела Гавриила, о котором я уже упоминал, деревянный
башмак святого Герарда Вилламаньского, который я недавно по­
жертвовал во Флоренции Герарду ди Бонзи, ибо он особенно высо­
ко чтит этого святого, а еще патриарх дал мне углей, на коих был
изжарен мученик, блаженный Лаврентий, — все эти святыни я с
великим бережением оттуда вывез и взял с собой сюда. Первое вре­
мя настоятель не позволял мне показывать их, пока не будет удо­
стоверено, подлинные ли то святыни, однако ж чудеса, от них про­
истекающие, и письма от патриарха доказали их подлинность, и те­
перь настоятель разрешает мне показывать их. Но только вот что:
перо архангела Гавриила я ношу, чтобы оно не сломалось, в одном
ларце, а угли, на коих был изжарен святой Лаврентий, — в другом,
однако ларцы эти так похожи, что я их частенько путаю, и как раз
это самое и произошло со мной сегодня: я воображал, что принес
ларчик с пером, а на самом деле принес ларчик с углями. Однако ж
я склонен думать, более того — я уверен, что это не случайно, что
на то была воля божья и что сам господь вложил мне в руки ларец
Саккетти 51

с углями, — ведь я только сейчас вспомнил, что через два дня —


Лаврентиев день. Так, видно, богу угодно было, чтобы я, показав
вам угли, на коих был изжарен святой Лаврентий, исполнил ваши
души благоговения, которое вы должны к нему питать, — вот для
чего он внушил мне, что я должен взять не перо, как я предполагал
вначале, но честные угли, погашенные жидкостью, содержавшейся
во святой его плоти. А посему, возлюбленные чада мои, обнажите
головы и с благоговением приблизьтесь, дабы узреть их. Знайте: на
ком эти угли изобразят крест, тот потом целый год может быть
уверен, что когда он обожжется, то это будет ему очень даже чув­
ствительно».
Тут брат Лука запел тропарь святому Лаврентию и, открыв
ларчик, показал угли. Некоторое время скопище глупцов рассмат­
ривало их с благоговейным трепетом, а потом все, давя друг друга,
стали протискиваться к брату Луке, жертвовали ему больше обыч­
ного и просили коснуться их углями. Того ради брат Лука стал чер­
тить углем кресты во всю длину и во всю ширину их белых рубах,
полукафтаний и покрывал; при этом он уверял, что от начертания
крестов угли уменьшаются в размерах, но потом опять вырастают у
него в ларце, — это, мол, он уже не раз наблюдал. Так, к великой
для себя выгоде, окрестил он всех местных жителей и благодаря
своему хитроумию посмеялся над теми, что, похитив у него перо,
рассчитывали посмеяться над ним. Молодые люди слышали его
проповедь, и после того как он у них на глазах, с помощью подхо­
дов и витиеватых оборотов речи, столь ловко вывернулся, обоих ра­
зобрал такой смех, что у них долго еще потом болели скулы. Когда
же народ разошелся, они направились к нему и с диким хохотом
рассказали о своей затее, а затем вернули перо, и на следующий год
оно пригодилось брату Луке так, как в тот день пригодились угли.

Саккетти
Ф р а н к о С а к к е т т и (Franco Sacchetti, 0 K . 1330—1400) — итальянский
новеллист и поэт. Родился во Флоренции в старинной гвельфской семье. В мо­
лодости был купцом, с 1370 г. принимал активное участие в политической жиз­
ни Республики, был послом в Болонье и Милане, подестою, градоправителем в
городах Тосканы. Одно время близкий к народной партии, Саккетти отходит от
нее после восстания чомпи (1378 г.), вождя которого, Сильвестро Медичи, он
пламенно приветствовал в сонете: «Ты, именем Сильвестра нареченный» («Non
gia'Salvestro»). Основное произведение Саккетти — сборник новелл «Trecento
novelle» («Триста новелл»), не дошедший до нас в полном объеме (сохранилось
около двухсот новелл). Новеллы Саккетти не знают цветистого стиля «Дека­
мерона». Это обычно небольшие и несложные реалистические зарисовки жиз­
ни XIV в. Помимо новелл, перу Саккетти принадлежат также многочисленные
стихотворения; из них наиболее удачны те, в которых Саккетти приближается
к народной поэзии,— например, его баллады (песни для танцев) подчас удиви­
тельно живые и непосредственные (например, прославленная баллада «Горные
пастушки», неоднократно приписывавшаяся Полициано).

А*
52 Итальянская литература

Из «ТРЕХСОТ НОВЕЛЛ»

Находясь в Равенне и проигравшись в кости, магистр1 Антонио из


Феррары попадает в ту церковь, где покоятся останки Данте, и,
сняв все свечи, стоявшие перед распятием, переносит и прикрепляет
их к гробнице означенного Данте.

Магистр Антонио из Феррары, человек в высшей степени ода­


ренный, был отчасти поэтом и имел в себе нечто от придворного
шута, но в то же время обладал всеми пороками и был великим
грешником. Случилось так, что однажды, находясь в Равенне во
времена правления месера Бернардино да Полента, означенный
магистр Антонио, который был азартнейшим игроком, играл
целый день напролет, промотал почти все, что у него было, и, на­
ходясь в отчаянном состоянии, вошел в церковь братьев мино­
ритов б, где помещается гробница с телом флорентийского поэта
Данте.
Заметив древнее распятие, наполовину выгоревшее и закопчен­
ное от великого множества светильников, которые перед ним ста­
вились, и увидев, что в это время многие свечи были зажжены, он
тотчас же подошел к распятию и, схватив все горевшие там свечи и
огарки, направился к гробнице Данте, к которой он их прикрепил,
говоря:
— Прими сие, ибо ты гораздо более достоин этого, чем Он.
Люди при виде этого с удивлением говорили: «Что это зна­
чит?» — и переглядывались.
В то время по церкви проходил один из дворецких синьора.
Увидев это и вернувшись во дворец, он рассказал синьору о по­
ступке магистра Антонио, чему он был свидетелем. Синьор, как
все прочие синьоры, весьма падкий до такого рода происшествий,
сообщил о поступке магистра Антонио архиепископу Равеннскому
с тем, чтобы тот его к себе вызвал и сделал вид, что он собирается
начать дело против еретика, закоренелого в своей ереси. Архи­
епископ тотчас же его вызвал, и тот явился. После того как
ему было прочтено обвинение, с тем чтобы он покаялся, ничего
не отрицал и во всем признался, магистр Антонио сказал архи­
епископу:
— Даже если бы вам пришлось меня сжечь, я бы вам ничего
другого не сказал, ибо я всегда уповал на Распятого, но он мне ни­
когда ничего не делал, кроме зла. К тому же, видя, сколько на него
потрачено воска и что он уже наполовину сгорел (уж лучше бы це­
ликом), я отнял у него все эти светильники и поставил их перед

а
Магистр — ученая степень в средневековых университетах; преподава­
тель «свободных искусств».
6
Минориты — монашеский орден.
Саккетти 53

гробницей Данте, который, как мне казалось, заслуживает их боль­


ше, чем он. А если вы мне не верите, взгляните на писания того и
другого, и вы признаете, что писания Данте чудесны превыше чело­
веческой природы и человеческого разумения, писания же евангель­
ские — грубы и невежественны; если в них и попадаются вещи воз­
вышенные и чудесные — не велика заслуга, ибо тот, кто видит це­
лое и обладает целым, способен раскрыть в писаниях небольшую
часть этого. Н о удивительно, когда столь маленький и скромный
человек, как Данте, не обладающий не то что целым, но и частью
целого, все же увидел это целое и его описал. И потому мне ка­
жется, что он более достоин такого освещения, чем тот, и на него
отныне я и буду уповать. А вы занимайтесь своим делом, блю­
дите свой покой, так как все вы из любви к Нему избегаете вся­
кого беспокойства и живете, как лентяи. А если вы пожелаете по­
лучить от меня более подробные разъяснения, я это сделаю в
другой раз, когда не буду в столь разорительном проигрыше,
как сейчас.
Архиепископ чувствовал себя неловко, но он сказал:
— Так, значит, вы играли и проигрались? Приходите в дру­
гой раз.
Магистр Антонио сказал на это:
— Если бы проигрались вы и все вам подобные, я был бы очень
рад. Я еще посмотрю, вернусь ли я. Н о вернусь я или не вер­
нусь, вы всегда найдете меня в том же расположении духа или
еще хуже.
Архиепископ сказал:
— А теперь идите с богом или, если хотите, с чертом. Ведь если
я за вами пошлю, вы все равно не придете. По крайней мере пой­
дите к синьору и угостите его теми плодами, которыми вы угостили
меня.
На этом они расстались.
Синьор, узнав о происшедшем и оценив доводы магистра А н ­
тонио, наградил его, с тем чтобы тот мог продолжать игру; и много
дней потешался он вместе с ним, вспоминая о свечах, поставленных
Данте. Потом синьор отправился в Феррару, находясь, пожалуй,
в лучшем настроении, чем магистр Антонио. А когда умер папа
Урбан V и его портрет, написанный на доске, был помещен в одной
из знаменитых церквей одного великого города \ Антонио увидел,
что перед картиной поставлена зажженная свеча весом в два фунта,
а перед распятием, находившимся поблизости, — жалкая грошовая
свечка. Он взял большую свечу и, прикрепив ее перед распятием,
сказал:
— Н е к добру это будет, если мы вздумаем перемещать
и менять небесное правительство так же, как мы на каждом

а
Имеется в виду Рим.
54 Итальянская литература

шагу меняем правительства земные. — И с этим удалился из


церкви.
Поистине самое прекрасное и примечательное слово, какое толь­
ко можно было услышать в подобном случае.
(Новелла 121.)

Некий бедняк из Фаенцы, у которого отнимали постепенно его уча­


сток, звонит во все колокола и говорит, что правда умерла.
Нижеследующая выдумка подобна предыдущей а , но оправдала
себя гораздо больше. В самом деле, когда синьором Фаенцы был
Франческо деи Манфреди, отец месера Ричардо и Альбергентино,
правитель мудрый и достойный, лишенный всякого тщеславия и
скорее соблюдавший нравы и скромную внешность именитого гра­
жданина, чем синьора, как-то случилось, что у кого-то из власть
имущих этого города владения граничили с участком, принадле­
жавшим некоему человечку, не шибко богатому. Он хотел его ку­
пить и много раз за это брался, но ему это ни разу не удавалось,
так как человечек этот в меру своих сил отлично возделывал свой
участок, поддерживая им свое существование, и скорее продал бы
самого себя, чем его. Вот почему этот могущественный гражданин,
не будучи в состоянии осуществить свое желание, решил применить
силу. И вот, так как межой между их владениями служила только
крохотная канавка, богач каждый год, примерно в то время, когда
вспахивались его владения, отнимал у соседа по одному или по не­
скольку локтей земли, проводя плугом ежегодно то одну, то дру­
гую борозду по его участку.
Добрый человек, хотя это и замечал, но не решался даже за­
икнуться об этом, разве что сокрушался тайком в кругу своих
друзей.
И так это продолжалось несколько лет, и богач постепенно, но
скоро захватил бы весь участок, не будь на нем вишневого дерева,
которое было слишком на виду, чтобы его миновать, да и каждый
знал, что вишня находится на участке бедняка.
И вот, видя, как его грабят, и задыхаясь от ярости и доса­
ды, а также не будучи в силах не только что пожаловаться, но
даже слово вымолвить, добрый человек, доведенный до отчаяния,
в один прекрасный день, имея в кошельке два флорина денег,
срывается с места и обходит, прицениваясь, все большие церкви
Фаенцы, умоляя в каждой по очереди, чтобы они зазвонили во
все колокола в такой-то час, но только не в положенное время
вечерни или Ноны 6 .

а
Речь идет о полном сборнике новелл Саккетти.
6
Нона — церковная служба, совершавшаяся в три часа пополудни.
Саккетти 55

Так оно и вышло. Церковники деньги с него получили, и в ус­


ловленный час вовсю ударили в колокола, так что по всей округе
люди, переглядываясь, стали спрашивать:
— Что это значит?
А добрый человек, как полоумный, носился по всей округе. При
виде его каждый говорил:
— Эй вы, куда вы бежите?
— Эй ты, такой-сякой, почему звонят колокола?
А он отвечал:
— Потому, что правда умерла.
А в другом месте говорил:
— За упокой правды, которая умерла.
И так под звон колоколов слово это облетело весь край, так
что, наконец, и синьор спросил, почему звонят. Ему в конце концов
ответили, что известно только то, что кто-то что-то сказал.
Синьор послал за виновником, и тот пошел в великом страхе.
Когда синьор его увидел, он сказал:
— Подойди сюда! Что означают слова, которые ты там гово­
ришь? И что означает колокольный звон?
Тот отвечал:
— Синьор мой, я вам скажу, но, прошу вас, не обессудьте. Та­
кой-то ваш гражданин захотел купить у меня мое поле, а я не же­
лал его продавать. Поэтому, так как он не мог его получить, он
каждый год, когда пашется его земля, отхватывал кусок моей —
когда один локоть, а когда два,— пока не дошел до вишни, дальше
которой ему идти неудобно, иначе это будет слишком заметно, —
да благословенно будет это дерево! Не будь его, он скоро забрал
бы всю мою землю. И вот, так как человек, столь богатый и могу­
щественный, отнял у меня мое добро и так как я, с позволения ска­
зать, человек убогий, то я, немало натерпевшись и превозмогая свое
горе, пошел с отчаяния подкупать эти церкви, чтоб зазвонили они
за упокой правды, которая умерла.
Услыхав про эту шутку и про грабеж, совершенный одним из
его граждан, синьор вызвал последнего, и, после того как истина
была обнаружена, он заставил его вернуть этому бедному человеку
его землю и, послав на место землемеров, распорядился отдать
бедняку такой же кусок земли богатого соседа, какой тот занял на
его земле, а также приказал уплатить ему те два флорина, кото­
рые он истратил на колокольный звон.
Великую справедливость и великую милость явил этот синьор,
хотя богач заслужил худшее. Если все взвесить, доблесть его была
велика, и бедный человек получил по праву немалое возмещение.
И если он говорил, что колокола звонили потому, что правда умер­
ла, он мог бы сказать, что они звонили, чтобы она воскресла. Да и
ныне хорошо было бы, если б они зазвонили, чтобы она воскресла.
(Новелла 202.)
56 Итальянская литература

СОНЕТ

Ты, именем Сильвестра * нареченный,


Спасителем великим стал для нас,
От горькой доли родину ты спас,
Отвел ее от пропасти бездонной.

Катона доблестью вооруженный,


Ты выступил в благословенный час:
Основы власти гордецов потряс
И люд возвысил, ими униженный.

Фабриций новый, твой бессмертен труд.


Ты овладел землей и небесами,
Стал славен там и чтим высоко тут.

Всех страждущих твое собрало знамя,


И робко жавшийся доселе люд
Заговорил, как равный, с господами.

Сирот, калек — всех тех, чей рок уныл,


От мук и немощей ты исцелил.

ГОРНЫЕ ПАСТУШКИ

О, горные бродячие пастушки,


Откуда вы, прелестные резвушки?

Где родились? В какой земле берется


Таких плодов невиданных награда?
Амуром вы сотворены, сдается,
Так светит в вашем облике отрада.
Вам золота и серебра не надо,
Впрямь ангелочки вы, хоть и чернушки.

— У рощицы в горах мы проживаем


В привычном месте, в хижинке убогой,
Ночлег с родителями разделяем,
Домой придя цветущею дорогой;
В долине днем природа нам помогой,
Заботою — овечки и телушки.

а
В оригинале игра слов: Salvestro и Salvatore (спаситель).
Саккетти 57

— Не мало вашей красоте страданий,


Чуть ею в долах и горах блеснете:
Земля такая для нее желанней,
Где были б вы и в холе, и в почете;
Скажите, разве счастливо живете,
Бедняжки, у своей лесной опушки?

— Довольней каждая из нас, беспечно


Бредя со стадом злачными лугами,
Чем торопясь любой из вас, конечно,
На празднества за вашими стенами;
Не гонимся за большими благами,
Чем песни, пляски да цветов плетушки.

— Баллада) Будь таким я, как бывало,


Я пастухом и горцем стал бы смело;
Еще душа б живая не узнала,
А я — сосед их милого предела,
Взывал бы то Мартино, то Бьонделла —
И брел туда, куда бы шли подружки.
С5&&1

Мазуччо
М а з у ч ч о (Masuccio — Томазо Гвардато, даты рождения и смерти не­
известны) — виднейший итальянский новеллист XV в. Он родился в Салерно
(городок близ Неаполя), происходил из дворянского рода. Жил при неаполи­
танском дворе, находясь на службе у салернского князя Роберто Сансеверино.
Перу Мазуччо принадлежит сборник, содержащий 50 новелл и изданный в Не­
аполе в 1476 г. под названием «Новеллинол. Это единственная книга новелл
XV в. «Новеллино» лишено традиционного со времени Боккаччо обрамления и
распадается на 5 частей (по 10 новелл в каждой), причем к ждая часть связа­
на определенной темой (1-я — нападки на монахов, 3-я — нападки на женщин,
5-я — новеллы о великих щедротах и пр.). Характерная черта Мазуччо — его
резкий антиклерикализм. Его новеллам свойствен также несколько суровый и
даже мрачный колорит. В 1564 г., в эпоху католической реакции, «Новеллино»
попадает в «индекс запрещенных книг».

Из «НОВЕЛЛИНО»

НОВЕЛЛА ПЕРВАЯ

Приключения мертвеца
Славному королю дон Фернандо Аррагонскому

Приступая к повествованию моему, благочестивейший король,


скажу, что в ту пору, когда блаженной и славной памяти король и
повелитель дон Фернандо Аррагонский 1, достойнейший дед твой,
на благо и преуспеяние подданных своих, мирно правил королев­
ством Кастильским, — в Саламанке, одном из древних и славней­
ших городов этого королевства жил некий минорит конвентуал2,
которого звали магистром Диэго да Ревало. Не менее сведущий в
доктрине святого Фомы, чем в учении Скотта 3, которого они при­
держиваются, удостоился он, в числе прочих, быть избранным пре­
подавать за немалое вознаграждение в превосходных школах столь
знаменитого университета этого города. И он с таким поразитель-
Мазуччо 59

ным успехом вел свое преподавание, что слава об его учености рас­
пространилась по всему королевству.
Говорил он иногда и небольшие проповеди; но это было скорее
делом необходимости или выгоды, чем проявлением истинного бла­
гочестия. Был же он юн, очень красив и изящен и подвержен пла­
мени любовных увлечений; и вот однажды во время проповеди
случилось ему увидать молодую женщину поразительной красоты.
Имя ее было Катарина, и была она женой одного из виднейших
дворян этого города, которого звали мессер Родерико д'Анджайа.
Как только магистр увидел даму, которая понравилась ему с пер­
вого взгляда, владыка Амур, запечатлев в душе его образ краса­
вицы, глубоко поразил тронутое уже любовным недугом сердце.
Сойдя с кафедры, магистр прошел в свою келью и там, отбросив
в сторону все свои теологические рассуждения и софистические
доказательства, всецело отдался мыслям о понравившейся ему жен­
щине.
Он знал, какое высокое положение занимала эта дама и чьей
она была женой, и, видя безумие предприятия, на которое готов
был отважиться, много раз убеждал себя не впутываться в такое
опасное дело; и все же, несмотря на все это, он говорил себе порой:
«Там, где любовь захочет явить свои силы, она отнюдь не ищет
равенства по происхождению; держись она подобных требований,
высокие князья не стремились бы ежечасно совершать набеги на
наши берега. А посему Амур должен уравнять наши права, предо­
ставив и нам любить высокопоставленных дам, раз он разрешает
великим мира сего опускать свои взоры до мест низких. Ран, нано­
симых любовью, никто не получает, заранее подготовившись к ним,
но застигают они нас врасплох; однако, если безоружным нашел
меня этот владыка, против ударов которого бесполезно в таких
случаях защищаться, то, как неспособный к сопротивлению, я по
справедливости побежден; и как его подданный, — пусть будет, что
будет, — вступлю я в страшную битву; и если суждено мне
принять в ней смерть, которая избавит меня во всяком случае от
страданий, то по крайней мере дух мой пойдет навстречу ей с
отважно подъятым челом, гордясь тем, что так высоко занес свои
когти».
Сказав это и не возвращаясь более к первым своим отрица­
тельным доводам, он взял лист бумаги и, не переставая глубоко и
часто вздыхать и проливать горячие слезы, написал любимой даме
с большим умением изящное письмо, в котором восхвалял ее пре­
лести, скорее небесные, чем земные. Затем он говорил о том, до
чего пленен ею и что не остается ему иного выхода, как только
надеяться на ее милость или ждать смерти. Признавая себя недос­
тойным добиваться свидания со столь высокой дамой, он все же
почтительнейше просил ее назначить ему время и указать способ,
каким он мог бы побеседовать с ней тайно; или по крайней мере
60 Итальянская литература

пусть примет она его служение, так как он избрал ее единственной


властительницей своей жизни.
Закончив послание рядом подобных же изящных слов, магистр
сложил его и, многократно облобызав, передал одному из своих
клириков, которому объяснил, куда следовало отнести письмо.
Клирик этот, смысливший немало в такого рода услугах, спрятал
письмо в потайном месте, под мышкой левой руки, и пошел туда,
куда ему было указано. Придя в дом, он нашел благородную и
юную даму окруженною своими многочисленными прислужницами
и, обратившись к ней с умелым приветствием, сказал ей: «Мой
господин препоручает себя вашей милости и просит, чтобы вы дали
ему отсеянной муки для святых даров, как о том написано подроб­
но в этом письме».
Дама отличалась большой проницательностью, и когда она уви­
дела письмо, то была близка к уверенности, что догадывается об
истинном его содержании. Взяв и прочтя его, она, хоть и была
честнейшей женщиной, все же не возмутилась при мысли, что этот
монах так ее любит, считая ее прекраснейшей на свете; читая пись­
мо, в котором так прославлялась ее красота, она ликовала подобно
той, что некогда, вместе с первородным грехом, первая подпала
действию страсти, переданной ею по наследству остальной части
женского рода; в силу чего женщины все свое достоинство, честь
и славу полагают в том всецело, чтобы быть любимыми, желанными
и превозносимыми за свою красоту, и потому каждая из них пред­
почитает сойти за порочную красавицу, чем прослыть добродетель­
ной дурнушкой. Однако эта дама, недаром питавшая сильное и
вполне основательное отвращение ко всем монахам, решила не толь­
ко ничем не потворствовать магистру, но и в ответе, который гото­
вилась дать ему, не показать себя вежливой. Вместе с тем она ре­
шила на этот раз ни о чем не рассказывать мужу. Остановившись
на таком решении, она обернулась к монашку и без малейшего при­
знака смущения сказала ему:
— Передай твоему магистру, что хозяин моей муки всю ее хо­
чет оставить для своего пользования, а потому пусть твой господин
раздобывает муку в другом месте; на письмо же другого ответа не
нужно. А если бы все же он захотел ответа, то пусть сообщит мне
о том, и когда вернется домой мой синьор, то я попрошу, чтобы тво­
ему господину ответили так, как подобает отвечать на подобные
предложения.
Несмотря на суровую отповедь, полученную магистром от
дамы, пыл его ничуть не унялся; напротив, его любовь, вместе с
вожделением, разгорелась еще более сильным пламенем; и, не же­
лая отступать ни на шаг от начатого предприятия, он, пользуясь
тем, что дом синьоры находился очень близко от монастыря, с та­
кою назойливостью стал за ней волочиться, что она не могла ни
подойти к окну, ни войти в церковь или в какое-либо иное место.
Страницы из «Новеллино» Маэуччо (Венеция, 1492 г.).
62 Итальянская литература

чтобы, гонимый стрекалом желания, магистр не оказался где-ни­


будь поблизости от нее. А потому на поведение монаха обратили
внимание не только в околотке, где жила дама, но стало о том
известно почти во всем городе. Вследствие этого сама дама убеди­
лась, что этого дела нельзя долее скрывать от мужа, так как,
кроме грозившей ей отсюда опасности, она боялась и того уже,
что, узнав обо всем от кого-либо из посторонних, он перестанет
считать ее порядочной женщиной. И, укрепившись в этой мысли,
однажды ночью, когда она находилась вместе с мужем, она точней­
шим образом рассказала ему все происшедшее. Рыцарь, ревниво
оберегавший свою честь и отличавшийся неукротимостью нрава,
воспылал таким буйным гневом, что малого недоставало, чтобы он
пошел и предал огню и мечу монастырь и всю братию. Однако,
немного укротив свои чувства и произнеся целую речь, в которой
он похвалил достойное поведение своей жены, он затем приказал
ей, чтобы, пообещав магистру исполнить его желание и избрав
к тому наиболее подходящие по ее мнению средства, она пригла­
сила его прийти к ней ближайшей ночью; ибо, желая удовлетво­
рить требованиям своей чести, рыцарь вместе с тем хотел предо­
хранить от всякого поругания доброе имя своей дорогой, любимой
супруги. Что касается остального, то пусть она предоставит поза­
ботиться ему одному. Хотя даму смущала мысль о той развязке,
которую она предвидела, однако, желая быть покорной воле мужа,
она сказала, что исполнит приказание, и так как монашек, прибе­
гая к новым уловкам, постоянно возобновлял свои попытки разбить
твердый камень, то она сказала ему:
— Передай от меня привет твоему господину и скажи ему, что
великая любовь, питаемая им ко мне, и горячие слезы, которые,
по его словам, он беспрестанно из-за меня проливает, нашли, на­
конец, доступ в мое сердце, так что я в большей мере стала при­
надлежать ему, чем себе самой. И так как сулящая нам радости
судьба пожелала, чтобы мессер Родерико отправился в деревню,
где он и заночует, то пусть магистр, как только пробьет три часа а ,
приходит ко мне тайком, и я дам ему свидание, которого он доби­
вается. Только попроси его, чтобы он в этом деле не доверялся ни­
кому, даже самому близкому другу и приятелю.
Монашек ушел, до крайности обрадованный, и, когда он передал
магистру благоприятное известие, тот почувствовал себя самым сча­
стливым человеком. Но как ни был краток назначенный срок, ему
казалось, что придется прождать тысячелетия, когда же время при­
шло, он старательно надушился, чтобы не разило от него монахом,
и, полагая, что для победы в предстоящем беге ему придется нес­
тись во весь опор, поужинал на этот раз самыми тонкими и изыс­
канными кушаньями. Захватив свою обычную утварь, он напра-
а
По нашему времяисчислению — 9 часов вечера.
Маауччо 63

вился к двери дамы и, найдя ее открытой, вошел в дом и затем


впотьмах, как слепой, был проведен служанкой в залу, где вопреки
ожиданию вместо радостно идущей ему навстречу дамы нашел ры­
царя с одним из его верных слуг; те схватили его голыми руками и
придушили, не произведя ни малейшего шума.
Когда рыцарь убедился в смерти магистра Диэго, он стал было
раскаиваться в том, что запятнал свои могучие руки убийством
минорита. Но, видя, что раскаянием делу не поможешь, он решил,
опасаясь за честь свою и боясь королевского гнева, убрать мерт­
веца из дома. Итак, ему пришло на ум отнести труп в монастырь.
Он взвалил его на спину слуги, и они направились в монастырский
сад и, без труда проникнув отсюда в монастырь, отнесли мертвеца
туда, куда братья ходили по своим нуждам; а так как случилось,
что только одно из седалищ было пригодно, все же другие были
разрушены (ведь, как постоянно приходится видеть, монастырские
помещения походят скорее на разбойничьи притоны, чем на оби­
тели слуг божьих), они посадили его туда, как если бы он был за­
нят отправлением своих нужд, и, оставив мертвеца, вернулись
домой.
В то время как синьор магистр оставался там, будто с целью
освободиться от излишнего, случилось, что другой монах, молодой
и здоровенный, почувствовал в полночь крайнюю необходимость
пойти в упомянутое место для отправления своих естественных
надобностей. Он зажег светильник и пошел туда, где восседал
мертвый магистр Диэго; узнав его и думая, что он жив, монах, не
сказав ни слова, отошел назад, потому что из-за монашеского не­
доброжелательства и зависти они находились в смертельной и яро­
стной вражде. Итак, он решил подождать в сторонке, пока магистр
свершит то, что он сам собирался сделать. Обождав же согласно
своим расчетам достаточно долго и видя, что магистр не шевелится,
монах, испытывавший неотложную нужду, повторял себе неодно­
кратно:
— Как бог свят, этот негодяй застрял здесь и не хочет пустить
меня на свое место ради того лишь, чтобы гнусной этой проделкой
выказать мне свою вражду; но это ему не удастся, так как я по­
терплю, пока могу, а потом, если увижу, что он упорствует, не пой­
ду, хотя и мог бы это сделать, в другое место, а вытащу его отсю­
да, даже против его воли.
Магистр, однако, ставший уже на мертвый якорь, упорно не
двигался с места, и монах, которому терпеть дольше было невмочь,
вскричал в бешенстве:
— Не допусти этого, господи! Не бывать тому, чтобы он при­
чинял мне такой позор, а я бы не мог постоять за себя!
Схватив огромный булыжник и подойдя поближе, он с такой
силой запустил камнем магистру в грудь, что опрокинул его на­
взничь, причем тот, однако, не пошевельнул ни одним членом.
64 Итальянская литература

Монах заметил, с какой силой пришелся его удар, и потому, видя,


что магистр не поднимается, стал опасаться, не убил ли он его
камнем; выждав немного и то веря, то не веря своему предполо­
жению, он, наконец, подошел к мертвецу и, осмотрев его при свете
светильника и убедившись в том, что магистр действительно мертв,
он и впрямь счел себя убийцей, решив, что все так и произошло,
как ему показалось. Он впал в смертельную тоску, так как опа­
сался, что будет вследствие вражды своей к магистру заподозрен
в нанесении ему смертельного удара, и, предвидя, что придется ему
расстаться с жизнью, несколько раз собирался уже повеситься. Но,
хорошенько обдумав дело, он решил вынести труп из монастыря
и бросить на улицу, чтобы избавиться в будущем от всяких подо­
зрений и обвинений, которые, по указанной причине, могли бы
быть на него взведены. И, когда он уже намеревался осуществить
задуманное, ему пришло на ум постыдное и всем известное ухажи­
вание магистра за донной Катариной, которую тот непрестанно пре­
следовал, и он сказал себе:
— Куда мне отнести его, как не к дому мессера Родерико? Это
очень легко, так как дом его по соседству, и таким образом я мень­
ше всего навлеку на себя подозрение, так как, наверно, подумают,
что магистр был убит по приказанию рыцаря в то время, как про­
бирался к его жене.
Сказав это и твердо держась своего решения, монах с преве­
ликим трудом взвалил себе на плечи покойника и отнес его к той
самой двери, откуда за несколько часов перед тем магистр был вы­
несен мертвым. Оставив его здесь, он вернулся никем не замечен­
ный в монастырь. И хотя монаху казалось, что средство, к кото­
рому он прибег, обеспечивало ему безопасность, тем не менее он
решил под каким-либо вымышленным предлогом покинуть город;
и, остановившись на этой мысли, он пошел к настоятелю и ска­
зал ему:
— Отче, позавчера, за отсутствием вьючных животных, я оста­
вил большую часть нашего сбора неподалеку от Медины в доме од­
ного преданного нам человека, а потому я бы хотел отправиться за
нашим добром, захватив с собой нашу монастырскую кобылу. С бо­
жьей помощью я возвращусь оттуда завтра или послезавтра.
Настоятель не только дал ему разрешение, но и весьма похва­
лил его за усердие. Получив этот ответ, справив свои делишки и
взнуздав кобылу, монах стал дожидаться зари, чтобы пуститься
в путь.
Мессер Родерико, почти или совсем даже не спавший ночью, —
так как он сомневался в исходе дела, — с приближением дня оста­
новился на мысли послать своего слугу, чтобы тот, обойдя кругом
монастырь, послушал и разузнал, не нашли ли монахи мертвого
магистра и что они говорят по этому поводу. Слуга, выходя из
дому, чтобы исполнить приказание, нашел магистра Диэго сидя-
Мазуччо 65

щим перед входной дверью, словно на диспуте; зрелище это вну­


шило слуге немалый страх, какой обычно вызывает вид мертвецов;
возвратясь в дом, он тотчас же позвал своего синьора и, едва вла­
дея языком, рассказал ему, что тело магистра принесено к ним
обратно. Рыцарь премного удивился такому случаю, повергшему
его в еще большее смущение; однако, ободрив себя мыслью о том,
что дело его, как он думал, правое, он решил со спокойной душой
ждать исхода и, обернувшись к мертвецу, сказал:
— Итак, тебе суждено быть язвой моего дома, от которой я не
могу уберечься, — все равно, жив ты или мертв. Но назло тому,
кто притащил тебя сюда, ты вернешься к себе обратно не иначе,
как верхом на таком животном, каким ты сам был при жизни.
И, сказав это, он приказал слуге привести из конюшни жеребца
одного из соседей, которого хозяин держал для господских кобыл
и ослиц и который пребывал там наподобие ослицы иерусалимской.
Слуга пошел весьма поспешно и привел жеребца с седлом и уздой
и всей прочей сбруей, находившейся в полной исправности; и, как
уже решил рыцарь, они посадили мертвеца на лошадь, подперев
его и привязав как следует и снабдив его копьем, которое они укре­
пили на башмаке мертвеца; они вложили ему в руки поводья, так
что можно было подумать, что они собирались отправить его на
бой. Снарядив его таким образом, они отвезли магистра к паперти
монастырской церкви и, привязав его там, возвратились домой.
Когда монаху показалось, что ему уже пора отправиться в за­
думанное путешествие, он открыл ворота и затем, сев на кобылу,
выехал на улицу. Здесь перед ним оказался магистр, снаряженный
так, как уже было о том рассказано; казалось, он угрожал монаху
копьем и готовился поразить его насмерть. При виде такого зре­
лища монаху пришла в голову дикая и страшная мысль, именно —
что дух магистра, как верят тому некоторые глупцы, возвратился
в свое тело и в наказание за грехи обречен преследовать своего
убийцу. А потому монах был поражен таким ужасом, что едва не
свалился замертво. И в то время как он стоял так, словно громом
пораженный, от страха не зная, в какую сторону повернуть, до
жеребца донесся запах кобылы, и он извлек свою стальную булаву
и, заржав, хотел к ней приблизиться. Такое поведение жеребца еще
более испугало монаха; однако он пришел в себя и хотел направить
кобылу на настоящую дорогу, но она повернула корму в сторону
жеребца и начала лягаться. Монах отнюдь не был лучшим наезд­
ником на свете и чуть было не свалился. Не дожидаясь второй по­
добной встряски, он крепко сжал лошади бока, вонзил в них шпоры,
вцепился обеими руками в седло и, бросив поводья, пустил живот­
ное по воле судьбы. Кобыла, почувствовав, что шпоры сильно вре­
заются в ее бока, оказалась вынуждена бежать наугад по первой
попавшейся дороге. Жеребец же, видя, что добыча его ускользает,
в ярости порвал слабые узы и буйно понесся за нею вслед. Бедный
.). .Чак \\Х\
66 Итальянская литература

монашек, чувствуя позади себя врага, обернулся и увидел его


плотно сидящим в седле с копьем наперевес, словно он был отмен­
ным бойцом. Эта новая опасность прогнала страх перед первой, и
монах стал кричать:
— На помощь, на помощь!
Так как уже рассвело, то на его крики и шум, производимый
мчавшимися без узды скакунами, все стали выглядывать в окна и
в двери; и каждому казалось, что он лопнет от смеха при виде
столь нового и необычайного зрелища, каким было это преследова­
ние вскачь одного минорита другим, причем оба они в равной мере
походили на покойников. Кобыла, предоставленная самой себе, не­
слась по улицам то туда, то сюда, в ту сторону, куда ей заблаго­
рассудится; жеребец же скакал за ней, не переставая яростно ее
преследовать, так что не приходится даже спрашивать, не грозила
ли монаху опасность быть раненным копьем. Огромная толпа ис­
пускала вслед им крики, свист и вой, и повсюду слышно было, как
кричали: «Стой, хватай!» Одни бросали в них камни, другие уда­
ряли жеребца палками, и каждый изощрялся, стараясь разъеди­
нить их, но не столько из сострадания к несущимся вскачь, сколько
из желания узнать, кто они такие, так как вследствие быстрого бега
лошадей нельзя было разглядеть всадников.
Наконец, злосчастные наездники случайно повернули к одним
из городских ворот. Там их обступили и схватили обоих — и мерт­
вого и живого; и велико было общее удивление, когда их узнали.
И как сидели они на лошадях, так и были отведены в монастырь,
где их встретили с неописуемой скорбью настоятель и вся братия.
Мертвого похоронили, а для живого приготовили веревку. После
того как монаха связали, он, не желая подвергаться пытке, чисто­
сердечно сознался в том, что убил магистра. Правда, однако, что
он не мог догадаться, кто посадил мертвеца на лошадь. Благодаря
этому признанию его не вздернули на дыбу, однако подвергли же­
стокому заключению; затем было сделано распоряжение о том,
чтобы епископ города лишил его монашеского сана и передал свет­
ским властям, дабы те судили его как убийцу согласно обычным
законам.
Случайно в те дни прибыл в Саламанку король Фернандо, и
когда ему рассказали о происшедшем, то, несмотря на всю свою
сдержанность и на то, что он очень скорбел по поводу смерти
столь знаменитого ученого, он все же не в силах был устоять про­
тив забавности этого происшествия, и стал вместе со своими баро­
нами так сильно над ним смеяться, что едва мог удержаться на
ногах. Когда уже наступил срок исполнения несправедливого при­
говора над монахом, мессер Родерико, который был доблестным
рыцарем и любимцем короля, рассудил, что его молчание будет
единственной причиной столь великой несправедливости. Побуж­
даемый любовью к правде, он решил скорее умереть, чем скрыть
Поджо 67

истину в столь важном деле. И, придя к королю, он в присутствии


баронов и множества народа сказал ему:
— Синьор мой, с одной стороны, суровый и несправедливый
приговор, вынесенный неповинному францисканцу, с другой сто­
роны, желание не скрывать истину заставляют меня вмешаться
в это дело. И потому, если ваше величество пожелаете простить
настоящего убийцу магистра Диэго, я сейчас призову его сюда и
заставлю рассказать по правде, со всеми доказательствами и во
всех подробностях, как это на самом деле произошло.
Король, будучи милостивым государем и желая узнать истину,
не поскупился на просимое прощение. Получив его, мессер Роде-
рико в присутствии короля и всех окружающих рассказал точней­
шим образом с самого начала и до рокового и последнего часа жиз­
ни магистра все подробности, относящиеся к ухаживанию монаха
за его женой, а также обо всех письмах, посланиях и прочих про­
делках минорита. Король уже ранее выслушал показания монаха, и,
так как они, по его мнению, сходились с показаниями мессера Ро-
дерико, то, зная его за честного и превосходного рыцаря, он отка­
зался от дальнейших допросов и дал полную веру его словам; но,
раздумывая о подробностях этого запутанного и странного случая,
он и удивлялся и скорбел, а иногда и искренно смеялся. Однако,
чтобы воспрепятствовать исполнению несправедливого приговора
над невинным, король призвал настоятеля и вместе с ним также и
бедного монаха и рассказал им в присутствии баронов, прочих
дворян и представителей народа о том, как на самом деле все про­
изошло; на основании этих данных он приказал тотчас же освобо­
дить монаха, приговоренного к жестокой смертной казни. И когда
приказ был исполнен, то монах, доброе имя которого было теперь
восстановлено, вернулся домой в самом веселом настроении. Мессер
же Родерико, получив прощение, удостоился сверх того и самых
высоких похвал за свое поведение в этом деле. И, таким образом,
весть о случившемся, возбуждая немалую радость, была разнесена
быстрою молвою по всему Кастильскому королевству, а затем рас­
сказ об этом достиг и наших краев и был передан в кратких словах
тебе, могущественный король и господин наш; и я задумал, чтобы
изъявить покорность твоим повелениям, сделать этот рассказ до­
стойным вечной памяти.

Поджо
П о д ж о Б р а ч ч о л и н и (Poggio Bracciolini, 1380—1459) — итальян­
ский писатель-гуманист. Родился в городе Терранова в семье аптекаря. Юношей
пришел во Флоренцию, выдержав экзамен на нотариуса (1402 г.), поступил пис­
цом в канцелярию канцлера Коллуччо Салутати, видного гуманиста. Последний
ввел его в кружок гуманистов. В 1403 г. Поджо переехал в Рим, где в папской
канцелярии занял должность писца, а затем — апостолического секретаря.

5*
68 Итальянская литература

В Риме при папской курии и протекала основная деятельность Поджо. В 1453 г.


его избрали канцлером во Флоренции. Умер он в своем родном городке. Путе­
шествуя по Европе, Поджо открыл много неизвестных до того рукописей антич­
ных писателей (сочинения Плавта, Стация, Лукреция и др.). Помимо «Истории
Флоренции с 1350 по 1453», написал ряд гуманистических трактатов («О ску­
пости», «О знатности» — защита личных достоинств как истинного источника
благородства, «О несчастии государей» — нападки на монархический принцип
н пр.). В историю мировой литературы Поджо входит своей книгой «Фаце-
тии» («Liber facetiarum» — 1452 г.), написанной им на латинском языке. Это
собрание анекдотов, острых бытовых зарисовок, чаще всего комического содер­
жания (facetia означает «шутка, насмешка, острое слово»); в ряде фацетий от­
четливо звучат мотивы антиклерикальной сатиры. «Фацетий» Поджо — клас­
сический образец этого жанра, быстро распространившегося в европейской ли­
тературе эпохи Возрождения '.

ФАЦЕТИЙ

ЖАЛОБА, ПРИНЕСЕННАЯ ФАЧИНО КАНЕ ПО ПОВОДУ ГРАБЕЖА


Некто принес жалобу Фачино Кане а , который был человеком
чрезвычайно жестоким и в то же время одним из лучших полковод­
цев нашего времени, по поводу того, что один из солдат Фачино
отнял у него на улице плащ. Фачино, посмотрев на него и увидев,
что на нем надета очень хорошая куртка, спросил, был ли он в
момент грабежа в этой одежде. Тот отвечал утвердительно. «Иди
вон, — сказал Фачино, — тот, о ком ты говоришь, никак не может
быть моим солдатом. Ибо ни один из моих не оставил бы на тебе
такой хорошей куртки».

О СВЯЩЕННИКЕ. КОТОРЫЙ ПОХОРОНИЛ СОБАЧКУ


Был в Тоскане деревенский священник, очень богатый. Когда
у него умерла любимая собачка, он похоронил ее на кладбище. Об
этом услышал епископ и, покушаясь на деньги священника, вызвал
его к себе, чтобы наказать его, как если бы он совершил большое
преступление. Священник, который хорошо знал характер своего
епископа, отправился к нему, захватив с собою пятьдесят золотых
дукатов. Епископ, сурово упрекая его за то, что он похоронил со­
баку, приказал вести его в тюрьму. Но хитрый священник сказал
епископу: «Отец, если бы вы знали, какая умная была моя собач­
ка, вы бы не удивлялись, что она заслужила погребения среди лю­
дей. Ибо она обладала умом, более чем человеческим как при жиз­
ни, так и в момент смерти». — «Что это значит?» — спросил епис­
коп. «Под конец жизни, — сказал священник, — она составила
завещание и, зная вашу нужду, отказала вам согласно этому за-

а
Фачино /Сене —один иэ кондотьеров (вождей наемных дружин в Ита­
лии) XV в.
По джо 69

вещанию пятьдесят золотых дукатов. Я их привез с собою». Тогда


епископ, одобрив и завещание и погребение, принял деньги и от­
пустил священника.

О СВЯЩЕННИКЕ. КОТОРЫЙ ВО ВРЕМЯ ПРОПОВЕДИ


ОШИБСЯ В ЧИСЛАХ
А вот случай с другим священником. Он объяснял народу еван­
гелие и, рассказывая, как наш спаситель накормил пятью хлебами
пять тысяч человек, оговорился и сказал не «пять тысяч», а «пять­
сот». Его причетник тихо заметил ему, что он ошибся в числе и что
евангелие говорит о пяти тысячах. «Молчи, дурак, — зашипел на
него священник. — Хорошо будет, если они поверят и тому числу,
которое я сказал».
О РОСТОВЩИКЕ ИЗ ВИЧЕНЦЫ
В Виченце один ростовщик много раз просил некоего монаха,
пользовавшегося очень большим влиянием и постоянно произносив­
шего проповеди о нравах, выступить со всей силою против ростов­
щиков, чтобы заклеймить как можно красноречивее этот порок,
сильно распространенный в городе. Он повторял эту просьбу с та­
кой настойчивостью, что это уже становилось монаху в тягость.
Когда кто-то стал выражать свое удивление, что он так упорно на­
стаивает на осуждении того промысла, которым он сам существует,
и спросил, почему он так часто об этом напоминает, ростовщик
ответил: «В нашем городе много людей, которые дают деньги в
рост. Поэтому ко мне приходят немногие, и я ничего не зарабаты­
ваю. Если проповедь убедит других оставить занятие ростовщиче­
ством, заработки всех остальных попадут ко мне». Об этом монах
потом сам рассказывал смеясь.

О ЧЕЛОВЕКЕ. КОТОРЫЙ ИСКАЛ В РЕКЕ УТОНУВШУЮ ЖЕНУ


Другой человек, у которого жена утонула в реке, шел вверх по
течению в поисках трупа. Кто-то, удивленный, посоветовал ему
искать ее, следуя по течению. «Нет, — отвечал тот,— этим спосо­
бом я никогда ее не найду, ибо при жизни она была упряма и не­
уживчива и делала все наоборот, не так, как все люди. Поэтому
после смерти она непременно поплыла вверх по реке».

КАК БЫЛ ПОСРАМЛЕН ПРОПОВЕДНИК. ГРОМКО КРИЧАВШИЙ


Один монах, который часто проповедовал народу, имел, как все
глупые люди, привычку кричать очень громко, и одна из женщин,
бывших в церкви,плакала, слушая его крики, переходившие в рев.
70 Итальянская литература

Монах несколько раз заметил это и, думая, что женщина растро­


гана его словами, которые будят в ней любовь к богу и голос совес­
ти, призвал ее к себе и спросил, почему она плачет и не его ли слова
растрогали ее душу и заставили проливать эти благочестивые —
так он думал — слезы. Женщина отвечала, что ее действительно
очень трогают и больно сокрушают его громкий голос и его крики.
Она — вдова, и от мужа ей остался ослик, благодаря которому она
зарабатывала себе на пропитание. Этот ослик имел привычку час­
то, днем и ночью, реветь, совсем так, как монах. Теперь ослик око­
лел, она осталась без всякой поддержки в жизни. И когда она слу­
шает громкие восклицания проповедника, они ей кажутся похожими
на голос ее ослика; ослик приходит ей на память, и она невольно
бывает растрогана до слез. Так этот глупец, скорее крикун, чем
проповедник, ушел, увидев свою глупость посрамленной.

Буркъелло
Доменико Буркьелло (Burchiello, 1404—1449) — крупнейший
представитель итальянской комической поэзии XV в. Родился в семье бедного
плотника, был цирюльником во Флоренции, за свои смелые нападки на дикта­
туру Медичи поплатился изгнанием и тюремным заключением, умер в Риме.
В противовес поэтам ученой школы, тяготевшим к выспренной отвлеченной те­
матике, Буркьелло охотно трактует в своих стихотворениях о мелочах повсед­
невной жизни, а также горько подсмеивается над своими злоключениями (бед­
ность, болезни, тюрьма). Его сатирические и шуточные сонеты (как и другие
комические поэты, Буркьелло широко разрабатывает форму «хвостатого» соне­
та) написаны на особом жаргоне, состоящем из игры слов и забавных нелепиц—
манера получившая наименование «буркьелловской» (burchiellesca) и усвоен­
ная рядом итальянских поэтов X V в.

МУРАВЕЙ-ПУТЕШЕСТВЕННИК

Полз муравей, куда глаза глядели.


И вот набрел на череп лошадиный;
Не видя в нем щербинки ни единой,
Он думал: белый замок, в самом деле.

А дальше — больше: как кристалл, светлели


Палаты в нем по мерке муравьиной;
«На свете, — молвил, — этакой гостиной
И богачи бы, верно, захотели*.

Но скоро он осмотром утомился


И приуныл, от голода тоскуя:
Искал еды и, не найдя, смутился;
Буркъслло 71

«Чем помирать, уж лучше побегу я


В знакомый лес, откуда притащился», —
Сказал — и в путь, ног под собой не чуя.

Так вот что вам скажу я:


Прекрасен дом, где нет забот о пище;
Голодному утешно ли жилище?

STRAMBOTTO *
Братец, хочешь горькой доли, Ведь супруга виновата;
Так женись по доброй воле. Нет, тяжелая расплата
На земле в женатой доле.
С дельным я к тебе советом,
Хоть и знаю, что напрасно:
Братец, хочешь горькой доли,
Не женись, прошу об этом, —
Так женись по доброй воле.
Проживешь свой век прекрасно;
Это страшно и опасно,
Гибнут лучшие желанья; Прав я, прав, — ты убедился,
Нету большего страданья Каждый миг тебе порукой:
На земле — женатой доли. Кто женился, породнился
С горьким горем, с тяжкой
Братец, хочешь горькой доли, мукой.
Так женись по доброй воле. Сердца грезой не баюкай!
Братец, брось же, ради бога.
Бог зачем же так устроил? Рассуди, подумай строго,
Воля уж его такая, — Образумься поневоле.
Смех и песни успокоил
Он для всех достойных рая, Братец, хочешь горькой доли,
И, поверь, здесь мука злая Так женись по доброй воле.
Ждет блаженные созданья;
Нет тяжеле воздаянья Погляди, как был я гладок,
На земле — женатой доли. Важен, чист, красив собою,
Ныне ж слаб, и тощ, и гадок,
Братец, хочешь горькой доли, Ошарашенный судьбою, —
Так женись по доброй воле. Отчего? Живу с женою.
Это слово в полной силе:
Хочешь видеть, правда ль это? Не женили — уморили,
Вспомни праотца людского: Так всегда в женатой доле.
Не послушавшись запрета.
Ублажил врага мирского; Братец, хочешь горькой
Скушал плод, — ну что ж доли,
такого! Так женись по доброй воле.
а
Strambotto — популярная форма итальянской народной поэзии, состоя­
щая иа строф из 8 или 6 стихов.
72 Итальянская литература

Выжала жена все соки, В три погибели я скручен,


Каково мне — сам ты Так устал я, так измучен, —
знаешь; Хнычу, плачу поневоле.
Так д е л а мои жестоки!
Хоть себя и укрощаешь, — Братец, хочешь горькой доли,
Прямо смерти пожелаешь: Так женись по доброй воле.

Полициано
днджело П о л и ц и а н о (Angelo Poliziano, 1454—1494) — итальян­
ский поэт-гуманист. Родился в Монтепульчано в семье юриста. Окончил выс­
шую школу во Флоренции, где сблизился с Лоренцо Медичи. Рано обнаружил
А И т е р а т у р н ы е и научные способности. Блестящее знание античной литературы
помогло е м У стать профессором латинского и греческого красноречия во Фло­
рентийском университете. Опубликовал несколько работ на литературные и фи­
лологические темы (критические этюды о Гомере, Аристотеле, Вергилии и др.).
Будучи своего рода придворным поэтом Лоренцо Великолепного, Полициано
воспевает блеск дома Медичи и жизнь высокопоставленных слоев города. Ан­
тичность, перед которой он с энтузиазмом преклоняется, подсказывает ему сю­
жеты мотивы и формы. В 1480 г. он пишет по заказу кардинала Гонзага пьесу
«Сказание об Орфее» («La favolo di Orfeo»), начинающую собой историю гу­
манистической драмы в Италии. В пьесе он выступает как большой художник
слова, виртуоз стихотворной формы. Самое совершенное создание Полициано —
поэма* в октавах (неоконченная) «Стансы на турнир» («La Giostra»), в честь
турнира, устроенного в 1475 г. Джулиано Медичи (братом Лоренцо). Поли­
циано оставил также ряд превосходных лирических стихотворений.

Из «СКАЗАНИЯ ОБ ОРФЕЕ»

Пастух
возвещает Орфею о смерти Эвридики 1:
Жестокой вестью встречу я Орфея,
Что нимфа та прекрасная скончалась.
Она бежала прочь от Аристея а
И в миг, когда к потоку приближалась,
В пяту впилась ей жалом, не жалея,
Змея, которая в цветах скрывалась.
И сильно так и остро было жало,
Что сразу бег и жизнь ее прервало.

а Дристей — молодой пастух, преследующий Эвридику своей любовью.


Орфей
сокрушается о смерти Эвридики:
О, безутешная, заплачем, лира!
Иную песнь теперь нам петь приспело.
Кружитесь, небеса, вкруг оси мира,
Услыша нас, замолкни, Филомела Ч
О небо! О земля! Ужели сиро
В тоске влачить измученное тело?
Краса моя, о жизнь, о Эвридика,
Как жить мне, твоего не видя лика?
К воротам Тартара ° моя дорога:
Узнать, туда проникло ль сожаленье?
Судьбу смягчат ли у его порога
И слезные стихи и струн моленья?
Быть может, Смерть приклонит слух не строго.
Ведь пеньем я уже сдвигал каменья.
Олень и тигр, внимая мне, сближались,
И шли леса, и реки обращались.

Орфей
с пением подходит к Аду:
Увы! Увы! О, пожалейте в горе
Любовника, юдолей адских тени!
Вождя единого я знал в Аморе в
И он меня домчал до сих селений.
О Цербер, укроти свой гнев! Ты вскоре
Мои услышишь жалобы и пени,
И не один, услышав, надо мною
Заплачешь ты, — но с адскою толпою.
О Фурии, напрасно вы рычали,
Напрасно змеи корчились лихие.
Когда б вы знали все мои печали,
Вы разделили б жалобы глухие.
Несчастного задержите ль вначале,
Кому враги — и небо и стихии?
Иду просить я милости у Смерти.
Откройте двери. Страннику поверьте.

а
6
Филомела — соловей.
Тартар — подземное царство (точнее: одна из частей подземного царст­
ва), где властвует брат Зевса, третий сын Сатурна и Реи — Плутон; он похитил
дочь богини плодородия Деметры Прозерпину и сделал ее своей женой. В под­
земном царстве мертвых судят: Минос, Радамант и Эак. Вход в Тартар сторо­
жит трехголовый пес Цербер.
в
Амур.
74 Итальянская литература

Плутон
полный удивления, говорит так:
Откуда звук столь сладостного звона?
Кто Ад смутил кифарой а изощренной?
Вот: колесо недвижно Иксиона,
Сизиф сидит, на камень свой склоненный,
И к Танталу не льнут струи затона,
Белиды стали с урною бездонной 2,
Внимателен и Цербер трехголовый
И Фурии смягчили гнев суровый.

М и н ос
Ялу гону:
Тот, кто идет, противен воле Рока;
Не место здесь телам, не знавшим тленья.
Быть может, умысел тая глубоко,
Твоей он власти ищет низверженья.
Все, кто сюда, Плутон, входил до срока,
Как этот, в темные твои владенья,
Встречали наказанье роковое.
Будь осторожен. Он замыслил злое.

Орфей
коленопреклоненный, говорит Плутону так:
О всемогущий тех краев властитель,
Что лишены навек земного света,
Куда спускается вселенной житель
И все, что солнцем на земле согрето,
Сказать тоски причину разрешите ль?
Вослед Амору шла дорога эта.
Не цепью Цербера вязать железной,—
Я только шел вослед своей любезной.
Змея, рожденная между цветами,
Меня и милой и души лишила.
Я дни влачу, подавленный скорбями,
Сразить тоску моя не может сила.
Но коль любви прославленной меж вами
Воспоминанья время не затмило,
Коль древний жар еще в душе храните,
Мне Эвридику милую верните!
Пред вами вещи разнствуют в немногом,
* Кифара — струнный инструмент древних греков.
Полициано 75

И в ваш предел все смертные стекутся.


Все, что луна своим обходит рогом,
Предметы все во мрак ваш повлекутся.
Кто доле ходит по земным дорогам,
Кто менее, но все сюда сойдутся
В предел последний жизни быстротечной.
И нами впредь владычествуйте вечно.
Так, будет нимфа пусть моя меж вами,
Когда ей смерть сама пошлет природа.
Иль терпкий грозд под снежными листами
Обрежет серп жестокий садовода?
О, кто поля усеет семенами
И ждать не станет раннего их всхода?
С души моей тоски сложите бремя.
О, возвращенье будет лишь на время!
Во имя вод, которыми покрылось
Стигийское болото Ахеронта а ,
И хаоса, откуда все родилось,
И бурности звенящей Флегетонта,
И яблока, которым ты пленилась,
Как нашего лишилась горизонта! б
Коль мне откажешь ты, к земной отчизне
Я не вернусь, но здесь лишуся жизни.

Прозерпина
Плутону говорит так:
О сладостный супруг мой! Я не знала,
Что жалость проникает к сей равнине.
Но вот наш двор она завоевала,
Мое лишь ею сердце полно ныне.
Со страждущими вместе застонала
И Смерть сама о горестной кончине.
Изменят пусть суровые законы
Любовь и песнь и праведные стоны.
Плутон
Орфею отвечает и говорит так:
Тебе верну ее, но по условью
Вослед тебе выходит пусть из Ада.
А ты до выхода, горя любовью,

* Стикс, Ахеронт и Флегетонт (а также Коцит) — реки подземного цар­


ства.
6
Вступив в подземное царство, Прозерпина вкусила яблоко, тем самым
вакрыв себе возможность когда-либо вернуться на землю.
76 Итальянская литература

Не обращай на Эвридику взгляда.


Итак, Орфей, предайся хладнокровью,
Чтоб не исчезла вновь твоя награда.
Все ж счастлив я, что сладостная лира
Склонила скиптр отверженного мира.
Орфей
возвращается, уводит Эвридику с пением радостных стихов,
принадлежащих Овидию и приспособленных к случаю:
О, окружите виски мои, триумфальные лавры!
Я Эвридику обрел. Жизнь возвратилась ко мне.
Эта победа достойна великим венчаться триумфом.
Так совершись же, триумф, добытый стараньем
моим!
Эвридика
жалуется Орфею, что насильственно отнята у него:
Увы, чрезмерной страстью
Разлучены мы оба.
Я уношусь. Меня ты, чуждый счастью,

Орфей и звери. Иллюстрация к «Сказанию об Орфее» Полициано


(Флоренция, 1543 г.).
Полициано 77

Не узришь вновь до гроба.


К тебе я тщетно простираю руки.
Прости, Орфей, иду в обитель муки...

Орфей

следуя за Эвридикою, говорит так:


Увы! Иль Эвридики
Прекрасной нет со мной? О беспримерно
Враждующее небо! Рок жестокий!
О наша страсть, несчастная чрезмерно! —

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ В А К Х А Н О К
В ЧЕСТЬ В А К Х А

Все, о Вакх, вослед тебе!


Вакх, о Вакх, эвой, оэ!
Хочешь пить струи живительной?
Пить сюда, сюда иди!
Песнь запойте оглушительно!
Пить и петь мне впереди!
Есть вино тебе, гляди!
Только пить дай первой мне.
Все, о Вакх, вослед тебе!
Вот мой рог опять порожен.
Дай мне бочку, дай, сестра!
Вакхом смутный ум встревожен.
Вон кружится та гора.
В хоровод пора, пора!
Всем вертеться, нам и мне.
Всем, о Вакх, вослед тебе!
Я уже склоняюсь сонно.
Я пьяна иль всё пьяно?
Под ногой земля наклонна,
Если вам, — и мне вино!
Делать всем одно, одно.
Всем тянуть, и вам, и мне.
Всем, о Вакх, вослед тебе!
«Вакх, о Вакх!» — сильней кричите.
Правьте бег хмельной пяты!
В буйной пляске бубны мчите!
78 Итальянская литература

Пей и ты, и ты, и ты!


Все кричите: эу, оэ!
Все, о Вакх, вослед тебе!
Вакх, о Вакх! Эвой! Оэ!

Из поэмы «СТАНСЫ НА ТУРНИР*

ОПИСАНИЕ КИПРА

Киприда гору дивную лелеет,


Ту, что поутру зрит семь устьев Нила,
Едва лишь горизонт зарозовеет.
Там смертного нога не проходила.
Подняв чело, вершина зеленеет,
Под ней лужок на солнце млеет мило,
И меж цветов воздушные дыханья
Травинок тонких зыблят колыханья.

Увенчан край стеною золотою,


Кустистый дол под ней уходит в горы.
Где, скрытые весеннею листвою,
Поют любовь птиц сладостные хоры;
С прохладною, прозрачною водою
Двух ручейков там слышны разговоры:
Тот — сладкий ток, а этот — горький точит,
В них бог любви златые стрелы мочит.

Тот вечный сад, где ручейки и птицы,


Ни снег ни иней убелить не может;
Лихой зиме не перейти границы;
Кустов и трав там вихрь не потревожит;
Там годы не перевернут страницы, —
Одна Весна свои утехи множит:
Гуляет, тысячи цветов сплетая,
И в ветре прядь трепещет золотая.

Вдоль побережья братцы Купидона,


Которых там одних страшны прицелы,
Резвясь, крича, для нежного урона
На оселках оттачивают стрелы.
Блаженство с Кознью у морского лона
Колес кровавых ось ведут, умелы;
Надежда зыбкая с Желаньем тщетным
Дробят струю по камням самоцветным.
Полициано 79

Там нежный Страх с Утехой боязливой,


Гнев нежный с нежным Миром вместе ходят;
Всю грудь слезой Плач залил сиротливый;
Со смертной Бледностью там Пыл ревнивый,
И с Худобой, томясь, Тревога бродит;
Бдит Подозренье, где ни ступят ноги,
Веселье пляшет посреди дороги.

Там Наслажденье с Красотой резвится,


Прочь мчится Радость, Грусть сидит с ней розно;
Слепое Заблужденье прямо мчится;
Бьет по бедру рукою Ярость грозно;
Раскаянье несчастное крушится,
Заметив заблужденья слишком поздно;
Стоит Жестокость — ей в крови услада;
Повеситься Отчаяние радо.

Обман безмолвный, рядом Смех притворный


И Знаки, вестники сердец в полоне;
И с нежным выраженьем Взгляд упорный,
Что ставит сеть, за Юностью в погоне;
И Жалоба, соседка Муки черной,
Сидит, лицо оперши о ладони;
Туда, сюда, все позабыв законы,
Летает Вольность, — там ей нет препоны.

Вот каковы твоих сынов дружины,


Прекрасная Венера, мать крылатых.
Зефир росой купает луговины,
Они искрятся в зыбких ароматах;
Куда ни полетит, цветут долины,—
Фиалки, розы, лилии пестрят их,
Трава своей изумлена красою,
Багряной, белой, блеклой, голубою.
Девчоночка-фиалка в робкой дрожи
Склонила взор, стыдлива и сурова.
Но радостней, улыбчивей, пригожей
Грудь солнцу роза приоткрыть готова:
Та кроется еще в зеленом ложе,
Та глянула лукаво из покрова,
Та, не остыв от сладостного пыла,
Упала ниц, красами луг покрыла.
80 Итальянская литература

БАЛЛАДА
Раз утром, девушки, я шла, гуляя,
Зеленым садом, в середине мая.
Фиалок, лилий много на поляне
Цвело, да и других цветов немало,
Лазурных, бледных, снежных и багряных.
Я, руку протянув, срывать их стала,
Для золотых волос убор сплетала —
Прядь вольную сдержать, венком венчая.
Раз утром, девушки, я шла, гуляя,
Зеленым садом, в середине мая.
Уже успела много их нарвать я,
Но увидала разных роз собранье
И побежала к ним — наполнить платье.
Так сладко было их благоуханье,
Что сердце вдруг встревожило желанье,
Страсть нежная и радость неземная.
Раз утром, девушки, я шла, гуляя,
Зеленым садом, в середине мая.
Разобрала их все, поодиночке, —
Не скажешь словом, как прекрасны были.
Те вылупились только что из почки,
Те блекли, те цветы едва раскрыли.
Амур сказал: срывай их в полной силе,
Пока еще не сникли, увядая.
Раз утром, девушки, я шла, гуляя,
Зеленым садом, в середине мая.
Едва лишь роза лепестки раскроет,
Пока она прекрасна и приятна,
Ее ввивать нам в плетеницы стоит,—
Не то краса исчезнет безвозвратно.
Так, девушки: доколе ароматна,
Прекрасную срывайте розу мая.
Раз утром, девушки, я шла, гуляя,
Зеленым садом, в середине мая.
Лоренцо Медичи
Л о р е н ц о М е д и ч и (Lorenzo di Medici, 1448—1492), прозванный
Великолепным,— итальянский государственный деятель и поэт, глава банкир­
ского дома Медичи, некоронованный государь Флоренции. Он сделал Флорен­
цию средоточием поэтов, художников и ученых, поддерживал тесную дружбу
с рядом видных писателей-гуманистов. В качестве поэта он испробовал свои
силы в самых разнообразных формах и жанрах. Он отстаивал права итальян­
ского языка, использовал в своей поэзии наряду с античными и народные мо­
тивы. К числу лучших его произведений принадлежат «Карнавальные песни»
(«Canti carnascialeschi»), написанные с высоким поэтическим мастерством. Эти
песни распевались во время карнавальных шествий, которым так покровитель­
ствовал Лоренцо Медичи. Особенно знаменита карнавальная песнь «Триумф
Вакха и Ариадны» («Trionfo di Bacco e d'Arianna»), приводимая нами в пере­
воде В. Я. Брюсова (перевод сделан в 1920 г.).

ТРИУМФ ВАКХА И АРИАДНЫ

КАРНАВАЛЬНАЯ ПЕСНЬ
Юность, юность, ты чудесна, Что любовь их ждет украдкой
Хоть проходишь быстро путь. Под листвой дубов густых.
Счастья хочешь, — счастлив Уловляй миг жизни краткой —
будь Всем на праздник верный путь.
Нынче, завтра — неизвестно. Счастья хочешь, — счастлив
будь
Вакх с прекрасной Ариадной Нынче, завтра — неизвестно.
Сходят радостно вдвоем.
Так как время мчится жадно, За ослом и за Силеном
Мы лишь этот миг поем. Пьяный вот бредет старик,
Нимфам с фавнами отрадно В долгой жизни к вечным
Совершать за Вакхом путь. сменам
Счастья хочешь, — счастлив Лет бессчетных он привык,
будь Но с усердьем неизменным
Нынче, завтра — неизвестно. К страсти проторяет путь.
Счастья хочешь, — счастлив
Сонмы вольных козлоногих будь
Мчат веселых сатиресс Нынче, завтра — неизвестно.
К мураве холмов отлогих,
В глубь пещер и в темный лес. Вот с лицом своим сердитым
Что им до укоров строгих. И старуха вслед бредет,
Горы, дебри — всюду путь. Озирая с гневом скрытым
Счастья хочешь, — счастлив Весь беспечный хоровод.
будь Человек не будет сытым,
Нынче, завтра — неизвестно. Хоть прошел он длинный путь.
Счастья хочешь, — счастлив
Этим нимфам также сладко, будь
Что так пылко ищут их, Нынче, завтра — неизвестно.

6. Зак. АШ
82 Итальянская литература

День сегодняшний дороже Все мы здесь в желанье ласки


Всех других грядущих дней. Славим Вакха и Любовь,
Юность — нынче, старость— Славим песни, славим пляски!
тоже! Пусть бежит по жилам кровь.
Девы, юноши, смелей Пусть живем мы в вечной
Жгите жизнь на каждом сказке,
ложе! В этом нашей жизни суть,
Путь к унынью — ложный Счастья хочешь, — счастлив
путь. будь
Счастья хочешь, — счастлив Нынче, завтра — неизвестно.
будь Юность, юность, ты чудесна,
Нынче, завтра — неизвестно. Хоть проходишь быстро путь!

К ФИАЛКЕ

Прекрасная фиалка, рождена ты


Там, где давно мое пристрастье живо.
Ток грустных и прекрасных слез ревниво
Тебя кропил, его росу пила ты.

В блаженной той земле желанья святы,


Где ждал прекрасный кустик молчаливо.
Рукой прекрасной сорвана, — счастливой
Моей руке — прекрасный дар — дана ты.

Боюсь, умчишься в некое мгновенье


К прекрасной той руке: тебя держу я
На голой груди, хоть сжимать и жалко.

На голой груди, ибо скорбь и мленье


В груди, а сердце прочь ушло тоскуя —
Жить там, откуда ты пришла, фиалка.

Аквилано
С е р а ф и н о А к в и л а н о (Serafino Aquilano, 1466—1500) — видный
представитель галантной лирики конца XV в., развившейся в Неаполе, а затем
получившей значительное распространение и в других культурных центрах
Италии. Характерными чертами этого поэтического направления является его
большая вычурность и манерность, во многом предвосхищающая аффектирован­
ный стиль маринизма (XVII в.). Опираясь на прециозные элементы лирики
Петрарки, поэты стремятся поразить читателя изысканностью образов, галант­
ной игрою ума, блеском антитез, гипербол и материализованных метафор (огонь
любви воспламеняет одежды на теле; слезы влюбленного вздувают реку, а его
вздохи заставляют лодку лететь, как перышко; белизна дамы настолько пре-
Аквилано 83

восходит белизну снега, что он даже перестает падать, и т. п.). Главными пред­
ставителями втого направления были: Бенедетто Каритео (около 1468—1514),
Антонио Тебальдео (|456—1537) и Серафино Аквилано, доведший стиль га­
лантной лирики до особой изощренности. В то же время ряд стихотворений Ак­
вилано приближается к простоте и грации народной поэзии. В начале XVI в.
модное направление встретило решительный отпор со стороны Пьетро Бембо,
ревностного почитателя Петрарки и создателя итальянской классической поэ­
тики.

СОНЕТ В ДИАЛОГЕ О ПРИРОДЕ ЛЮБВИ

Амур, когда родился ты? — С землею


Зеленою, расцветшей в красках милых.
Кем создан? — Пылом, мощным не для хилых,
Что сладострастьем сжаты, как тюрьмою.

Кто на меня подъял тебя войною? —


Надежды жар и холод страха в жилах. —
Где жил? — В сердцах нежнейших, — но сразил их,
Поверг на землю под моей пятою.

И кем ты вскормлен? — Юностью живою


И окруженной верными рабами:
Изяществом, тщеславьем, красотою.

А чем ты жив? — Прекрасными глазами. —


Сильна ли смерть иль старость над тобою? —
Нет! В миге вновь рождаюсь — дни за днями.
РЫЦАРСКАЯ ПОЭМА
ИТАЛЬЯНСКОГО
5 0 3 Р О Ж Д ЕНИЯ

Пульни
Луиджи Пульчи (Luigi Pulci, 1432—1484) — итальянский поэт.
Родился во Флоренции, был приближенным Лоренцо Медичи, выполнял его
дипломатические поручения в различных городах Италии. Как поэт Пульчи
во многом близок народной поэзии, формы и мотивы которой он культивировал
с большим искусством. Подобно Буркьелло, он тяготел к буфонному реализму,
его плебейски-сочный грубоватый юмор во многом предвосхищает манеру
Ф. Рабле, на которого Пульчи оказал несомненное влияние. Сюжет своего круп­
нейшего создания — поэмы в 28 песнях «Большой Моргант» («Morgante Mag-
giore», 1482—1483 гг.), Пульчи в значительной мере заимствовал из произведе­
ний итальянских уличных сказителей, так называемых кантасториев, развлекав­
ших народ рассказами о подвигах героев каролингского эпоса и романов артурова
цикла. Вслед за народными певцами Пульчи повествует о вражде между ро­
дом Кьяромонте, к которому принадлежит Орландо (Роланд) и его двоюродный
брат Ринальдо, и родом Маганца, представителем которого выступает презрен­
ный предатель Гано (Ганелон). Поэма завершается описанием Ронсевальской
битвы и мести Карла за гибель Роланда. Наряду с образами традиционных
эпических героев, в характеристику которых подчас внесены буффонно-юмористи-
ческие черты (император Карл рисуется глуповатым стариком, Ринальдо —
болтуном и кутилой и пр.), Пульчи выводит комические фигуры преданного
Роланду добродушного великана Морганта и его неразлучного спутника Мар-
гутта, плута, развратника, обжоры и богохульника, на совести которого лежат
все семь смертных грехов. С этими фигурами и связан преимущественно буфон-
ный элемент поэмы, который, впрочем, неизменно проявляется и в самой ху­
дожественной манере Пульчи, склонного к гротескной гиперболизации изобра­
жаемых событий или к разрушению иллюзии читателя путем введения в серьез­
ное повествование неожиданной насмешки, задорной шутки. Нагнетение буфон-
ного элемента в поэме связано как с ироническим отношением Пульчи к фео­
дально-католическим ценностям, так и с тем радостным жизнелюбием, которое
у Пульчи, как и у Рабле, выступает в формах веселой народной буффонады.

Из «БОЛЬШОГО МОРГАНТА»
[Рождество. Император Карл со своими паладинами находится в Париже.
Из зависти к высокому положению Роланда, Гано чернит его в глазах импера­
тора. Лишенный возможности отомстить клеветнику, Роланд в гневе покидает
двор и отправляется в страну неверных. На границе он встречает трех велика­
нов, напавших на монастырь, двух из них он убивает, а третьего — Морганта —
Рыцарская поэма итальянского Возрождения 85

обращает в христианство и делает своим боевым спутником, после того как


Моргант облачается в шлем, панцирь и берет в руки язык от колокола, заменя­
ющий ему палицу. В то время как названные герои ведут жизнь, исполненную
всевозможными приключениями, Ринальдо в сопровождении двух витязей от­
правляется на поиски Роланда, сам переживает ряд приключений, но, наконец,
вместе с Роландом возвращается во Францию, где они освобождают императо­
ра Карла от нашествия неверных, которых изменнически призвал в страну Гано.
Тем не менее последний не оставляет своих низких происков, направленных
против Роланда, и доблестный паладин вновь решает покинуть Францию и
устремляется на Восток. Ринальдо подвергается изгнанию, но вскоре свергает
Карла и завладевает его троном. Когда же до него доходит весть о пленении
Роланда на Востоке, он возвращает трон Карлу и спешит на выручку героя.
Освобожденный Роланд становится властителем Вавилона, однако вскоре воз­
вращается на родину. Тем временем на выручку Роланда спешит также Мор­
гант, отделившийся было от Роланда. На пути он встречает полу великана Мар-
гутта, который задорно повествует ему о всех своих неисчислимых пороках.
Моргант делает его своим спутником. Однажды вечером прибывают они в
таверну, где пожирают к ужасу хозяина огромное количество всякой снеди
(см. приводимый отрывок «Моргант и Маргутт в таверне»). Ночью Маргутт
забирает в доме все, что там находит, нагружает добро на хозяйского верблю­
да и, запалив таверну, отправляется с Моргантом в путь-дорогу. Но дружба
великанов продолжается недолго. Однажды Маргутт, проснувшись после хоро­
шей выпивки, увидел, как обезьяна надевала его сапоги, и это зрелище до такой
степени распотешило его, что он не выдержал и от смеха лопнул. Вскоре н Мор­
гант расстался с жизнью от укуса в пятку маленького рака. Тем временем Гано
продолжал строить козни. Он уговорил сарацинского короля Марсилия напасть
на христианское войско, стоявшее под предводительством Роланда в Ронсеваль-
ском ущелье. Об этом узнает, однако, брат Ринальдо, опытный в делах чаро­
действа. С помощью двух дьяволов — Астарота и Фарфарелло — он переносит
Ринальдо и витязя Ричардетто в Ронсевальское ущелье. По пути дьявол Аста-
рот беседует с рыцарями на богословские и географические темы, красноречиво
защищая догматы христианской веры, в чем явственно проявляется насмешли­
вое отношение Пульчи к католицизму. После ряда забавных похождений рыца­
ри прибывают в назначенное место, где они неохотно расстаются с любезными
дьяволами, с которыми они так приятно провели время. Битва в самом разгаре,
и ничто уже не может спасти Роланда (см. приводимый отрывок «Роланд в
Ронсевальском ущелье»). Но Ринальдо и Карл жестоко мстят за гибель ге­
роя. Архиепископ Турпин собственноручно вешает в Сарагоссе короля Марси­
лия, Гано пытают и четвертуют в Париже. Завершается поэма смертью Карла.]

МОРГАНТ И МАРГУТТ В Т А В Е Р Н Е

«...Другой еды запросишь поневоле:


Мы к доброму столу привыкли, дядя!
Не видишь, ростом он каков, тем боле?
Червя не заморишь, с крупинкой сладя».
Хозяин им: «Дать желудей вам, что ли?
Чего я вам добуду, на ночь глядя?»
И начал изъясняться горделиво,
Так, что Моргант сидел нетерпеливо.

Он колокольным языком ударил


Его разок-другой. Тот в крик, — не шутка!
86 Итальянская литература

Маргутт же молвил: «Надо, чтоб обшарил


Я сам весь этот дом, — одна минутка...
Ты нам, хозяин, буйвола б поджарил,
Во двор, я вижу, входит он. А ну-тка,
Раздуй очаг; едва моргнем, ты слушай.
Ну, угощай нас буйволовьей тушей».

Тот в страхе вздул огонь, боясь ответа.


Маргутт схватил одну из перекладин.
Хозяин заворчал. Маргутт на это:
«А вижу я, ты до побоев жаден.
Что ж класть п огонь для этого предмета?
Не ручку ж от лопаты? — то-то складен!
Позволь уж мне распорядиться пиром».
На этом буйвол был изжарен с миром.

Не думайте, что зверя свежевали:


Он брюхо лишь вспорол у туши дюжей.
Как будто в доме все его уж знали, —
Приказывал, кричал, серчал к тому же.
Вот доску длинную нашел он в зале
И приспособил вмиг ее снаружи.
Стол мясом загрузил, вином и хлебом:
Моргант ведь помещался лишь под небом.

Был буйвол съеден весь на этом пире,


Вин выпита немалая толика.
Исчез весь хлеб — четверика четыре.
Маргутт позвал хозяина: «Скажи-ка,
Подумал ты о фруктах и о сыре?
Ведь это скушать — дело не велико,
Все волоки, что спрятано по дырам!» —
Послушайте ж, как было дело с сыром.

Хозяин отыскал круг сыра где-то,


Примерно, форму шестифунтовую;
Да яблок вынес, благо было лето,
Корзиночку, и то полупустую.
Маргутт, как только оглядел все это.
Сказал: «Видали бестию такую?
Язык взять колокольный вновь придется,
Коль иначе обеда не найдется.

Пить по глоточкам при его ли росте?


Пока я возвращусь, ты без обману
Кати нам бочки, раз пришли мы в гости, —
Рыцарская поэма итальянского Возрождения 87

Чтобы вина достало великану,


Иль он тебе пересчитает кости.
Я как мышонок всюду шарить стану,
И если что найду про нашу долю,
Увидишь, принесу ль припасов вволю!»

Тут начал рыскать по дому повсюду


Маргутт, все сундуки в дому калечит;
Бьет и ломает утварь всю, посуду, —
Что ни разыщет, то и изувечит;
Последнюю кастрюлю валит в груду;
И сыр, и фрукты, все наружу мечет.
Морганту приволок мешок громадный.
Вновь исчезает все в гортани жадной.

Хозяин, слуги — все дрожат до пота,


Хоть и усердствуют служить прилично.
Хозяин тут подумал: не охота
Молодчиков таких кормить вторично.
Заплатят нам, когда дойдет до счета,

Моргант и Маргутт за едой


(по флорентийскому изданию 1500 г.).
88 Итальянская литература

Своим пестом, — бери деньгой наличной.


А съели столько, что за месяц времени
Не проглотить и целому бы племени.
Моргант, когда наелись и помногу,
Хозяину сказал: «Пойди проспаться!
А завтра, как обычно, в путь-дорогу
Отправимся, — так надо сосчитаться.
Не обочтем тебя, оставь тревогу,
Сумеем все довольными остаться».
Хозяин же возьми да и ответь им,
Что эту ночь сочтет — тысячелетьем.

РОЛАНД В РОНСЕВАЛЬСКОМ УЩЕЛЬЕ

...С Роландом таковой урон случился,


Что шлем держать не мог он головою, —
Столь много он за день тот потрудился.
Меж тем как он томился жаждой злою,
Припомнилось ему, что раз напился
Он из ключа здесь где-то, под горою.
И вскоре ключ знакомый отыскался:
Один там отдыхал он и плескался.
Конь Вельянтин, — лишь тот сойти изволил,
Стал на колени и пред ним пал мертвый.
Как бы моля, чтоб тот его уволил,
Промолвил: «Я тебя довел до порта».
Граф руки протянул и друга полил
Водою, чтобы сил набрал простертый, —
Но так как верный конь был без движенья,
Стал сетовать в великом сокрушенье.
«О Вельянтин, мне послужил ты много!
О Вельянтин, где вся твоя отвага?
О Вельянтин, славна твоя дорога!
О Вельянтин, теперь не ступим шага!
О Вельянтин, растет моя тревога!
О Вельянтин, не ждешь узды, бедняга!
О Вельянтин, — коль я тебя обидел,
Прости меня ты в час, как смерть увидел».
Со слов Турпина а — есть чему дивиться! —
Как только попросил Роланд прощенья,
8
Турпин — мнимый автор «Песни о Роланде».
Рыцарская поэма итальянского Возрождения 89

Конь будто бы чуть приоткрыл ресницы


И рыцарю кивнул в знак отпущенья.
Роланд хотел коснуться уэденицы,
Надеялся: то жизни возвращенье.
Так, — что Пирам и Фисба а , — у потока
Там граф и конь виднелись одиноко.
Когда Роланд ждать перестал ответа,
Он обернулся и взглянул на поле.
Не увидал Ринальда с Ричардетто
И мертвым ужаснулся против воли.
Кровь лужами покрыла поле это,
А Рончисваль б — мрачнее нет юдоли,
Подумал он: вся от нее невзгода, —
Увидев столько павшего народа.

Сказал: «О terque quaterque beati B ,—


Того троянца памятное слово.
Несчастные все те, кто жив некстати,
Как я вот жив до часа рокового!
Пусть труп лежит среди побитой рати, —
Дух удостоен царствия Христова.
Счастливец Оливьер, вы живы ныне!
О, все молитесь о моей кончине.

Теперь Морглейсаг звон услышат ближе,


Теперь всей Франции быть в платье черном,
Теперь начнется стон и плач в Париже,
Теперь жене моей быть в духе скорбном,
Теперь упасть сен-Дионису ниже,
Теперь погибнуть христианства зернам,
Теперь держава Карла сокрушится,
Теперь граф Ганелон возвеселится».

Есть быль: Роланд на камень замахнулся,


Ударил Дурлинданою прекрасной,
Но меч не преломлялся и не гнулся, —
Со всею силой граф разил напрасно.
И некой щелью камень распахнулся.

а
Пирам и Фисба — несчастные любовники в «Метаморфозах» Овидия
(кн. 6IV).
в
Ронсеваль.
г
О трижды, четырежды блаженные!
Морглейс — меч изменника Гано (Ганелона).
90 Итальянская литература

Паломники Галисии всечасно


Сюда приходят с вестью нарочитой,
Что зрели камень тот, мечом разбитый.

И говорит Роланд: «О Дурлиндана,


Когда бы ранее тебя узнал я,
Не в час кончины, о моя охрана, —
Всем миром бы тогда пренебрегал я,
Час роковой не встретил бы так рано.
Но я, когда все подвиги свершал я,
Не зная доблести, в тебе таимой,
Щадил тебя, о меч мой досточтимый!»

Теперь идут печалящие строки:


Как стал Роланд на землю, на колени,
Слезой обильной омочились щеки.
Просил он у Турпина а отпущенья;
Благочестиво на духу пороки
Свои припоминал и согрешенья,
Все вины — покаянью предавался
И в трех деяньях грешных сознавался...

Боярдо
М а т т е о Б о я р д о , граф Скандиано (Matteo Maria Bojardo, 1441—
1494) — поэт, жил при феррарском дворе, занимал высокие гражданские, во­
енные и придворные должности в герцогстве. Писал латинские эклоги, италь­
янские канцоны и сонеты, в которых подражал Петрарке, испробовал свои силы
в комедиографии, переводил античных писателей. Его главное произведение —
неоконченная рыцарская поэма в трех книгах «Влюбленный Роланд» («Orlando
Innamorato», 1487 г.), вызывавшая восхищение современников. Заимствуя фабу­
лу своей поэмы из французского каролингского эпоса, Боярдо вместе с тем обра­
батывает ее в духе куртуазных романов, преображая суровых героев chansons
de geste в галантных рыцарей, во имя прекрасной дамы готовых на любые под­
виги и приключения. Отныне влюблен и Роланд. Его пленила прекрасная Анд-
желика, дочь Галафрона, короля Катая. Ради нее он отправляется на Восток,
где сражается с царем Татарии Агриканом, ведущим войну с отцом Анджели-
ки. Роланд убивает Агрикана и освобождает столицу Катая Альбракку от оса­
ды (см. приводимый отрывок «Поединок Роланда с Агриканом»). Однако все
усилия Роланда тщетны. Жестокосердая красавица не любит его, ей мил двою­
родный брат Роланда — Ринальдо, но испив нечаянно из волшебного источника
Ненависти, протекающего по Арденнскому лесу, она пропитывается ненавистью
к рыцарю, которого только что так обожала. Как и в романах бретонского цик­
ла, в поэме Боярдо одно приключение громоздится на другое, сюжетные линии

а
Турпин — архиепископ.
Боярдо 91

прихотливо переплетаются, автор широко использует пестрый реквизит курту­


азной фантастики (феи, великаны, волшебники, драконы, зачарованные кони,
заколдованное оружие и т. п.), с мягкой иронией повествует он об удивитель­
ных и занятных похождениях своих героев, живущих по воле поэта в «блестя­
щем и эфемерном мире любви и учтивости» (Гаспари), куда нет доступа пле­
бейской буффонаде Пульчи, где все изыскано и аристократично.

Из «ВЛЮБЛЕННОГО РОЛАНДА»

ПОЕДИНОК РОЛАНДА С АГРИКАНОМ

«Прошу тебя, как человека честиа,


Скажи, — я жду правдивого ответа:
Ты ль тот Роланд, которого без лести
Высоко чтут во всех пределах света?
Как ты пришел? зачем ты в этом месте?
Влюблен ли так же, как в былые лета?
Ведь рыцарь без любовного порыва
Лишь с виду жив, но сердце в нем не живо».

Ответил граф: «Я тот Роланд, которым


Убит Альмонт с Трояном, — было дело.
Всем пренебречь я вынужден Амором,—
Он вел меня до чуждого предела.
Раз занялись мы длинным разговором,
Узнай об этом сердце, — что всецело
Им ныне дочь владеет Галафрона,
Живущего в Альбракке без урона.

С ее отцом воюешь, хочешь кровью


Залить поля и сокрушить бойницы.
А я сюда был приведен любовью,
Единственно во славу той девицы.
По верности, по чести и условью
Я много раз касался узденицы.
Чтоб путь завоевать к прекрасной даме,
Я бьюсь, — иными не пленен мечтами».

Лишь Агрикан из речи убедился,


Что то — Роланд, в Анджёлику влюбленный,
В лице превыше меры изменился, —

а
Говорит Агрикан, царь Татарии, влюбленный в Анджёлику, обращаясь
к Роланду, в котором он предчувствует своего грозного соперника.
92 Итальянская литература

Но скрыл волненье, ночью защищенный.


Душой, умом и сердцем распалился,
Стонал и плакал, как умалишенный,—
Удары сердца так в груди стучали,
Что чуть не умер он в своей печали.

Потом сказал Роланду: «Сам с собою


Поразмышляй, — едва лишь солнце глянет,
Мы выйдем в поле и приступим к бою,
И кто-нибудь из нас уже не встанет.
Так обращаюсь с просьбою одною:
Чтоб раньше, нежель этот суд настанет,
Желанную души своей царицу
Ты бы отверг и отдал мне девицу.

Не потерплю я, жизнь доколе длится,


Чтобы другой любил тот лик прелестный.
На утре дня один из нас лишится
Души своей и дамы в битве честной.
Никто, — один ручей, что здесь струится, —
Об этом будет знать, — да лес окрестный:
Что ты отверг ее в таком-то месте,
В какой-то срок, — не долог он, по чести».

Роланд ответил: «Не сдержать обета


Мне не случалось, если обещаю.
Но если я пообещаю это,
Хоть клятвенно,— не выполню, я знаю.
Глаза свои скорей лишу я света,
Сам собственное тело искромсаю,—
Без сердца и души мне легче влечься,
Чем от любви к Анджёлике отречься».

Царь Агрикан, пылавший свыше мочи,


Не потерпел такого возраженья,
И хоть была лишь середина ночи,
Сел на Баярда и в вооруженье,
Уверенно и гордо вскинув очи,
Вскричал и графа вызвал на сраженье,
Сказав: «Ты, рыцарь, о желанной даме
Теперь забудь иль ратоборствуй с нами».

Уже и граф схватил арчак рукою,


Лишь только царь задвигался, ревнуя;
Быть преданным языческой душою
Боярдо 93

Боялся он, и на коне гарцуя,


Отважной речью отвечал такою:
«Ее никак отвергнуть не могу я,—
И если б мог, все ж не отверг бы милой,—
А ты ее получишь — за могилой».

Как в море вихрь вдруг зашумит жестоко,—


Два рыцаря напали друг на друга,
На травяном лугу, в ночи глубокой;
Пришпорили коней, зажали туго,
Врага при свете лунном ищет око,
Безжалостны удары архалуга,
Затем, что каждый — доблестный боец...
Но замолкаю: песни здесь конец.
(Книга I, песнь 18.)
\^ёк, ik dk 4k A dk ii ёк ik mik tfa dk ik mik, J L tdk ^ Jl it Л И

iSS>
ШЕСТНАДЦАТЫЙ ВЕК

GCnJ®

Ариосто
Лодовнко Ариосто (Lodovico Ariosto, 1 4 7 4 — 1 5 3 3 ) — великий
итальянский поэт. По воле отца (коменданта крепости в Реджо) посвятил себя
изучению права, но вскоре оставил юриспруденцию и занялся литературой. Ра­
но обнаружил .творческие способности: писал стихотворения на итальянском и
латинском языках, комедии. В 1503 г. поступил на службу к кардиналу Иппо­
литу д'Эсте, после смерти кардинала (1520 г.) перешел на службу феррарско­
го герцога Альфонса. В 1522 г. был назначен губернатором Гарфаньяны, а в
1524 г.— директором феррарского театра. В Ферраре (с которой Ариосто был
тесно связан всю жизнь) он провел остаток своих дней в довольстве и спокой­
ствии, в маленьком домике, окруженном садом. Главное создание Ариосто —
поэма в октавах «Неистовый Роланд»
(«Orlando furioso», 46 песен), над
которой он работал в продолжение
25 лет (1507—1532 гг.), одно из
наиболее красочных явлений литера­
туры высокого итальянского Ренес­
санса. В поэме прихотливо переплета­
ются мотивы, почерпнутые из сред­
невекового эпоса (каролингский
цикл), куртуазного романа, античных
поэтов (Вергилий, Овидий) и произ­
ведений писателей-новеллистов. По­
путно (в образах Руджиеро и Брада-
манты) прославляется величие дома
д'Эсте. Служа как бы непосредствен­
ным продолжением рыцарской поэмы
феррарского аристократа Боярдо
(1441—1494 гг.) «Влюбленный Ро­
ланд» (в которой повествуется о люб­
ви Роланда к прекрасной Анджели­
не), поэма Ариосто по своим художе­
ственным достоинствам неизмеримо
превосходит произведение Боярдо.
Помимо «Неистового Роланда», Ари­
осто оставил еще ряд стихотворений»
7 сатир в духе Горация и несколько
«ученых комедий» в манере Плавта и
Ариосто Теренция, сыгравших очень большую
(с гравюры по рисунку Тициана). роль в истории итальянской гумани-
Ариосто 95

стической драмы. Ариосто явился родоначальником итальянской комедии нра­


вов и оказал значительное влияние на комедиографов XVI в. Перевод
А. С. Пушкина, включенный в хрестоматию, при всех своих художественных
достоинствах, не является точным переводом, а скорее вольным пересказом
поэмы Ариосто (отсутствие октав и пр.).

Из «НЕИСТОВОГО РОЛАНДА»
В центре поэмы Ариосто (представляющей собой сплетение ряда сюжетных
линий, восходящих к неоконченной поэме Боярдо «Влюбленный Роланд») стоит
эпизод, дающий произведению его заглавие, — безумие Роланда (итал. Орлан­
до, ср. перевод Пушкина). Боярдо изобразил знаменитого паладина влюблен­
ным в катайскую принцессу Анджелику; Ариосто рисует роковые последствия
этой любви.
«Анджелика, чарующая красота которой вызвала соперничество Ринальдо
и Роланда, ускользнула из-под стражи мудрого герцога Немона, на попечение
которого оставил ее Карл Великий; она идет по свету, продолжая обманывать
своими хитростями рыцарей, которые ее преследуют, оспаривают друг у друга
и иногда спасают от величайших опасностей. Тем не менее однажды она в свою
очередь попадает в сети любви: один сарацинский воин, смертельно раненный,
которого она находит на своем пути, заинтересовал ее своей молодостью, героиз­
мом и красотой; она заботится о нем, выхаживает его; но в то же время гордая
вероломная кокетка побеждена сама. В скромном жилище пастуха, где Медоро
вернулся к жизни и где Анджелика сдалась любви, совершилось соединение
влюбленных, и в соседней долине кора всех деревьев, поверхность всех скал
свидетельствуют о их взаимной нежности пламенными надписями, в которых
переплетаются имена Анджелики и Медоро. Роланд, со своей стороны неус­
танно преследующий неуловимую красавицу, приходит в эти края, когда влюб­
ленная пара уже улетела оттуда. Его глаза повсюду видят неопровержимые
доказательства любви, соединившей мятежницу с неизвестным воином. Это вы­
ше его сил; от удивления, печали, бешенства и ненависти он теряет рассудок;
разоряет долину, сокрушает скалы, валит деревья, бывшие свидетелями его
несчастья; по мере возрастания его безумия силы его удесятеряются; он бро­
сает оружие, рвет на себе одежду и поднимается, все еще страшный и величе­
ственный в своей наготе, наподобие сорвавшегося с цепи зверя, все сокрушая
на своем пути, грабя города и деревни, убивая всех, кто ему сопротивляется.
Так он проходит Францию, идет вдоль берегов Испании и, переправившись
вплавь через Гибралтарский пролив, выходит в Африку, отвратительный и
жалкий.
Около этого центрального эпизода, десятки раз прерываемого и опять во­
зобновляемого, вырастает целый лес эпизодов второстепенных, закрывающих и
заглушающих эпизод центральный. Из них выдается особенно один, который
поэт обработал с заметным удовольствием: это любовь, уже намеченная Боярдо
в конце поэмы, между молодым сарацинским героем Руджиеро и воинственной
девой Брадамантой, сестрой Ринальдо. От их сочетания должна произойти фа­
милия д'Эсте, и этим объясняется обстоятельность, с которой развивается этот
эпизод, особенно в последних песнях. Увлеченный во Францию завоевателями-
сарацинами, Руджиеро, за которым ревниво следит волшебник Атлант, стара­
ющийся отнять у него предназначенную ему судьбу, сначала заключен в закол­
дованный замок. При помощи волшебницы Мелиссы Брадаманта его освобож­
дает, но Руджиеро улетает на гиппогрифе (крылатый конь) с глаз своей
плачущей красавицы и переносится на остров волшебницы Альцины, откуда
Мелиссе удается его освободить. Однако Атлант вновь расставляет ему сети, и
Брадаманта, у которой единственная мечта — соединиться со своим возлюб­
ленным, дает себя также заключить в замке хитрого волшебника; каждый день
она встречает там Руджиеро, они разговаривают, но не узнают друг друга, пока.
96 Итальянская литература

наконец, Астольфо, рыцарь пустой и легкомысленный, забавный силуэт которо­


го начертил уже Боярдо, не разрушил чар».
Но тут влюбленную пару ожидают новые испытания, которые связаны с
происшествиями, образующими основу картины,— с войною, внесенною сара­
цинами в недра французского королевства. Рассказ Боярдо остановился на том,
что войско Аграманта (сарацинского короля), победив христиан, готово оса­
дить Париж и пойти на приступ города. Ариосто рассказал с большим количе­
ством деталей эту решительную фазу войны (песнь X I V и след.); после неко­
торых актов героизма с той и другой стороны смерть Дардинелло, которого
убил Ринальдо, является сигналом к отступлению. Сарацины, которым удалось
спастись, сосредоточиваются в Провансе, где Аграмант пытается создать новое
войско около Арля. Руджиеро, давший присягу Аграманту, не может, не обес­
честив себя, оставить свой пост в минуту опасности; поэтому он сообщает Бра-
даманте, что он видит себя обязанным отложить на время свой переход в хри­
стианство, чтобы стать ее супругом. Брадаманта огорчена, а кроме того, ее серд­
це мучит ревность, когда она узнает, что Руджиеро охотно сражается в компании
с некой Марфизой, столь же прекрасной, как и мужественной. Воинственная
дева, выбивавшая из седла столько раз лучших рыцарей, теперь плачет в своей
одинокой комнате. Однако впоследствии она узнает, что Марфнза — родная
сестра Руджиеро; последний, желая следовать в Африку за Аграмантом, по­
бежденным и вынужденным переправиться обратно через море, терпит кораб­
лекрушение и пристает к острову, где пустынник его крестит. Разные случай­
ности заставляют еще откладывать брак; и прославление юного героя стано­
вится полным лишь тогда, когда он во время самой свадьбы своей, вызванный
на бой Родомонтом (знаменитый сарацинский витязь), который называет его
клятвопреступником и вероломным, убивает в единоборстве этого последнего
оставшегося в живых сарацинского бойца.
Между тем Роланд «исцелился чудесным образом от своего безумия бла­
годаря вмешательству веселого Астольфо. Последний после чудесных путеше­
ствий на гиппогрифе и не менее изумительных приключений в Нубии посещает
ад, земной рай и даже луну, где, между прочим, в одной долине находятся все
предметы, которые теряют люди на земле: слезы и вздохи влюбленных, неис­
полнившиеся предположения, тщетные желания, подарки, поднесенные госуда­
рям и вельможам, милостыня, оставляемая по смерти, дар Константина папам
и пр., а также то, что чаще всего теряется: человеческий разум». «Астольфо
без труда узнает разум Роланда, содержащийся в большом и более тяжелом
флаконе, чем разум других людей; ему остается только дать несчастному пала­
дину подышать содержимым этого флакона. Тогда Роланд опять начинает при­
нимать участие в деле: именно он убивает Аграманта. Но все-таки он отходит
на второй план и оставляет первое место Руджиеро» (Оветт). Наряду с указан­
ными эпизодами в поэме Ариосто имеется еще огромное количество эпизодов
«частью трогательных и романтических, частью комических и нескромных», из­
ложение которых не является в данном случае необходимым.

НАЧАЛЬНЫЕ ОКТАВЫ

Дам, рыцарей, оружие, влюбленность


И подвиги и доблесть я пою
Времен, когда, презревши отдаленность,
Стремили мавры за ладьей ладью
На Францию; вела их разъяренность
Владыки Аграманта, чтоб в бою
Смять Карла императора и рьяно
Отмстить ему за смерть отца — Трояна.
И о Роланде в песне расскажу я
Безвестное и прозе и стихам:
Как от любви безумствовал, бушуя,
Еще недавно равный мудрецам,—
Все это я исполню, торжествуя,
Коль бедный разум сохраню я сам,
Уже едва ль оставленный мне тою,
Что не Роландом завладела — мною.

Потомок Геркулеса благородный,


Краса и гордость века — Ипполит а ,
Прими сей труд, не пышный, но свободный,
Твой верный раб тебе его дарит.
Моя да будет воля не бесплодной:
Пусть долг великий песня возместит
Не до конца; но я богат лишь ею —
И все тебе несу, чем сам владею.

Среди достойнейших к тому герою


Хвалебной песнью скоро воззову.
Кого зовешь Руджиером, чтя душою
В нем славных предков ветхого главу.
Его дела бряцать я лиру строю;
Склони же слух к благому торжеству,
И дум твоих — как думы ни высоки —
Да не смутят моих напевов строки.

БРАДАМАНТА И ВОЛШЕБНИК АТЛАНТ


Хотя притворство и заклеймено,
Как признак душ коварных, порицаньем,
Но все ж во многих случаях оно
Является для нас благодеяньем,
Предотвратив несчастье не одно:
Не только с дружеским благожеланьем
Встречаемся в земной юдоли мы,
И зависти исполненной и тьмы.

И если лишь по испытаньи смело


Признаешь друга истинного в том.
Кому открыться можешь ты всецело
И не страшась довериться во всем, —
Как Брадаманте должно было дело
а
Ипполит дЭсте — герцог Феррары.

7 . Лак. 44.43
98 Итальянская литература

Вести с Брунелем, вором и лжецом,


Каким, притворщика и лиходея,
Его ей раньше описала Фея? а

Лукавит и она, как должно ей


С лукавым поступать, себя спасая,
И, как я говорил, следит, очей
С рук вороватых, хищных, не спуская.
Но вот достиг шум страшный их ушей.
И молвит дева: «Матерь пресвятая,
О, царь небесный, что такое там?»
И тотчас бросилась она к дверям.

Глядит, — хозяйская семья, в мгновенье


Сбежавшись, — кто в дверях, кто у окна, -
Как будто на комету иль затменье,
Взирает на небо, поражена.
И видит дева чудное явленье,
И верит лишь с трудом глазам она:
Конь, видит, в воздухе летит крылатый;
Им правит всадник, облаченный в латы.

Различен цвет его широких крыл;


Сверкающею сталью облаченный,
Меж ними некий рыцарь виден был;
На запад путь держал он неуклонный.
Вдруг, опустившись, меж горами сплыл,
Волшебник это был: то отдаленный,—
Как говорит хозяин (и не лжет),—
То близкий часто он вершит полет.

То в звездные возносится чертоги,


А то земли касается порой;
И сколько б их ни встретил по дороге,—
Красавиц всех уносит он с собой.
И девушки несчастные в тревоге,
Хоть мнимой обладая красотой
(Он похищает всех их без возврата),
До солнечного прячутся заката.

а
Брунель — коварный африканец, укравший у Анджелики волшебное коль­
цо. Фея — Мелисса. Она вывела Брадаманту на дорогу к замку Атланта, по­
хитившего Руджиеро (Руджеро), и дала ей совет отнять у Брунеля кольцо, с
помощью которого Брадаманта сможет противиться чарам могущественного вол­
шебника.
«Он в Пиренеях создал волшебством,—
Сказал хозяин, — замок сплошь из стали,
Такой сверкающий, что в мире всем
Прекраснее отыщется едва ли.
Не мог никто из побывавших в нем
Похвастать возвращеньем, все пропали.
Я полагаю и боюсь, синьор,
Что их постигла гибель иль позор».
Внимать рассказам сердце девы радо:
Надеется и мага обмануть
И замок сокрушить с его оградой
При помощи колечка как-нибудь;
И говорит хозяину: «Мне надо
Вожатого, который знал бы путь:
Жду не дождусь, собою не владея,
В бою сразиться против чародея».
«Ты спутника найдешь, — ответил ей
Тогда Брунель.— Я сам с тобой поеду.
Со мной есть книга, — путь описан в ней
И кое-что, дающее победу».
Кольцо он разумел, но то ясней
Он не открыл, боясь продлить беседу.
«Я рад, — она промолвила, — тебе»,—
Кольцо, намереваясь, взять себе.
В чем польза ей, сказала лишь об этом,
О том молчанье, в чем ей вред, храня.
Хозяйский конь понравился ей цветом;
В бою, в пути нет лучшего коня.
Купив его, пустилась в путь с рассветом
Прекрасного рождавшегося дня.
Брунель, с ней тесной едучи дорогой,
То отставал, то обгонял немного.
С горы на гору по лесам ведет
Путь в Пиренеях и достиг вершины.
Откуда глаз (коль ясен небосвод)
Зрит две страны, два моря в миг единый.
Так открывают на два лона вод
Вид с Фальтерона дальний Апеннины а ,
Отсюда в тесный и глубокий дол
Путь утомительный и трудный вел.

* С высоты Пиренеев открывается вид на Францию и Испанию, с высоты


Апеннин — на моря Адриатическое и Лигурийское.

7*
100 Итальянская литература

Встает утес оттуда, обнесенный


Из чудной стали отлитой стеной
И так высоко в небеса взнесенной,
Что вкруг все превосходит вышиной.
Пусть не пытается неокрыленный
Ее достичь, — напрасен труд такой.
Брунель сказал: «Замкнул за эту стену
Волшебник рыцарей, подвергнув плену».

Утес был срезан с четырех сторон


Почти по линии прямой отвесно,
Ни лестницей, ни тропкой не снабжен,
Что было б для подъема здесь уместно.
Казалось мог служить удобно он
Гнездом, берлогой твари поднебесной.
Решила дева, что пора кольцом
Ей завладеть, покончив с подлецом.

Но ей казалось низким негодяя


Убить, и безоружного притом;
Себя столь мерзкой кровью не пятная,
Тем завладеть надеялась кольцом.
Не ждал насилья тот, и, не встречая
Сопротивленья никакого в нем,
Она к сосне Брунеля привязала,
Но с пальца талисман сняла сначала.

Ни плач его, ни жалобы, ни вой


Ей не мешали выполнить затею.
С горы спустившись тихим шагом той,
Она в долину въехала под нею
И в рог тотчас же затрубила свой,
Чтоб о себе дать знать тем чародею;
Смолк рог, и, угрожающе крича,
На бой она шлет вызов сгоряча.

Недолго Брадаманта ожидала,—


Волшебник появился из ворот:
Его на крыльях с выси птица мчала
На деву, в коей видит мужа тот,
И дева успокоилась сначала,—
Вреда большого он не нанесет:
Нет у него копья, меча, дубинки,
Чем броню б мог пробить ей в поединке.
Ариосто 101

Был слева у него привешен щит,


Покрытый алым шелком в то мгновенье;
В руке он книгу держит и вершит
Невиданное чудо через чтенье:
То, мнится, будто он копьем разит,
Чем каждого приводит в изумленье,
То палицей сражает иль мечом, —
А сам далеко, сам тут ни при чем.

Не призрачный под магом конь — кобылой


На свет рожден, отцом его был гриф;
В отца он птицей был ширококрылой, —
В отца весь спереди; как тот, ретив;
Все остальное, как у матки, было,
И назывался конь тот — гиппогриф.
Рифейских гор а пределы славны ими,
Далеко за морями ледяными.

Коня того, привлекши волшебством,


Маг на других не обращал вниманья;
Он месяц объезжал его с трудом
И столько приложил к тому старанья,
Что в воздухе и по земле на нем
Стал разъезжать, добившись послушанья.
Не наважденьем волшебства был он,
Как прочее, — природой порожден.

Другое все послушно было чарам:


Мог красным желтое представить маг,
Но тут искусство пропадало даром:
С кольцом нельзя попасться ей впросак.
Она противится его ударам,
Коня повертывая так и сяк,
И отбивается от чародея,
Как этому ее учила фея.

Погарцевав достаточно верхом,


Решила спешиться, чтоб так скорее
К концу привесть свой замысел, во всем
Своей наставнице послушна, фее.
Сразить маг хочет высшим волшебством,
Не чуя, в чем помеха той затее.
Он щит открыл, уверен, что она
Волшебным светом будет сражена.
а
Рифейскис горы — Уральский хребет.
102 Итальянская литература

Он мог бы сразу принуждать всех к сдаче,


Без промедленья щит пуская в ход,
Но тешили его удары сдачи,
Игра копьем, меча удачный взлет.
Порою можно видеть: не иначе
Позабавляться с мышью любит кот:
Когда ж ему наскучит развлеченье,
Прикусит мышь и съест в одно мгновенье.

В предшествующих битвах маг — с котом,


А рыцари — с мышами были сходны;
Теперь же те сравненья (раз с кольцом
Сюда явилась дева) непригодны.
Она заботится лишь об одном, —
Чтоб были действия его бесплодны;
И, увидав, что он открыл свой щит,—
Сомкнув глаза, тотчас упасть спешит.

Не потому, что блеск лучистой стали,


Как всеМ другим, вред причинил и ей.
Но хочет, чтоб приблизился из дали
И к ней сошел с коня лжечародей а .
Последствия расчет сей оправдали:
Конь, взмахи крыльев делая быстрей,
Когда, упав, она пригнула шею,
Спустился на землю, кружа над нею.

Оставив щит, закутанным им в шелк,


И наземь спрыгнув, маг к ней подступает;
Она же мага, как козленка волк,
В кустарник спрятавшийся, поджидает.
Лишь шум шагов его с ней рядом смолк,—
Поднявшись, тотчас же его хватает.
Несчастный книгу ту не взял с собой,
При помощи которой вел он бой.

епь, как обычно, при себе имея,


8Связать
н с нею к девушке бежал скорей,
ее намеренье лелея.
Как всех вязал в теченье стольких дней.
Но дева повалила чародея.
Ему простительно поддаться ей;
Ведь слишком были неравны их силы:
Она — силачка, он же — старец хилый.
а
Лжечародеем он назван потому, что чары его оказались бессильными.
Ариосто 103

Снять голову с него она спешит


Рукой победной, поднятой мгновенно;
Но, заглянув в лицо ему, стоит,
Гнушаясь местью низкой и презренной:
Чуть старец не был девушкой убит —
Печальный и с наружностью почтенной.
Лет семьдесят иль около того
Изобличала седина его.

«Жизнь у меня возьми ты, бога ради», —


В тоске и гневе вымолвил старик.
Но жизнь отнять ей так претит в досаде,
Как жаждет жизнь отдать он в этот миг.
Желает знать она, кто он, в пощаде
Добра не видящий, зачем воздвиг
В столь диком месте стены сей твердыни
И всем обиды причинял доныне.

«Увы, не с низкой целью, не с плохой,—


Проговорил старик-волшебник, плача, —
Воздвиг я замок на скале крутой,
Я не корысть лелеял, всех в нем пряча,
Но рыцаря спасти от роковой
Оплошности — вот в чем моя задача:
Он должен вскоре, — звезд постиг я власть, —
Христианином от измены пасть.

«Меж западным пределом и Левантом а


Прекрасней юноши под солнцем нет.
Руджером он зовется; мной. Атлантом,
Он был воспитан с самых малых лет.
Его во Францию за Аграмантом
Желанье славы увлекло вослед, —
И я, о нем заботясь как о сыне,
Хочу от бед его избавить ныне.

«Я замок для того лишь и воздвиг,


Чтоб не был для меня Руджер потерян.
Которого я взял, как в этот миг
Тобою завладеть я был намерен.
Туда я дам и рыцарей, старик.
Привел, — как ты увидишь, я уверен, —
Чтоб, против воли запертый меж стен,
Без скуки он переносил свой плен.
а
Левант — Восток.
104 Итальянская литература

«Чтоб выйти не мечтал из-за ограды —


Предосторожность мною принята;
Ведь все, какие в мире есть услады,
В себе твердыня заключает та:
Забавы, яства, музыка, наряды,—
Чего душа лишь просит иль уста.
Я пожинал уж то, что я посеял.
Но ты мне все испортить вмиг затеял.

«Коль сердце схоже у тебя с лицом.


Молю, внемли моим благим советам!
Владей (дарю его тебе) щитом,
Конем, крылами быстрыми одетым,
И не препятствуй мне ни в чем другом.
Иль двух друзей с собой возьми при этом.
Бери хоть всех; прошу я одного:
Оставь мне лишь Руджера моего.

«Но если уведешь его оттоле,


То, прежде чем возьмешь его в Париж,
Из оболочки, высохшей в юдоли.
Молю, дух скорбный да освободишь!»
Она в ответ: «Руджера из неволи
Я уведу, — пустое ты твердишь!
И подарить не предлагай лукаво
Коня и щит; их отдает мне право.

«Я не дал бы согласья на обмен.


Хотя бы даже был в твоей он власти.
Руджера, говоришь, избавит плен
От навлеченной звездами напасти?
Судьбы его не знаешь перемен,
Не отвратишь их, зная, хоть отчасти:
Не видя близкой для себя беды,
Чужой тем боле не предвидишь ты...

«О смерти не моли, мольбы напрасны;


А если хочешь умереть теперь, —
Хотя б к мольбам все были безучастны, —
Кто тверд душой, сам смерть найдет, поверь.
Но прежде, чем покинет труп безгласный
Твоя душа, — открой плененным дверь!»
Так молвит девушка, и, не робея,
Она ведет к утесу чародея.
Ариосто 105

Опутан цепью собственною, маг


Пошел к твердыне с девушкой, упорно
Ему не доверявшей даже так,
Хотя он выглядел овцой покорной,
Не отставая от него на шаг.
Расселину в стене находит горной;
И по ступеням, вкруг горы в обход.
Они достигли замковых ворот.
Тут камень, испещренный письменами.
Атлант из-под порога взял; под ним
Сосуды, что зовут у нас котлами.
Огонь скрывая, испускают дым.
Он их разбил — и вмиг под небесами
Утес предстал пустынным и нагим;
Ни башен, ни стены не видно стало,
Как будто замка здесь и не бывало.

От девы вырвался тогда старик,


Как певчий дрозд из паутинной сети;
А вместе с ним исчез и замок вмиг,
Оставив узников на вольном свете.
Утес, который вместо зал возник,
Узрели рыцари и дамы эти,
Что многих огорчило, коль не всех:
Освободив, лишали их утех.
Градасса видит здесь и Сакрипанта3,
Праэильд здесь рыцарь благородный был,
Прибывший за Ринальдом вслед с Леванта,
И с ним Ирольд, с которым он дружил;
И, наконец, нашла здесь Брадаманта
Того, кто был желанен ей и мил,
Руджера своего, который живо
Признав ее, приветствовал учтиво,
Как ту, которую любил сильней,
Чем сердце, жизнь свою, зеницу ока,
С тех пор, как шлем сняла и рану ей
Из-за Руджера нанесли жестоко;
Но долог сказ, — когда, кто был злодей,
И как друг друга, в лес зайдя глубоко,
Искали ночью в дебрях тех и днем,
Да так и не встречались уж потом.
а
Градасс — царь Серикана, страны, лежащей к северу от Индии. Сакри-
пант — черкесский царь, влюбленный в Анджелику.
106 Итальянская литература

Увидев вновь ее и зная верно,


Что ею он одной освобожден,
Столь радости исполнился безмерной.
Что называл себя счастливцем он.
Спустились в дол, где в битве беспримерной
Был девушкой волшебник побежден.
Здесь гиппогриф стоял неподалеку;
Щит у него висел закрытый сбоку.

Его за повод хочет дева взять;


Тот, подпустив ее, стал на просторе
Воздушном, крыльями взмахнув, взлетать
И опустился вдруг на косогоре.
Она — за ним; а тот, глядишь, опять
Поднялся в воздух и спустился вскоре.
Вот так в песках ворона иногда
Пред носом пса снует туда, сюда.

Руджер, Градасс и Сакрипант с другими,


Сошедшими с утеса, в дол вступив,
Рассыпались по склонам гор, где ими
Взлетавший ожидался гиппогриф.
А конь, натешившись над остальными,
Не раз их на вершины заманив
И в глубь расселин, веящую хладом,
Остановился вдруг с Руджером рядом.

Подстроил это старый чародей,


Чей ум не прекратил, во избавленье
Руджера от беды, своих затей:
Одна лишь мысль в нем и одно мученье.
Коня послал он, чтоб свершить скорей
Руджера из Европы похищенье.
Руджер коня с собою хочет взять.
Но тот, упрямясь, подается вспять,

Тогда смельчак Фронтина а оставляет


(Фронтином звал коня он своего)
И, на крылатого вскочив, сжимает
И шпорой сердце горячит его.
Тот, пробежав немного, вдруг взлетает
Быстрее кречета, когда с него
Хозяин снимет клобучок, чтоб, птицы
Завидев взлет, взвился он с рукавицы.
а
Фронтин — конь Сакрипанта, украденный у него Брунелем.
Красавица, Руджеру глядя вслед,
Полета ввысь опасность сознавая,
Остолбенела так, что сил в ней нет
Прийти в себя; страшится, — вспоминая,
Как некогда на небо Ганимед
Восхищен был из отческого края а , —
Чтоб не случилось этого и с ним,
Не менее прекрасным, молодым.

Не сводит в небе глаз с него, доколе


Он виден был; когда ж исчез герой
И взор за ним следить не мог уж боле,
Она стремится вслед ему душой.
Вздыхая, плача, сетуя от боли,
Покоя не дает себе самой...

АСТОЛЬФО НА ЛУНЕ
Сквозь полымем охваченный простор
До новой тверди кони их домчали
И понесли к Луне во весь опор
Пространством гладким, наподобье стали,
Лишенной даже неприметных пор.
Уступит по величине едва ли
Луна последнему средь прочих мест —
Земле, включая океан окрест.

Астольф застыл в глубоком изумленье:


Его Луны размеры потрясли,
Ничтожно малой в нашем представленье.
Когда мы смотрим на нее с Земли,
И то, что можно лишь при остром зренье
От моря сушу отличить вдали,
Которые, не обладая светом,
Едва видны при расстоянье этом.
Другие реки и долины рек
И не такие, как у нас, вершины,
Попав туда, откроет человек;
Там в деревнях чертоги-исполины,
Каких Астольф не видывал вовек,
Хоть странствуют немало паладины;
И нимфы круглый год, не то что тут,
В непроходимых чащах зверя бьют.
няв образ орла, Зевс похитил прекрасного троянского царевича Га-
108 Итальянская литература

Тем временем Астольфу, как мы знаем,


Приглядываться некогда к Луне:
Спешит он, нетерпением снедаем,
Вослед вождю а к долине, в глубине
Которой все, что мы внизу теряем
Не по своей и по своей вине,
Хранится, в том числе и те пропажи,
О коих мы не вспоминаем даже.

Не только о богатствах речь идет


И царствах, чей удел иных тревожит,
Но и о том, что Случай не дает
И что однажды отобрать не может.
Там в изобилье слава и почет,
Которые незримо Время гложет,
И грешных нас обеты, и мольбы,
И жалобы на произвол Судьбы.

Там слезы незадачливых влюбленных,


Проигранные в карты вечера,
Досуги при делах незавершенных,
На что у нас невежды мастера.
А сколько планов неосуществленных.
Пустых надежд! Подобного добра
Хоть отбавляй в диковинной долине.
Что потеряешь — там ищи отныне.

Знай, паладин, по сторонам смотри


Да слушай поясненья Иоанна.
Вот пузыри он видит, и внутри
Как будто кто-то ропщет беспрестанно.
Он узнает, спросив про пузыри,
Что перед ним державы, как ни странно,
Лидийцев, персов, греков и других —
Ну как их там — с былым величьем их.

Крючки он примечает золотые,


Которые не что иное есть,
Как подношенья — подкупы прямые,
Дабы в доверье к сильным мира влезть.
Про сети вопрошает он густые
И узнает в ответ, что это лесть.
А вот, подобны лопнувшим цикадам,
Владыкам оды, женам их и чадам.
а
Вождь — апостол Иоанн.
Ариосто 109

Имеют форму золотых оков


Лишенные взаимности любови.
Вот когти беспощадные орлов —
Подручных власть, которых наготове
Владыки держат. Вот гора мехов,
Где столько дыма, сколько в добром слове,
Что от синьора слышит ганимед.
Покуда ганимед во цвете лет.

Несметных зрит Астольф сокровищ горы


Под сенью грозных некогда бойниц:
Нарушенные это договоры
И козни, не имевшие границ.
Вот перед ним мошенники и воры
В обличье змей с головками юниц,
Вот царедворцы, что уже не в силе, —
Разбитые бутылки и бутыли.

Он видит суп, что по земле течет,


И мудреца о нем пытает кстати.
«Наследство это, — отвечает тот, —
Живым напоминанье об утрате».
И вдруг цветы — зловонье в ноздри бьет
При сладостном когда-то аромате.
Цветочки эти (каюсь, божий раб) —
Дар Константина одному из пап.

Охапки сучьев с легким слоем клея —


Былая ваша, дамы, красота.
Все перечесть — напрасная затея,
Поскольку песня прозе не чета.
Добром, что мы транжирим, не жалея,
Забита до отказа местность та,
Где лишь безумства галл не обнаружит:
Безумию Земля твердыней служит.

И, сам с делами не спеша подчас


И дни бесплодно проводя порою,
На них пришлец не задержал бы глаз,
Когда б не вождь. И вдруг перед собою
Он видит то, что каждому из нас,
Как мы считаем, дал господь с лихвою:
О здравом смысле, о рассудке речь,
Который нам всего трудней сберечь.
110 Итальянская литература

Он оказался жидкостью летучей,


И посему хранится в склянках он
Различного размера: всякий случай.
Видать, отдельно взвешен и решен.
В одной из многих склянок ум могучий
Анжерского безумца заключен;
Она крупнее прочих, и к тому же
Роланда имя значится снаружи.

На каждой — надпись с именем того,


Чей здравый смысл закупорен в сосуде.
Порядочную долю своего
Нашел француз, в огромной роясь груде.
Но нет, не это потрясло его:
Он полагал — ему известны люди,
Что здравым смыслом именно сильны,
Так чем же склянки их тогда полны?

Лишаются рассудка — кто влюбившись,


Кто подчинив сокровищам мечты,
Кто глупостями магии прельстившись,
Кто возомнив, что звезды с высоты
Хватать нетрудно, кто вооружившись
Софистикой, а кто свои холсты
Малюя; надобно сказать при этом,
Что больше прочих не везет поэтам.

Астольф решился свой рассудок взять —


Конечно, с разрешения святого —
И склянку к носу, сняв с нее печать,
Поднес, и в нем хозяина былого
Не мог состав летучий не признать.
С тех пор, когда Турпину верить, снова
Премудрым долго оставался галл,
Покуда разум вновь не потерял.

Потом он склянку, что других полнее


И больше, взял, чтоб здравый смысл вернуть
Роланду. Оказалось тяжелее
Она, чем думал он. В обратный путь
Пора: он хочет графу поскорее
Несчастному помочь; но заглянуть
Апостол предлагает по дороге
В таинственный дворец. Его чертоги
Ариосто 111

Полны куделей шелка, шерсти, льна,


Которых часть для глаз приятна цветом,
Других окраска чересчур мрачна.
Вот первый зал. Старуха в зале этом
Обводит нить вокруг веретена;
Так на Земле у нас крестьянки летом
Над коконами новыми сидят
И влажные останки потрошат.

Другая успевает еле-еле


За первою; обязанность другой —
Заранее красивые кудели
От некрасивых отделять. «Постой,
Я ничего не смыслю в этом деле», —
Сказал Астольф, и отвечал святой:
«Узнай, что эти женщины седые,
Как должно Паркам, дни прядут людские.

Людскому веку по величине


Равна кудель, и Смерть с Природой, зная
О роковом для человека дне,
Блюдут его, отсрочек не давая.
Скажу тебе о лучшем волокне:
Оно идет на украшенье рая,
А худшее для грешников прядут,
Что лишь таких заслуживают пут».

БЕЗУМИЕ РОЛАНДА
Пред рыцарем блестит водами
Ручей прозрачнее стекла.
Природа милыми цветами
Тенистый берег убрала
И обсадила древесами.
Луга палит полдневный зной,
Пастух убогий спит у стада;
Устал под латами герой:
Его манит ручья прохлада.
Здесь мыслит он найти покой.
О черный день, о день несчастный!
Приют несносный и ужасный
Он здесь нашел...
Гуляя, он на деревах
Повсюду надписи встречает;
112 Итальянская литература

Он с изумленьем в сих чертах


Знакомый почерк замечает.
Невольный страх его влечет:
Он руку милой узнает.
И в самом деле, в жар полдневный
Медор с катайскою царевной
Из хаты пастыря сюда
Сам-друг являлся иногда.

Орланд их имена читает,


Соединенны вензелем;
Их буква каждая гвоздем
Герою сердце пробивает.
Стараясь разум усыпить,
Он сам с собою лицемерит,
Не верить хочет он, хоть верит:
Он силится вообразить,
Что вензеля в сей роще дикой
Начертаны все, может быть,
Другой, не этой Анджелиной.
Но вскоре витязь молвил так:
«Однако ж, эти мне черты
Знакомы очень... разумею:
Медор сей выдуман лишь ею.
Под этим прозвищем меня
Царевна славила, быть может...»
Так, басней правду заменя,
Он мыслит, что судьбе поможет.

Но чем он более хитрит,


Чтоб утешить свое мученье,
Тем пуще злое подозренье
Возобновляется, горит.
Так в сетке птичка, друг свободы,
Чем больше бьется, тем сильней,
Тем крепче путается в ней;
Орланд идет туда, где своды
Гора склонила на ручей.

Кривой, бродящей повиликой


Завешан был тенистый вход.
Медор с прелестной Анджелиной
Любили здесь, у свежих вод,
В день жаркий, в тихий час досуга,
Дышать в объятиях друг друга.
И здесь их имена кругом
Ариосто 113

Древа и камни сохраняли:


Их мелом, углем иль ножом
Везде счастливцы написали.

Туда пешком печальный граф


Идет, и над пещерой темной
Зрит надпись — в похвалу забав
Медор ее рукою томной
В те дни стихами начертал.
Стихи, чувств нежных вдохновенье,
Он по-арабски написал
И вот их точное значенье:
«Цветы, луга, ручей живой,
Счастливый грот, прохладны тени —
Приют любви, забав и лени,
Где с Анджеликой молодой,
С прелестной дщерью Голофрона,
Любимой многими, порой
Я знал утехи Купидона!..
Чем, бедный, вас я награжу.
Так часто вами охраненный?
Одним лишь только услужу —
Хвалой и просьбою смиренной.

Господ любовников молю,


Дам, рыцарей и всевозможных
Пришельцев здешних иль дорожных,
Которых в сторону сию
Фортуна заведет случайно,
На воды, луг, на тень и лес
Зовите благодать небес:
Чтоб нимфы их любили тайно,
Чтоб пастухи к ним никогда
Не гнали жадные стада».

Граф точно так, как по-латыни,


Знал по-арабски; он не раз
Спасался тем от злых проказ,
Но от беды не спасся ныне!

Два, три раза, и пять, и шесть


Он хочет надпись перечесть;
Несчастный силится напрасно
Сказать, что нет того, что есть.
Он правду видит, видит ясно,
И нестерпимая тоска,

8. Зак ШЗ
114 Итальянская литература

Как бы холодная рука,


Сжимает сердце в нем ужасно,
И, наконец, на свой позор
Вперил он равнодушный взор.

Готов он в горести безгласной


Лишиться чувств, оставить свет;
Ах, верьте мне, что муки нет,
Подобной муке сей ужасной!
На грудь опершись бородой,
Склонив чело, убитый, бледный,
Найти не может рыцарь бедный
Ни вопля, ни слезы одной.

Всю ночь в лесу бесцельно рыцарь бродит,


Но вот заря проникла в темный бор,
И вновь судьба туда его приводит,
Где написал стихи свои Медор;
Он тот же грот и тот же ключ находит,
Вновь на скале читает свой позор.
Роланд стоит безмолвен, грозен, мрачен,
Он яростью, он бешенством охвачен.

Он вырвал меч; он рубит надпись, рубит


Несчастный грот — обломки к небесам,
Как пыль, летят; он все деревья губит,
Где вензель есть; он все ломает там.
Отныне пусть тот грот никто не любит,—
Там не найти пристанища стадам,
Там тени нет, там больше нет прохлады,
Там даже ключ не получил пощады.

В него Роланд, безумным гневом полный,


Бросал стволы и камни; и тогда
Взмущенные вмиг потемнели волны
И мутными остались навсегда,
А сам Роланд, угрюмый, недовольный
Победою, не стоившей труда,
На светлый луг упал и смотрит смутно
И в небеса вздыхает поминутно.

На светлый луг упал, тоской томимый,


И смутный взор вперил он в небеса;
И три дня так, без пищи, недвижимо
Он здесь лежал и не смыкал глаза.
Саннадзаро 115

И солнце жгло, и проходило мимо,


И падала вечерняя роса,
Но вот настал четвертый день, и шумно
Роланд встает, неистовый, безумный.

Роланд встает; нагрудник золоченый


Ломает он, ломает крепкий щит
И все с себя срывает, исступленный,
Там брошен меч, там грозный шлем лежит.

(Песнь I, октавы 1—4; песнь IV, октавы 1—48; песнь XXIII, октавы 100—112
и 129-133; песнь XXXIV, октавы 7 0 - 9 0 . )

Саннадзаро
Д ж а к о п о С а н н а д з а р о (Jacopo Sannazaro, 1455—1530) — неапо­
литанский поэт. Родился в Неаполе. Был близок с гуманистом Понтано, являлся
членом понтановской академии. В течение многих лет преданно служил госуда­
рям Аррагонского дома. Когда Испания подчинила себе Неаполь, Саннадзаро
добровольно сопровождал последнего из аррагонских королей в изгнание во
Францию. Лишь после смерти своего господина (1504 г.) он вернулся на роди­
ну. Здесь он вел уединенную жизнь, отдавая всю свою энергию литературе и
науке.
В качестве придворного поэта он писал «фарсы», комические монологи, раз­
влекавшие придворное общество, любовные стихотворения во вкусе Петрарки,
эклоги и пр. Значительную известность в гуманистических кругах ему доставили
стихотворения на латинском языке. Однако его европейская известность поко­
ится на пасторальном романе «Аркадия» («Arcadia», написан между 1481 и
1486 гг., дополнен между 1502 и 1504 гг., издан в 1504 г.), оказавшем решаю­
щее влияние на развитие пасторального жанра в европейской литературе XVI—
XVII вв. («Диана» Монтемайора, 1559 г., «Галатея» Сервантеса, 1585 г., «Ар­
кадия» Лопе де Вега, 1598 г., «Аркадия» Сиднея, 1580 г., «Астрея» д'Юрфс,
1610—1619 гг. и др.)- Прозаический текст романа перемежается стихотворны­
ми эклогами. В романе сказываются влияния Феокрита, Вергилия, Овидия,
Кальпурния и «Амсто» Боккаччо.

Из «АРКАДИИ»

ПОДЗЕМНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ АРКАДИИ В НЕАПОЛЬ

[Огорченный презрением красавицы к своей любви, герой произведения по­


кидает Неаполь и ищет убежища в благословенной Аркадии. Там он живет
одной жизнью с пастухами, буколические нравы которых Саннадзаро описы­
вает в ряде живых картин. Любовные жалобы поселян, их поэтические состя­
зания, игры, празднества, охоты и погребения проходят в романе пестрой
чередою. Наконец некая нимфа проводит героя пасторали по таинственным пу­
тям подземного мира на родину (см. приводимый отрывок «Подземное путе-

8*
116 Итальянская литература

шествие из Аркадии в Неаполь»). Здесь он узнает о смерти своей красавицы.


Пастораль завершается горестным обращением несчастного любовника к пасту­
шеской флейте.]

...Я не мог больше спать, и, чтобы облегчить свои муки, я был


вынужден встать, и хотя еще была ночь, я вышел через туманные
поля. Таким образом, шаг за шагом, не зная сам, куда мне следует
пойти, руководствуясь фортуной, я пришел, наконец, к подошве
горы, откуда двигался большой поток с удивительным гулом и
грохотом, особенно в этот час, когда не слышно было никакого
другого шума. Я стоял там довольно долго, пока Аврора не начала
розоветь на небе, пробуждая повсюду смертных к их трудам; после
того как я обратился к ней с униженной просьбой поспешествовать
моим снам, мне показалось, что она меня мало слушала и еще менее
заботилась о моих словах. Но от соседнего потока — без того, чтобы
я заметил, каким образом — мне вдруг предстала молодая девушка,
весьма красивая с виду, с действительно божественными телодвиже­
ниями и походкой. Ее одежда была из тончайшего шелка, столь
светящегося, что, если бы я не видел его нежности, то сказал бы,
наверное, что она из кристалла; на голове она носила зеленую гир­
лянду, в руке у нее была ваза из белейшего мрамора. Подойдя ко
мне и сказавши мне: «Следуй за моими шагами, ибо я Нимфа здеш­
них мест», она внушила мне одновременно такое почтение и страх,
что я остался пораженным, ничего не ответив ей и не зная сам,
бодрствую ли я или еще сплю, я пошел вслед за ней. И подошедши
с ней к потоку, я увидел вдруг, как воды сжимаются с той и дру­
гой стороны, оставляя свободное место в середине: вещь действи­
тельно странная для виду, ужасная для мысли, чудовищная и,
может быть, невероятная для слуха. Я колебался, пойти ли мне
рядом с ней, и я со страху уже остановился на берегу; но она лю­
безно придала мне смелости, взяла меня за руку и, ведя меня с
величайшей любовью, привела к середине реки; там, следуя за
ней, не омочив ног, я увидел себя окруженным со всех сторон вода­
ми, как будто я шел по узкой долине и видел, как надо мною воз­
вышаются две крутые плотины или два низких холма. Мы, наконец,
пришли к гроту, откуда истекала вся эта вода, а затем к другому,
своды которого, как мне казалось, были целиком сделаны из шеро­
ховатой пемзы; во многих местах там висели капли замороженного
кристалла, а внутри стен были поставлены, в виде украшения, мор­
ские раковины; земная почва была вся покрыта мелкой и густой
зеленью, с каждой стороны были весьма красивые седалища и
колонны из прозрачного стекла, поддерживающие невысокую кры­
шу. И там внутри, на зеленых коврах, мы нашли нескольких Нимф,
сестер ее, которые через белые и тончайшие сита просеивали золото,
отделяя его от мельчайшего песку; другие пряли и вводили его в
мягчайшую шерсть, которую они вместе с разноцветным шелком
сплетали в полотно с удивительным искусством; но для меня содер-
Саннадзаро 117

жание его служило несчастнейшим предвещанием будущих слез.


Ибо, войдя туда, я нашел случайно между многими вышивками,
которые они держали в руках, злосчастные события печальной
Эвридики: как, будучи укушена ядовитым аспидом в белую ногу,
она принуждена была испустить свою прекрасную душу и как
потом, чтобы получить ее обратно, сошел в А д и найденную потерял
второй раз ее забывчивый муж. Увы, увидев это, какое потрясение
я почувствовал в своей душе, вспомнив прошедшие сны, и мое серд­
це стало предвещать мне, не знаю что; так что, не желая этого, я
нашел, что мои очи омочены слезами, и когда я увидел это, я истол­
ковал это в зловещем смысле. Но Нимфа, ведшая меня, может быть,
сжалясь надо мною, вывела меня оттуда и заставила меня пройти
дальше в более обширное и пространное место, где видны были
многие озера, многие источники, многие пещеры, источавшие воды,
откуда берут свое начало потоки, бегущие по земле. О, удивитель­
ное искусство великого бога! Земля, которую я считал твердой,
заключает в своем чреве столько углублений. Я тогда перестал
изумляться тому, что потоки столь изобильны и что они сохраняют
вечно свои русла при недостатке жидкости. Так, продвигаясь все
дальше, изумленный и ошеломленный великим шумом вод, я шел,
удивляясь и не без некоторого страха рассматривая характер мест­
ности, где я находился. Заметив это, моя Нимфа сказала мне:
«Оставь эти мысли и прогони от себя всякий страх: ибо не без воли
неба ты делаешь ныне этот путь. Потоки, названия которых ты
слышал столько раз, я хочу, чтобы ты теперь увидел, откуда они
берут свое начало. Тот, который бежит столь далеко отсюда, это —
холодный Дон; этот другой — великий Дунай, этот — славный Ме­
андр; этот другой — старый Пеней; ты видишь Каистр; ты видишь
Ахелой; ты видишь блаженный Эврот, которому позволено было
столько раз слушать поющего Аполлона. И так как я знаю, что
желаешь видеть свои потоки, которые, может быть, ближе к тебе,
чем ты думаешь, то знай, что тот, которому все другие оказывают
такой почет, это — триумфальный Тибр, который, в отличие от
других, увенчан не ивами и камышами, а вечнозелеными лаврами
благодаря непрерывным победам его сынов; другие два, которые
ближе к нему, это — Лирис и Вультурн, которые счастливо пробе­
гают по плодоносным царствам твоих древних предков». Эти слова
пробудили в моей душе такое сильное желание, что я не мог больше
хранить молчание и сказал так: «О, моя верная спутница, прекрас­
нейшая Нимфа, если между столькими великими потоками мой
маленький Себет может иметь какое-либо имя, то я прошу тебя,
чтобы ты указала мне его». «Ты его хорошо увидишь, — сказала
она, — когда ты будешь к нему ближе: ибо теперь ты не можешь
видеть его ввиду его низкого уровня». И желая сказать еще что-то.
она замолчала. Со всем тем, наши шаги не замедлились, но, про­
должая наш путь, мы шли через эту великую пустыню, которая то
118 Итальянская литература

сужалась в самые тесные тропинки, то расширялась в открытые и


широкие равнины, где мы находили горы и долины, подобно тому,
как мы это видим здесь, на земле. «Ты бы удивился, — сказала мне
Нимфа,— если бы я тебе сказала, что теперь над твоей головой на­
ходится море и что здесь влюбленный Алфей, не смешиваясь с ним,
по тайному пути находит сладкие объятия сицилийской Аретузы».
Говоря так, мы начали издалека замечать большой огонь и чувст­
вовать зловоние серы. Увидя, что я остановился изумленный, она
мне сказала: «Муки пораженных молнией гигантов, которые хотели
взять приступом небо, — причина этого; придавленные массивными
горами, они все еще выдыхают небесный огонь, которым они были
поражены: отсюда происходит, что в то время как в других местах
пещеры изобилуют жидкими водами, они здесь горят живым пла­
менем; и если бы я не опасалась, что ты, может быть, слишком испу­
гаешься, то я бы тебе показала гордого Энцелада, распростертого
под великой Тринакрией и изрыгающего огонь через расселины
Этны; точно так же пылающую кузницу Вулкана, где обнаженные
Циклопы над звучными наковальнями изготовляют громы для
Юпитера; и затем, под славной Энарией, которую вы, смертные,
называете Искией, я бы тебе показала яростного Тифея, от которого
берут свой жар кипящие воды Байи и ваши горы из серы; точно
так же под великим Везувием я бы заставила тебя почувствовать
ужасный рев гиганта Алционея, хотя я думаю, что ты его услы­
шишь, когда мы приблизимся к твоему Себету. Было время, когда
к своему ущербу его почувствовали все окрестности, когда он по­
крыл прилегающие страны бурным пламенем и пеплом, как об этом
свидетельствуют ясно сожженные и расплавленные камни; кто бы
поверил, что под ними погребены народы, виллы и знатнейшие
города, как это случилось в действительности не только с теми мес­
тами, которые были покрыты горящей пемзой и обломками горы,
но и с тем местом, которое мы видим перед нами. Этот, без всякого
сомнения, славный город, называвшийся некогда в твоих странах
Помпеями и орошавшийся волнами прохладнейшего Салерна, был,
вследствие внезапного землетрясения, поглощен землей, потеряв, я
думаю, под собой твердь, на которой он был основан. Странный
действительно и ужасный способ смерти, увидеть, как в одно мгно­
вение живые люди уносятся из числа живых!» При этих словах мы
уже были близко к городу, о котором она говорила; уже можно
было почти целиком различать его башни и дома, и театры, и храмы.
Я удивился нашему быстрому хождению, что в столь краткий про­
межуток времени мы смогли прибыть из Аркадии сюда: но можно
было ясно узнать, что нас толкала сверхчеловеческая сила. Таким
образом, мы начали понемногу различать мелкие волны Себета.
Нимфа, увидев, что я обрадовался, испустила глубокий вздох и с
жалостью, обратившись ко мне, сказала: «Теперь ты можешь сам
пойти»; сказавши это, она исчезла и не появлялась больше перед
Саннадэаро 119

моими очами. Я остался в этом одиночестве испуганный и грустный


и, увидев себя без спутницы, едва бы имел духу двинуться хотя на
шаг, если бы не увидел перед моими глазами возлюбленного ручей­
ка. Приблизившись к нему после краткого промежутка времени, я
пошел вперед, жадно ища глазами, не сумею ли увидеть начало,
откуда движется вода: ибо казалось, что с каждым шагом течение
ручейка увеличивается и приобретает большую силу. Таким обра­
зом, направляясь по скрытому каналу, я ходил туда и сюда, пока,
наконец, не дошел до грота, вырытого в суровом туфе, где увидел
сидящего на земле почтенного бога, опирающегося левым боком
на каменную вазу, выбрасывающую воду; эту последнюю он увели­
чивал струей, непрерывно падавшей с его лица, волос, головы и
влажной бороды. Его одежды, казалось, состояли из зеленого ила;
в правой руке он держал тонкую трость, на голове его была корона,
сплетенная из камыша и других трав, растущих на тех же водах;
он был окружен Нимфами, которые все плакали и без всякого по­
рядка и достоинства, бросившись на землю, не подымали своих
лиц. Когда я увидел это, то печальное зрелище открылось перед
моими глазами; я уже начал понимать, по какой причине меня по­
кинула моя спутница. Но, находясь здесь, не решаясь вернуться
назад и не принимая никакого другого решения, грустный и полный
подозрений, я наклонился, чтобы сперва поцеловать землю, а затем
начал говорить следующие слова: «О, жидкий поток, о, царь моей
страны, о, приятный и милый Себет, который орошает своими яс­
ными и прохладнеишими водами мое прекрасное отечество, пусть
бог тебя вознесет; пусть бог вас вознесет, о, Нимфы, благородные
потомки вашего отца; будьте, прошу вас, благосклонны к моему
приходу; примите меня приветливо и благосклонно среди ваших
лесов. А ты, жестокая фортуна, ты, что привела меня сюда через
различные испытания, примирившаяся со мной или насытившаяся
моими трудами, сложи, наконец, оружие».

ЭРАСТ Н А Д МОГИЛОЙ П А С Т У Х А А Н Д Р О Д Ж Е О

ЭКЛОГА
Душа блаженная, тобою
Земные сброшены покровы,
Ты вознеслась на небеса нагая;
Там вместе со своей звездою
Ликуешь ты в одежде новой,
Все помыслы земные презирая;
Сверкаешь ты меж духов рая
Вовек немеркнущим светилом;
120 Итальянская литература

Незримых нам путей вселенной


Касаешься стопой священной;
Средь миртов, у ключей с журчаньем милым,
Блуждая с горними стадами,
Любовным взором ты следишь за нами.
Другие рощи, долы, горы
Ты зришь в обители небесной
И дивные цветы другой окраски;
Другие фавны жадно взоры
Вперяют в нимф, чей бег прелестный
Лишь ненадолго отдаляет ласки.
Наш Андроджео, словно в сказке,
Сидит среди благоуханий
Меж Дафною и Мелибеем,
Склонившись к розам и лилеям,
С певучею своей волынкой в длани;
Его напевы неземные
Смиряют непокорные стихии.
Как старый вяз без прутьев хмеля,
Иль стадо без быка, иль поле
Без злака, что колышется волнами,
Мы словно все осиротели
С тех пор, как не пасешь ты боле
Своих овечек, Андроджео, с нами.
Нет от тебя, о смерти пламя,
Пощады никому на свете!
Другого пастуха такого
Нам встретить доведется ль снова?
Когда он пел, листвою рощи эти
Вдруг покрывались, и под тенью
Скрывалось звонкое ручьев теченье.
Узнавши о твоей кончине,
Святые нимфы возрыдали;
Грустят поляны, буки и пещеры;
Ручьи застыли в злой кручине,
Поникли травы от печали,
И солнце светит из-под дымки серой.
Лесная дичь в тоске без меры
Скрывается в глубокой чаще,
Стада пастись не идут в горы,
Трава не радует их взоры,
Исполненные жалостью щемящей.
Стенает эхо без ответа:
«О Андроджео, Андроджео, где ты?»
Бембо 121

Отныне поселяне края


С дарами у твоей могилы
Сходиться будут, свято чтимой ими.
От уст к устам перелетая,
Как некий голубь легкокрылый,
Средь них твое бессмертно будет имя,
Всех остальных имен любимей.
Не поглощен жестокой Летой,
Покуда рыбы в струях плещут,
Пока средь терна змеи блещут.
Ты будешь жить не только в песне этой,
Но в тысяче пастушьих песен,
Чей голос благостен и полновесен.

Дубы густые, проявите ласку,


Склонитесь над святой могилой.
Ее накройте вашей сенью милой.

Бембо
П ь е т р о Б е м б о (Pietro Bembo, 1470—1547) — писатель-гуманист,
законодатель итальянской поэзии начала XVI в. Родился в Венеции, получил
гуманистическое образование, в 1506 г. был при урбинском дворе, в 1513 г. сде­
лался секретарем папы Льва X, в 1529 г. получил должность историографа Ве­
нецианской республики, в 1539 г. принял кардинальский сан. Бембо оказал боль­
шое влияние на развитие итальянской литературы XVI в. Он боролся за чис­
тоту итальянского литературного языка, указывая как на образец, достойный
подражания, на творчество великих писателей-флорентийцев XIV в. Особенно
высоко он ценил Петрарку и Боккаччо, от языковых канонов которых он пред­
лагал не уклоняться в сторону живой разговорной речи. Опираясь на авторитет
Петрарки, которого он почитал высшим проявлением «хорошего вкуса» в поэ­
зии, Бембо повел также борьбу с прециозным стилем галантной лирики конца
XV в. Как поэт и теоретик Бембо канонизировал поэтическую манеру Петрар­
ки, его лирические жанры, образы, эпитеты и пр., положив, таким образом, ос­
нование для широкого развития поэзии петраркистов XVI в., видевших в Бем­
бо своего признанного главу. Большое влияние на современников оказала его
книга диалогов, посвященная Лукреции Борджа, «Азоланские беседы» («Gli
Asolani», 1505 г.), в которой он развивает идею высокой спиритуалистической
любви, почерпнутую им из лирики Петрарки, сочинений Платона и итальянских
неоплатоников XV в. Беседу ведут трое венецианских юношей и три придвор­
ные дамы в пышном саду, в прохладной тени лавровых деревьев. Один из юно­
шей Джисмондо предлагает обсудить вопрос, является ли любовь благом или
злом. Псроттино начинает говорить против любви (см. приводимый отрывок
«Против любви»), Джисмондо произносит пространную речь в защиту любви
(см. приводимый отрывок «В защиту любви»), третий юноша, Лавинелло, го­
ворит об истинной платонической любви, которая обращается к божественному
и вечному, по сравнению с которой земная красота — лишь бледный отсвет и
мимолетная тень (о взглядах Бембо на платоническую любовь см. приводи­
мый отрывок из «Книги о придворном» Кастильоне). На стиле «Аэоланских
бесед» ясно сказывается влияние украшенной прозы Боккаччо.
122 Итальянская литература

ПО СЛУЧАЮ ВТОРЖЕНИЯ КАРЛА VIII*


О, край, которому подобных нет,
Блистающий средь вод красой нетленной,
Чьи долы гранью делит несравненной
Роскошный Апеннинских гор хребет!
Ужель затем от баловней побед
Ты унаследовал весь круг вселенной,
Чтоб ныне на тебя грозой военной
Шел трепетавший некогда сосед?
Нашлись и меж сынов твоих — о горе! —
Предатели, готовые вонзить
Свой меч в твое пленительное тело.
Такого ли достоин ты удела ?
Знать, разучились люди бога чтить.
О выродки, погрязшие в позоре!

КАНЦОНА

Не устает перо мое всечасно


Тебя, любовь, благодарить,
Тебе хваленья возносить,
Владычица, за мой удел прекрасный.
Не будь тебя, дышал бы я напрасно;
Теперь же радостно мне жить.
Тебя хочу боготворить
И век тебе служить душою страстной.
Ты, госпожа, мне душу прояснила,
Меня на крыльях подняла,
В обитель неба вознесла,
Моим словам дала святую силу;
И к той, чей несравненен образ милый,
Меня, любовь, ты привела
И в сердце мне забвенье зла
И помыслы чистейшие вселила.
Благодаря тебе одной живу я,
Сгорая в сладостном огне,
В котором так отрадно мне
а
Французский король Карл VIII (1470—1498) в 1494 г. вторгся в пре­
делы Италии по призыву Л. Моро, миланского регента, надеявшегося с помощью
иноземных войск упрочить свою власть.
Бембо 123

Питать надежду, без границ благую;


А если день, который я взыскую
Во время бденья и во сне,
Наступит, — ах, об этом дне
Писать — любовь, поверь мне! — не смогу я.
Безрадостным умрет,
Кому, любовь, ты жизнь не осветила.

Из « А З О Л А Н С К И Х БЕСЕД»

1. ПРОТИВ ЛЮБВИ
Итак, донны, наиболее несомненным является то, что из всех
возмущений души нет ни одного столь досадливого, столь тяжелого,
столь настойчивого и неистового, такого, которое бы так волновало
и кружило, как то, которое мы называем любовью: писатели иногда
называют его огнем, ибо, подобно тому, как огонь пожирает вещи,
в которые он входит, так и нас пожирает и разрушает любовь, иног­
да же — яростью, желая уподобить любящего тем, которые были
возбуждаемы фуриями, как пишут об Оресте, Аяксе и других. И так
как вследствие долгого опыта они заметили, что ничто не является
более несомненным несчастием и бедствием, чем любовь, то они пре­
имущественно обозначили жизнь любящих этими двумя прозвища­
ми, как преимущественно им принадлежащими, так что во всякой
книге, во всяком листке всегда читается и пишется о жалком любя­
щем, о несчастном любящем. Без сомнения, то не любовь, что назы­
вают приятным; никто не называл ее чем-либо сладким, чем-либо
гуманным; все страницы полны таких названий, как жестокая, горь­
кая, свирепая. Прочтите о любви, как ее описывают на тысячах стра­
ниц, вы не найдете ничего иного или же найдете очень мало, кроме
печали. Вздыхают в некоторых стихи, жалуются во многих целые
книги, рифмы; чернила, записки и самые томы — огонь. Во всякой
канцоне, в которой рассуждают о любви, рассказывается о подо­
зрениях, оскорблениях, вражде, войнах, а это еще в любви не самые
большие страдания. Кто может пройти с беспечальной душой или
с сухими глазами мимо отчаяния, возмущений, мщений, цепей, ран,
язв, смертей? Ими наполнены не только легкие, распространенные
рассказы поэтов или же те, которые стали наиболее полезными бла­
годаря примеру описанной в них жизни, но ими запятнаны также
наиболее важные истории и летописи о самых таинственных событи­
ях. Мы не говорим о несчастной любви Пирама и Фисбы, о необуз­
данном и запретном пламени Мирры и Библиды, о преступном и
долгом заблуждении Медеи, о всех их печальных смертях, но если
мы даже предположим, что все эти истории неверны, то они во
всяком случае были рассказаны древними сочинителями для того,
124 Итальянская литература

чтобы научить нас, какою может быть истинная любовь; но о Пао-


ло и Франческе уже никто не сомневается, что в самом пылу их же­
ланий оба они умерли одной и той же смертью, пораженные одним
и тем же железом, как бы пронзенные одной и той же любовью.
И то, что говорится о Тарквинии, не выдумано писателями, любовь
которого к Лукреции была причиной лишения его трона, а вместе
с тем и изгнания и самой его смерти. Нет никого, кто считал бы не­
верным, что искры троянца и гречанки зажгли всю Азию и всю Ев­
ропу. Я не говорю о тысяче других подобных примеров, о которых
каждая из вас могла прочесть много раз и в старых и в новых
писаниях. Отсюда, очевидно, явствует, что любовь является причи­
ной не только вздохов и слез, и смертей частных лиц, но также и
разрушения древних тронов, могущественнейших городов и целых
провинций. Вот какие деяния, о донны, вот какие воспоминания ос­
тавила она по себе, для того чтобы о них рассуждал всякий, кто
пишет о ней .
2. В ЗАЩИТУ ЛЮБВИ
Благодеяния любви, о донны, о которых я сейчас буду рассуж­
дать, без сомнения, бесконечны, но тому, кто об этом спорит, они
никогда не открываются сразу. Тем не менее кто, говоря о них,
сумеет их заметить, тот поймет их тем легче, если мы покажем, на­
сколько она полезна, ибо, без сомнения, каждая вещь тем более по­
лезна, чем более она причиняет благ и чем больше эти блага. Но
так как любовь является причиной и началом не только многих и
величайших вещей, но также и всех благ, которые встречаются под
небом, то надо верить, что она является самой полезной вещью из
всех других полезных вещей в мире. Я думаю, мои рассудительные
донны, вы находите, что я беру на себя слишком много, когда я
начинаю говорить о любви: я делаю свою голову слишком боль­
шой, как будто бы я желал возложить голову Атланта на плечи
среднего человека. Но я говорю поистине, сколько нужно, и, может
быть, нисколько не больше того, что нужно. Ибо обратите внимание,
прекрасные девушки, на все вокруг и посмотрите, как обширен мир,
сколько в нем живых существ и как они различны. Среди стольких
существ нет ни одного, которое не имело бы своего начала и порож­
дения в любви, как в первом и святейшем отце. Ибо, если бы лю­
бовь не соединила двух раздельных тел, способных порождать себе
подобных, то ничего не было бы порождено, ничего бы не родилось.
Ибо, если бы можно было насильно сложить и соединить два жи­
вых существа, способных к порождению, — если бы любовь их не
смешала и не расположила души обоих к одному и тому же жела­
нию, то они могли бы оставаться так тысячу лет, ничего не порождая.
В проточных водах в определенное время самцы рыб преследуются
страстными самками, и они им охотно уступают, и, таким образом,
желая того же самого, способствуют распространению своего вида.
Бембо 125

Прелестные птицы преследуют в обширном воздухе одни других.


Точно так же преследуют в таинственных лесах и в их обитали­
щах друг друга похотливые звери. Согласно тому же самому зако­
ну все любящие друг друга делают вечною свою краткую жизнь.
Не только любящие друг друга, которые имеют чувства, не могут
вступить в жизнь без любви, но и все деревья в лесах не могут полу­
чить без нее ни какой-либо формы и ни какого-либо качества. Если
бы деревья не любили земли, а земля их, то эти лавры, о которых я
говорю, не могли бы никаким способом ни получить ствола, ни зе­
ленеть. Эти самые травы, на которых мы сидим, и эти цветы не
родились бы на этой столь прелестной почве, которая, может быть,
зеленеет для того, чтобы дать нам сейчас тем более прекрасный ко­
вер,— если бы самая естественная любовь не соединила их семена
и корни таким образом с почвой, что они от нее ожидают получить
нежные соки, а она им их охотно предоставляет, если бы они не об­
нимали страстно друг друга, согласившись между собою порождать.
Но зачем я говорю об этих цветах, об этих травах? Несомненно,
что если бы наши родители не любили друг друга, нас не было бы
сейчас ни здесь и нигде бы то ни было, меня не было бы
на свете, где я существую, если не для чего-либо иного, то хотя
бы для того, чтобы защищать сейчас нашу невинную любовь от
свирепых клевет Пероттино. Любовь, о донны, дает людям не толь­
ко рождение, которое есть первое бытие и первая жизнь, но она
дает им еще и вторую жизнь: я даже не знаю, не надо ли назвать
ее первой жизнью, а это есть благосостояние и хорошая жизнь, без
которой, может быть, было бы лучше не родиться, а родившись,
тотчас же умереть. Ибо люди еще до сих пор, — как они это дела­
ли, по словам Пероттино, сначала, — бродили бы по горам и лесам,
обнаженные, мохнатые и дикие, наподобие зверей без крова, без
человеческого образа жизни, без какого-либо домашнего обычая,
если бы любовь, соединяя их вместе, не внушила им мысли об об­
щей жизни. Благодаря этому язык освободился от своих первых
звуков при выражении желаний, люди перестали шипеть и начали
говорить. Люди стали рассуждать между собой и, сразу бросив
в качестве обиталищ стволы деревьев и суровые пещеры, воздвигли
хижины и, перестав питаться жесткими желудями, прогнали дикие
орды. Вместе с новым миром выросла понемногу и любовь у пер­
вых людей, а вместе с ростом ее выросли и искусства. Тогда со­
знательные отцы стали различать своих детей от других, а вырос­
шие дети приветствовали своих отцов; под сладким игом жены и
мужа люди шествовали, свято связанные стыдливою честью. Тог­
да деревни наполнились новыми домами, города окружили себя за­
щитной стеной, и похвальные обычаи вооружились крепкими за­
конами. Тогда святое имя почтенной дружбы, которое, где только
рождается, там само себя разъясняет, начало распространяться по
уже умиротворенной земле; распускаясь и возрастая, оно произвело
126 Итальянская литература

столь нежные цветы и увенчало землю столь сладкими плодами,


что и до сих пор пленен им свет: так что и теперь, когда оно вы­
родилось в наш злобный век, все еще истинное древнее благово­
ние и первая чистая сладость этого имени не прошли. В те време­
на родились те женщины, которые смело прыгали в пламень, пожи­
равший их умерших мужей, и стоящая выше всяких похвал Аль-
цеста: и эти пары были окружены столь верными и столь дорогими
товарищами; и перед очами гордой Дианы произошло великодуш­
ное и прекрасное состязание между Пиладом и Орестом. В те вре­
мена получили свое начало священные письмена, и любящие, вос­
пламененные своими возлюбленными, запели первые стихи. Но
зачем долго рассуждать об этих легких и слабых вещах, когда мы
говорим о колоссальных силах любви? Самая эта махина мира,
столь великая и столь прекрасная, которую мы видим более полно
душою, чем очами, в которой заключены все вещи, если бы не была
наполнена любовью, которая связывает ее своими узами, то никог­
да не могла бы существовать и долго сохраняться. Следовательно,
донны, как вы видите, любовь есть причина всех вещей; поскольку
она является таковой, нам необходимо говорить, что она является
также причиной всех благ, встречающихся во всех вещах. И так
как, я говорил, что причиняет больше всего благ, то и наиболее
полезно, то вы можете уже и сами заключить, что из всех наиболее
полезных вещей любовь — самая полезная.

Кастпильоне
Б а л ь д а с а р К а с т и л ь о н е (Baldassare Castiglione, 1478—1529) —
политический деятель и писатель. В историю литературы вошел своей «Книгой
о придворном» («II libro del Cortegiano», написанной между 1514—1518 гг.),
в которой изображается беседа блестящего придворного общества в Урбино.
В живых диалогах Кастильоне стремится обрисовать образ идеального при­
дворного, который представляется ему наделенным чертами «универсального
человека» Возрождения. В числе беседующих мы находим и Пьетро Бембо,
который в заключение книги произносит пламенный панегирик чистой любви в
духе платоновской философии (см. приводимый отрывок).

Из «КНИГИ О ПРИДВОРНОМ*
О ЛЮБВИ
(Заключительная речь Бембо)
...Каков же, о, Амур святейший, тот смертный язык, который
будет в состоянии достойным образом воздать тебе хвалу. Ты —
прекраснейший, мудрейший, ты происходишь от красоты, от добра,
от мудрости божественной: в ней пребываешь, к ней, через нее,
Кастильоне 127

как в некий круг, возвращаешься. Ты, сладчайшая цепь мира,


связь между небесным и земным, мягко склоняешь высшие добро­
детели к управлению низшими и, обращая дух смертных к его
Началу, соединяешь его с ним. Ты собираешь воедино элементы
согласия. Ты побуждаешь природу творить, а то, что рождается,—
развиваться в жизни. Вещи разъединенные связуешь, несовершен­
ным даешь совершенство, несходным — сходство, враждебным —
дружбу, земле — плоды, морю — покой, небу — свет жизненный.
Ты — отец истинных наслаждений, изящества, мира, кротости,
доброжелательства, враг грубой дикости, невежества, в целом —
начало и конец всякого блага. И так как ты любишь обитать в
цветке прекрасного тела и в душе прекрасной и оттуда иногда по­
казываться немного глазам и умам тех, которые достойны тебя ви­
деть,— то я думаю, что сейчас, здесь, среди нас — твоя светлица а .
Поэтому соблаговоли, господин, услышать наши молитвы, влейся
в наши сердца, блеском твоего священного огня освети наши потем­
ки и, как надежный проводник, в этом слепом лабиринте укажи
нам истинный путь. Исправь обманчивость наших чувств и после
долгого бреда дай нам истинное и твердое благо. Дай нам почувст­
вовать те духовные благоухания, которые оживляют добродетели
ума, дай нам услышать небесную гармонию, столь созвучную, что­
бы в нас не осталось больше места ни для какого раздора страс­
тей. Опьяни нас в том неиссякаемом источнике довольства, кото­
рый дает радость постоянную и не пресыщает никогда, который
тому, кто пьет его живительную и чистую влагу, вливает ощущение
истинного блаженства. Очисти лучами света твоего глаза наши от
мрака невежества, чтобы впредь не преклонялись мы перед красо­
той преходящей, чтобы мы познали, что вещи, которые они как буд­
то бы видят, не существуют, а те, которых не видят, существуют.
Прими души наши, которые сами отдаются тебе в жертву. Испепе­
ли их в том живительном пламени, которое сжигает всякую мате­
риальную грубость, чтобы, во всем отделенные от тела, вечной и
сладчайшей связью соединились они с красотою божественной.
И чтобы мы, отделенные от самих себя, как истинные влюбленные,
в предмет любви нашей могли превратиться и вознестись над зем­
лею и чтобы мы могли быть допущены к пиру ангелов. Там дай
нам напиться амброзией и нектаром бессмертным и в заключение
умереть смертью счастливейшей и живой, как уже умерли те древ­
ние отцы, души которых ты пламенной силой созерцания похитил
из тел и соединил с богом.

* В комнате Елизаветы Гонзага, герцогини Урбинской, где собрался цвет


итальянской интеллигенции, согласно замыслу диалога.
128 Итальянская литература

Микеланджело
М и к е л а н д ж е л о Б у о н а р р о т и (Michelangelo Buonarroti, 1475—«
1564) — великий ваятель, живописец и зодчий, являлся также замечательным
поэтом. Будучи последователем Петрарки, он с годами все дальше отходил от
прециозной галантности модных в то время петраркистов. Большая мысль и
большое чувство, могучая и смелая образность, а также скорбный, подчас гнев­
ный взгляд на окружающий мир сближают поэзию Микеланджело с его тита­
ническими творениями в области ваяния и живописи. Характерно, что он
необычайно высоко ценил и страстно любил Данте, посмевшего в «Божествен­
ной комедии» вершить грозный суд над царством неправды, зла и порока. Дан­
те посвящен его сонет «Он зрел картины божьего суда», написанный, видимо,
вскоре после окончания работы над фреской «Страшный суд» в Сикстинской ка­
пелле (1536—1541 гг.). Многие стихотворения Микеланджело связаны с его
скульптурными работами. Так, сонет «О ночь, не спорю — ты черным-черна»
(ок. 1545 г.) и четверостишие «Молчи, прошу, не смей меня будить» (ок. 1546 г.)
имеют прямое отношение к статуе Микеланджело «Ночь» на гробнице Джулиано
Медичи. Сонет представляет собой поэтический комментарий к творению
скульптора, а четверостишие является ответом на любезное четверостишие по­
эта Дж. Строцци, кончавшееся словами: «Она из камня, но в ней есть ды­
ханье: Лишь разбуди — она заговорит».

Один пылаю в бесконечной мгле,


Когда лучи закатные померкнут,
И, скорбью — не в пример другим — повергнут,
В слезах ропщу, простертый на земле.

СОНЕТ
О ночь, не спорю — ты черным-черна,
Но ты зовешь к блаженству и покою,
И мудрый восхищается тобою,
А похвала глупца исключена.

Твоей прохлады нежная волна


Дарует сон и, овладев душою,
Возносит над безрадостной землею
Туда, куда мечта устремлена.

О призрак смерти, что любым невзгодам,


Врагам сердец и душ, кладет предел.
Последнее спасение от муки,—

Ты сушишь слезы, и с твоим приходом


Мы от насущных отдыхаем дел
И ни забот не ведаем, ни скуки.
Микеланджело 129

СОНЕТ
Для мастера не может быть решенья
Вне мрамора, где кроется оно,
Пока в скульптуру не воплощено
Рукой, послушной воле вдохновенья.
Так для меня надежды и сомненья —
Все, Госпожа а , в тебе заключено,
И тут уже искусству не дано
Оборонить меня от пораженья.
Меня убьют не чары красоты,
Не холодность твоя сведет в могилу
И не судьбы превратной торжество,
Но то, что смерть и состраданье ты
Несешь в себе, тогда как мне под силу
Лишь смерть извлечь из сердца твоего.

Молчи, прошу, не смей меня будить.


О, в этот век, преступный и постыдный,
Не жить, не чувствовать — удел завидный...
Отрадно спать, отрадней камнем быть.
СОНЕТ
Он зрел картины божьего суда,
Он побывал в чистилище и, зная,
Дорогу в рай, достиг при жизни рая,
Чтоб молвить правду, воротясь сюда.
Зачем, зачем горит его звезда
И над моим гнездом, не угасая,
Когда на свете нет такого края,
Где злее бы к нему была вражда?
О Данте речь. Его могучей лире
Неблагодарный не внимал народ:
Издревле слава недостойных — шире.
Когда б достиг я Дантовых высот,
И я бы счастью в этом злобном мире
Его печальный предпочел исход.
а
Госпожа — Витториа Колонна (см. стр. 131—132).

9 . Зак. 44.13
ПОЭТЫ-ПЕТРАРКИСТЫ XVI в.

tys*@>

Под влиянием П. Бембо в итальянской лирике XVI в. прочно утверждается


культ Петрарки. Поэты, стремящиеся к изящному совершенству форм, усерд­
но подражают певцу Лауры, произведения которого получают значение уни­
версального образца. Петраркизм становится достоянием множества поэтов,
сочиняющих любовные, панегирические, религиозные и политические стихи. Они
культивируют мотивы платонической любви, изысканные метафоры и антите­
зы, не выходящие обычно за пределы эстетических представлений Петрарки
(пламя любви, антитеза снега и огня, уподобление возлюбленной солнцу, ко­
торое затмевает блеск небесного светила, и пр.). Из массы поэтов-петраркис-
тов выделяются: Франческо Мария Мольца (1489—1544); Аннибал Каро
(1507—1566), одаренный поэт, прозаик и переводчик; Джованни делла Каза
(1503—1556), биограф Бембо, основоположник возвышенного и величественно­
го стиля в итальянской поэзии XVI в., прославленный лирик, оказавший зна­
чительное влияние на Торквато Тассо; Луиджи Тансилло (1510—1568) и др.
Следует также назвать ряд женских имен. Эпоха Возрождения создает тип
просвещенной женщины, играющей значительную роль в культурной жизни
Европы. В XVI в. в Италии многие женщины входят в литературу. Знатная
римлянка Витториа Колонна (1492—1547), воспетая Мнкеланджело, в ряде
изысканных сонетов оплакивает смерть своего горячо любимого мужа; историю
своей неудачной любви с большой силой и лирической непосредственностью
запечатлевает в сборнике стихов Гаспара Стампа (1523—1554) (она полюбила
одного знатного аристократа, некоторое время была счастлива, но возлюблен­
ный ее отправился на войну во Францию и вскоре забыл ее). Стихотворения
пишут также знатные дамы: Вероника Гамбара, Джулия Гонэага и куртизанки
Туллия Арагона и Вероника Франко.

Аннибал Каро
СОНЕТ
Был воздух тих на волновом просторе,
Вздыхал Фавон а , Хлорида б убегала,
Киприйская душа, смеясь, шуршала
В ветвях, любовью полня брег и море.
а
6
Фавон (Фавоний) — весенний ветерок, римское название Зефира.
Хлорида — в греческой мифологии богиня весны и цветов, супруга Зе­
фира.
Джованни делла Каза 131

Росистая Аврора в звездном хоре


Огни гасила и живописала
Там облачка, здесь горы; как бывало,
Лучистый в Дельфах, Феб вставал в просторе.
И отворяла тут заря другая
Родной чертог в сияньи чистом, скромном,—
Пред этим солнцем слепну, исчезая.
Взглянул назад,— мне показался темным —
Как даже ты, страна небес святая,—
Восток, что цвел за миг, в красе сияя.

Джованни делла Каза


сон
О сон, о милосердный сын тенистой
И влажной ночи! Нам даря покой,
Ты нас от мук в приют уводишь свой
С дороги жизни, тяжкой и кремнистой.

О, прилети ко мне из дали мглистой!


Моя душа охвачена тоской;
Мой утомленный взор, о сон, прикрой
Твоих воскрылий гладью серебристой.

Где тишина, в которой гаснет свет?


Где милый сон, нестройный стан видений,
Что за тобой всегда бредет во след?

Увы! Напрасно кличу эти тени;


Мне благодатной их прохлады нет!
И снова ночь моя полна мучений.

Витториа Колонна
К О М Н А Т А СУПРУГА
Сюда вернулся он, мое светило,
Добычей царской нагружен богато.
Ах, мука вновь зреть место, где когда-то
Для глаз моих день солнцем озарило.
132 Итальянская литература

Тысяча слав его здесь окружила,


Почет от самых знатных, в час возврата.
О слышанном свидетельствовал свято
Изысканный рассказ и взоров сила.

Он, побежденный просьбами моими,


Мне показал рубцы, сам повествуя
Про ряд побед, столь многих и бесспорных.

Грущу о них, как веселилась ими.


В различных мыслях радуюсь, тоскуя,
Лью мало сладких слез и много скорбных.

Гаслара Стпампа
СЛАВА И ЛЮБОВЬ
Синьор, не тратьте ваших юных лет
На беспокойный труд погони страстной
За славой и почетом по опасной
Стезе отличий всяких и побед.

Исполните любви благой совет:


Давайте жить четой во всем согласной
В долине этой тихой и прекрасной,
Покуда нам сияет солнца свет.

Плоды честолюбивых всех усилий


Всегда горьки. И слава и почет
Навек забудутся в сырой могиле.

А тут, средь птиц, чей звонкий хор поет


Хвалу любви, мы радостно бы жили,
Сбирая розы и плоды весь год.

МАДРИГАЛ

Я сердцем за тобою —
Любыми бы путями,
Но разлучил со мною
Его Амур твоими же очами.
Берни 133

С тобой вспорхнут мои лишь воздыханья,


Что мне остались верны
И дружбою примерны,
Да скорби восклицанья;
Коль спутники тебе не слышны эти,
Знай: нет меня на свете.

Берни
Ф р а н ч е с к о Б е р н и (Francesco Berni, 1498—1535) — крупнейший
представитель итальянской бурлескно-сатирической поэзии XVI в. Состоял на
службе у кардинала Биббиены, с 1524 г. был секретарем епископа Веронского,
в 1533 г. обосновался во Флоренции, где вскоре и умер, видимо, от яда, ко­
торый ему был дан по приказу герцога Алессандро за то, что Берни отказался
отравить в интересах герцога кардинала Сальвиати. Продолжая традицию
итальянской бурлескной лирики AIV—XV вв., Берни придает бурлескной поэ­
зии совершенство форм, ясность, естественность и своего рода грацию. В ряде
забавных стихотворений он воспевает возвышенным слогом низменные вещи
(описание скверной гостиницы, ослицы, безобразной старухи). Большой извест­
ностью у современников пользовались его причудливые capitoli в терцинах в
честь персиков, угрей, чумы и пр. Выдающегося успеха Берни достиг и в обла­
сти сатирической поэзии. Едким сарказмом проникнуты его capitoli и «хвос­
татые» сонеты (Берни развил традиционную в комической поэзии форму «хвос­
татого» сонета, доведя количество строф до двадцати), направленные против пап
Адриана VI, Климента VII и современного духовенства, погрязшего в пороках.
Перу Берни принадлежала также переделка «Влюбленного Роланда» Боярдо
(изд. в 1541 г.). Берни имел многочисленных последователей. По его имени
бурлескно-сатирическая поэзия в Италии получила наименование poesia Ьег-
nesca.

ПАПСТВО К Л И М Е Н Т А V I I а

Теперешнее папство все — приветы,


Да речи, да высокоуваженья,
«Потом», «но», «да», «быть может», «вне сомненья»—
Словечки без влиянья на предметы.

Сужденья, мненья, замыслы, советы,


Загадки, для которых нет решенья,
Беседы, остроумные реченья,
Приемы... лишь бы не платить монеты.

Ступающая сторожко пята,


Нейтралитет, терпение, призывы,
Надежда, вера,— словом,— доброта.

а
Юмористическое изображение медлительной и шаткой политики Климен­
та VII (1523-1534).
134 Итальянская литература

С невинностью, прекрасные порывы


И — скажем так — святая простота
(Чтоб не были истолкованья кривы).
Когда б позволить мне могли вы,
Я все ж сказал бы: поздно или рано
К святым причтут и папу Адриана а .

Н А БОЛЕЗНЬ ПАПЫ КЛИМЕНТА В 1529 г.

Поесть — у папы нет иного дела.


Поспать — у папы нет иной заботы:
Возможно дать такие лишь отчеты
Любому, кто о папе спросит смело.
Хороший взгляд, хороший вид и тело.
Язык хорош и качество мокроты.
Нет, с жизнью он порвать не хочет счеты,—
Но рать врачей сжить папу захотела.

И в самом деле честь их пострадает,


Коль он живым уйдет от их атаки,
Раз сказано: конец, он умирает.
И страшные выдумывают враки:
Что в два часа припадок с ним бывает,—
Сегодня нет, а завтра будет паки.
От них подохнут и собаки,
Не то что папа. В общем же похоже,
Что как ни как его прихлопнут все же.

СЕР ЧЕККО И ДВОР

Сер Чекко сам не свой, лишь бросит двор,—


Двор тоже сам не свой без сера Чекко.
Для сера Чекко очень нужен двор,
И очень нужен для двора сер Чекко.

Кто хочет знать, каков таков сер Чекко,


Пускай посмотрит, что за штука двор.

а
Адриан VI (1522—1523) — ненавистный писателям-гуманистам сумрач­
ный преемник просвещенного папы Льва X, стремившийся реформировать
итальянскую церковь по образцу и идеям испанской.
Джиральди Чинтио 135

Сер Чекко сам похож собой на двор,


А двор собой похож на сера Чекко.

И столько лет просуществует двор,


Сколь долго жизнь продлится сера Чекко,—
Сер Чекко то же самое, что двор.

Всяк, по дороге встретив сера Чекко,


Подумает, что повстречал он двор.
В обоих двор, в обоих и сер Чекко.

Бог милуй сера Чекко —


Он при смерти: немилостив стал двор.
Погиб сер Чекко, но погиб и двор.

Умрет он, но с тех пор


Уж тем одним он утешаться сможет,
Что Трифона никто не потревожит а .

Джиральди Чинтио
Д ж а м б а т т и с т а Д ж и р а л ь д и Ч и н т и о (Giraldi Cintio, 1504—
1573) — ученый гуманист и писатель. Преподавал в Феррарском университете
философию и медицину, исполнял одно время обязанности секретаря при фер­
рарском герцоге Эрколе II. Вынужденный в 1560 г. покинуть родину, он вел
педагогическую работу в ряде городов Италии, пока в 1572 г. не вернулся а
Феррару. Как писатель Джиральди проявил себя в области поэтики, поэзии,
драматургии и новеллистики. Его книга новелл «Сто сказаний» («Ecatommiti»),
начатая в 1528 г. и напечатанная в Мантуе в 1565 г., рисует нравы итальян­
ского общества эпохи феодально-католической реакции. В книге преобладает
мрачный колорит. Автор охотно повествует о всякого рода преступлениях, о
жестокости, мстительности, коварстве. В духе «кровавого жанра» написана им
и новелла о венецианском мавре, вероятно послужившая источником трагедии
Шекспира «Отелло». Во всяком случае, новеллы Джиральди были весьма по­
пулярны в Англии во времена Шекспира.

ВЕНЕЦИАНСКИЙ МАВР

Некий военачальник из мавров женится на венецианской гра­


жданке. Один из его поручиков обвиняет ее перед мужем в прелю­
бодеянии, и муж требует, чтобы поручик убил того, кого он считал
прелюбодеем. Мавр убивает жену, и поручик на него доносит.

л
Имеются в виду Франческо Бенчи ив Ассизи и его племянник Трифон
Бенчи. Первый был секретарем папского двора, второй находился в Риме в ка­
честве помощника своего дяди. Оба вели себя как крупные вельможи.
136 Итальянская литература

Мавр не сознается, но на основании ясных улик он приговорен


к изгнанию, а преступный поручик, задумав погибель еще одного
человека, сам навлекает на себя жалкую смерть.

В Венеции в былые времена жил некий мавр, человек большой


храбрости, и правители этого города, награждающие доблестные
поступки щедрее всякой другой когда-либо существовавшей рес­
публики, весьма дорожили им как за его личное мужество, так и
за великую мудрость и живой ум, которые он проявлял в бранных
делах. Случилось так, что одна добродетельная женщина дивной
красоты по имени Дисдемона, влекомая не женской прихотью, а
доблестью мавра, в него влюбилась, а он, покоренный ее красо­
той и благородством ее помыслов, загорелся таким же пламенем, и
Амур был настолько к ним благосклонен, что они сочетались бра­
ком, хотя ее родители и делали все, что могли, чтобы она вышла
замуж не за него, а за другого. И жили они вместе так дружно и
так безмятежно, что, пока они оставались в Венеции, между ними
не произошло ничего, что не было бы продиктовано любовью,— ни
одного грубого слова, не говоря уже о поступках.
Но вот настало время, когда правители Венеции меняют гарни­
зон, который они обычно держат на Кипре, и начальником отправ­
ляемых туда солдат назначили мавра. И хотя он был очень счаст­
лив, узнав об оказанной ему чести,— ведь эта высокая должность
присуждается только благородным, сильным и верным людям, до­
казавшим свое мужество,— тем не менее радость его омрачалась
всякий раз, как он представлял себе продолжительность и невзго­
ды путешествия, раздумывая о том, как трудно будет Дисдемоне
его перенести. Она же, не имевшая на свете ничего дорогого, кроме
мавра, и радуясь от всей души признанию, полученному мужем за
его доблесть от республики, столь могущественной и почтенной, не
могла дождаться того часа, когда ее супруг вместе со своими людь­
ми отправится в путь и она последует за ним на столь почетное
место. Однако смущение мавра доставило ей великое огорчение, и,
не подозревая причины, она однажды за трапезой сказала ему:
— Как это понимать, мой мавр, что, получив от синьории столь
почетную должность, вы так затосковали?
И мавр отвечал Дисдемоне:
— Смущает мою радость, вызванную оказанной мне честью,
моя любовь к тебе, так как я вижу, что неизбежно должно слу­
читься одно из двух: либо я возьму тебя с собой, подвергая тебя
опасностям морского плавания, либо оставлю в Венеции, чтобы
тебя от них уберечь. Нелегко мне будет в первом случае, ибо каж­
дое перенесенное тобою лишение, каждая приключившаяся с нами
беда будет для меня мукой непомерной, а во втором,— вынужден­
ный тебя покинуть, я возненавидел бы самого себя, ибо, расстав­
шись с тобой, я расстался бы с собственной жизнью.
ДжиралъдиЧинтио 137

Услышав это, Дисдемона сказала:


— Увы, супруг мой, что за мысли приходят вам в голову? Как
вы допускаете, чтобы все это вас смущало? Хочу ехать с вами
куда бы то ни было, хотя бы мне пришлось пройти в одной ру­
башке сквозь пламя, а не то что плыть по воде вместе с вами на
надежном и хорошо оснащенном корабле. И пусть там будут
невзгоды и опасности, я хочу делить их с вами, и я почитала бы
себя мало вами любимой, если бы вы решили оставить меня в
Венеции, чтобы я не сопровождала вас на море, или если бы вы
убедили себя в том, что я предпочту оставаться здесь в тиши, чем
вместе с вами подвергаться общей опасности. Вот я и хочу, чтобы
вы снаряжались в путь со всей той радостью, которую заслужи­
вает ваше высокое звание.
На это мавр, не помня себя от счастья, бросился обнимать же­
ну и с нежным поцелуем сказал ей:
— Да сохранит нам господь такую любовь на долгие годы, до­
рогая моя жена!
И вскоре, собрав свое снаряжение, приготовившись к пути, он
вместе с супругой и со всем своим отрядом взошел на галеру и,
подняв паруса, пустился в плавание; в течение всего пути до Кипра
море было совершенно спокойно.
А был у него в отряде один поручик весьма красивой наруж­
ности, но по природе своей такой негодяй, каких свет не видывал.
Он был очень любим мавром, который не подозревал его гнусно­
сти, ибо тот, имея подлую душу, тем не менее прятал затаенную
им в сердце подлость за возвышенными и высокопарными словами
и за своей обманчивой наружностью, а потому казался скорее по­
хожим на какого-нибудь Гектора или Ахиллеса. Злодей этот тоже
привез на Кипр свою жену, красивую и честную молодую женщину,
которая, будучи итальянкой, пользовалась большой любовью же­
ны мавра и проводила с ней большую часть дня. В том же отряде
был еще и капитан, которым мавр очень дорожил. Он очень часто
бывал в доме у мавра и нередко обедал вместе с ним и с его женой.
Поэтому Дисдемона, зная, насколько он был по душе ее мужу, ока­
зывала ему величайшее благоволение, что также было очень дорого
мавру.
Между тем подлый поручик, нисколько не считаясь ни с вер­
ностью своей жене, ни с дружбой, верностью и всем тем, чем он
был обязан мавру, со всей страстью влюбился в Дисдемону и
только и думал, как бы добиться возможности ею обладать. Одна­
ко он не решался себя обнаружить, боясь, что мавр убьет его на
месте, если догадается об этом. Правда, он всякими способами
пытался, как можно более незаметно, дать ей понять, что он ее
любит, но она, имевшая в мыслях только мавра, не думала ни о
поручике ни о ком другом. И все, что он предпринимал, чтобы
заронить к ней в душу искру любви к себе, не приводило ни к
138 Итальянская литература

чему. Поэтому он вообразил, будто это происходит оттого что она


воспылала к капитану, и решил убрать его со своей дороги. И не
только эта мысль им овладела, но любовь его к Дисдемоне превра­
тилась в жесточайшую к ней ненависть, и он стал упорно сообра­
жать, как бы добиться того, чтобы, убив капитана, лишить мавра
возможности наслаждаться женщиной, раз и сам он этой возмож­
ности лишен. И, перебирая в душе различные планы, одни пре­
ступнее и гнуснее других, он, наконец, решил обвинить ее перед
мужем в прелюбодеянии, дав ему понять, что прелюбодей не кто
иной, как капитан. Однако, помня об исключительной любви, ко­
торую мавр питал к Дисдемоне, и о его дружбе с капитаном, он
ясно понимал, что невозможно убедить мавра ни в том, ни в дру­
гом иначе, как обманув его хитрой ложью. И вот он стал выжи­
дать, пока удобное время и место не откроют ему пути к осуще­
ствлению его преступного замысла.
Прошло немного времени, и мавр разжаловал капитана за то,
что тот в карауле обнажил меч и нанес несколько ран одному из
солдат. Этот случай глубоко огорчил Дисдемону, и она не раз
пыталась примирить мужа с капитаном. Между тем мавр как-то
сказал преступному поручику, что жена его так ему досаждает по
поводу этого капитана, что он боится, как бы ему в конце концов
не пришлось снова принять его. Из этого негодяй сделал вывод, что
ему пора приступать к выполнению своего коварного плана, и
сказал:
— Быть может, у Дисдемоны и есть свои основания охотно с
ним видеться.
— Это почему? — произнес мавр.
— Я не хочу, — отвечал поручик, — ввязываться между му­
жем и женой, но если вы откроете глаза, то сами увидите
почему.
Но сколько мавр ни добивался, поручик переводил разговор на
другое, хотя слова его, как острая заноза, засели в душе мавра,
который упорно ломал голову над их значением и совсем от этого
загрустил.
И вот, когда в один прекрасный день жена его, снова заведя
речь о капитане, пыталась смягчить его гнев и умоляла из-за
ничтожного случая не забывать многолетнюю его службу и
дружбу, тем более, что раненый солдат и капитан уже примири­
лись, мавр пришел в ярость и сказал ей:
— Уж очень ты, Дисдемона, о нем заботишься, а ведь он тебе
ни сват, ни брат, чтобы так это принимать к сердцу.
Она же ласково и кротко отвечала:
— Я бы не хотела, чтобы вы на меня сердились, но мне жалко,
что вы лишились такого доброго друга, каким, как вы сами это
утверждали, был для вас капитан. Ведь он и не совершил такого
уж тяжкого проступка, чтобы вы настолько его возненавидели.
Джиралъди Чинтио 139

Вы, мавры, так горячи, что выходите из себя и жаждете мести из-
за всякого пустяка.
На эти слова, гневаясь пуще прежнего, мавр отвечал:
— Всякий, кто тому не верит, может испытать это на себе!
Я так сумею отомстить за обиды, что всласть упьюсь своей
местью!
Дисдемона вся обомлела от испуга при этих словах и, видя, как
муж впервые на нее вспылил, робко промолвила:
— Ничего, кроме добрых намерений, меня не заставляло вам
об этом говорить. Но чтобы вы на меня больше не сердились, я
впредь об этом ни слова вам не скажу.
Мавр, видя, что жена снова настаивает на своем в пользу капи­
тана, вообразил, что в словах, сказанных ему поручиком, подразу­
мевалась любовь Дисдемоны к капитану, и, в глубокой тоске от­
правившись к негодяю-поручику, стал добиваться от него более
открытых признаний. Поручик же, решивший погубить несчастную
женщину, сначала делал вид, что не хочет говорить ему ничего
неприятного, но, наконец, притворившись побежденным мольбами
мавра, сказал ему:
— Не могу отрицать, что мне невероятно тяжело говорить вам
вещь, досадней которой ДАЯ вас и быть не может, но раз вы все-
таки хотите, чтобы я вам ее сказал, и раз мой долг заботиться о
чести моего господина также меня к тому вынуждает, я не хочу
отказывать ни вашей просьбе, ни своему долгу. Так знайте же:
опала капитана только потому огорчает вашу жену, что она лиши­
лась того удовольствия, которое она от него получала, когда он
приходил в ваш дом,— как женщина, пресытившаяся вашей чер­
нотой.
Слова эти пронзили сердце мавра до самой глубины, но, чтобы
узнать еще больше (хотя он верил тому, что говорил поручик, ибо
сомнение уже успело зародиться в его душе), он произнес со сви­
репым видом:
— Не знаю, что мне мешает отрезать твой наглый язык, по­
смевший так опозорить мою жену!
На это поручик сказал:
— Иной награды, полковник, и я не ожидал за свою друже­
скую услугу, но раз уж чувство долга и забота о вашей чести за­
вели меня так далеко, я вам повторю, что дело обстоит именно
так, как вы это слышали. Если же эта женщина так сумела отве­
сти вам глаза своей притворной любовью, что вы не видите того,
что должны были видеть, то это еще не основание, чтобы слова
мои были неправдой. А говорил мне это сам капитан, как человек,
которому кажется, что счастье его не полно, если он им не поде­
лился с кем-нибудь другим.— И он добавил:—Если бы я не
страшился вашего гнева, я убил бы его, отплатив ему по заслугам
за его слова. Я сообщил вам то, что вам надлежало знать более,
140 Итальянская литература

чем кому-либо. Но, получив за это столь неподобающую награду,


я должен замолчать, чтобы не навлечь на себя вашу немилость.
На что мавр, вне себя от ярости, сказал:
— Если ты мне не дашь увидеть собственными глазами то, о
чем ты говорил, будь уверен, я дам тебе понять, что лучше было
бы тебе родиться немым.
— Мне было бы нетрудно это сделать,— возразил ему зло­
дей,— если бы он приходил к вам в дом, но после того как вы его
прогнали (не за то, что следовало, а по пустому поводу), мне это
будет нелегко. Правда, я полагаю, что он продолжает наслаж­
даться Дисдемоной всякий раз, как вы предоставляете ему эту
возможность; тем не менее теперь, когда он навлек на себя ваш
гнев, ему приходится делать это гораздо более осторожно, чем
раньше. Однако я не теряю надежды показать вам то, чему вы от­
казываетесь верить.
И на этом они расстались.
Бедный мавр, словно пронзенный язвительнейшей стрелой, вер­
нулся домой в ожидании дня, когда поручик покажет ему то, что
должно было сделать его несчастным навсегда. Однако и прокля­
тому поручику не меньшую заботу доставляла Дисдемона, которая,
как он это знал, свято блюла свое целомудрие, и ему казалось, что
ему так и не удастся заставить мавра поверить в его клевету. Нако­
нец, перебрав в уме разные возможности, мерзавец задумал новую
хитрость.
Жена мавра, как я уже говорил, часто навещала жену поручика
и проводила в ее доме большую часть дня. Заметив, что она иногда
носит с собой носовой платок, и зная, что платок этот был подарен
ей мавром — а был он тончайшей мавританской работы — и сама
она, равно как и мавр, особенно им дорожила, поручик решил тай­
ком похитить его и этим окончательно ее погубить. У поручика
была трехлетняя дочка, которую Дисдемона очень любила, и вот
однажды, когда несчастная женщина пришла в дом этого негодяя,
он взял девочку на руки и передал ее Дисдемоне, и та, приняв ее,
прижала девочку к груди. В это время обманщик, отличавшийся
большой ловкостью рук, вытащил у Дисдемоны платок из-за
пояса так осторожно, что она и не заметила, и в полном удовлет­
ворении отошел. Дисдемона, ничего не подозревая, отправилась
домой и, занятая другими мыслями, не вспоминала о платке.
Однако несколько дней спустя, хватившись его и не находя, совсем
оробела, боясь, что мавр его потребует у нее, как это обычно
бывало. А между тем подлый поручик, дождавшись удобного слу­
чая, зашел к капитану и с изощренным коварством оставил платок
у изголовья его кровати. Капитан же заметил это только на сле­
дующее утро, когда, вставая с постели, наступил на упавший пла­
ток. Не представляя себе, как он к нему попал, но признав, что он
принадлежит Дисдемоне, он решил его возвратить. Дождавшись,
Джиральди Чинтио 141

когда мавр уйдет из дому, он подошел к заднему входу и посту­


чался. Но по воле судьбы, которая словно сговорилась с поручи­
ком, чтобы погубить несчастную женщину, как раз в это время
мавр вернулся домой и, услышав стук и выглянув в окно, гневно
спросил:
— Кто там стучит?
Капитан, услыхав голос мавра и боясь, как бы он на его беду
не спустился, не отвечая ни слова, бросился бежать. Мавр, спу­
стившись с лестницы и отворив дверь, вышел на улицу, но сколько
ни искал, никого не нашел. Тогда, вернувшись в дом, он в досаде
спросил жену, кто там внизу стучал. Она, не кривя душой, отве­
тила, что не знает, но мавр продолжал:
— Мне показалось, что это был капитан.
— Не знаю,— сказала она,— был ли то капитан или кто
другой.
Мавр сдержал свое бешенство, хотя весь пылал от гнева, и
решил ничего не предпринимать, не поговорив с поручиком, к ко­
торому он тотчас же и направился, и, рассказав о происшедшем,
попросил его узнать от капитана по возможности все обстоятель­
ства дела. Тот, обрадовавшись столь счастливому случаю, обещал
это сделать. И вот однажды он завязал разговор с капитаном,
когда мавр находился в таком месте, откуда он мог видеть, как
они друг с другом беседуют. Говоря с ним о чем угодно, только не
о Дисдемоне, он корчился от смеха и, изображая изумление, про­
делывал разные движения головой и руками, словно слыша всякие
удивительные вещи. Как только мавр увидел, что они разошлись,
он подошел к поручику, чтобы узнать от него все то, что говорил
ему капитан. Поручик, заставив себя долго просить, наконец,
сказал:
— Он от меня ничего не скрывал и сказал, что наслаждается
вашей женой всякий раз, как вы, уходя из дому, предоставляете
ему на это возможность, и что в последний раз, когда он был с
ней, она подарила ему носовой платок, который вы дали ей как
свадебный подарок.
Мавр поблагодарил поручика и решил, что если у жены его
платка не окажется, то можно считать доказанным, что все обстоит
так, как сказал поручик. Поэтому однажды после обеда, заведя
с женой разговор о том о сем, он попросил у нее платок. Несчаст­
ная, которая этого так боялась, вся зарделась при этом вопросе и,
чтобы скрыть румянец, который мавр прекрасно заметил, броси­
лась к ларю, делая вид, что ищет. Наконец, после долгих поисков,
она сказала:
— Не знаю, как это я не могу его найти. Может быть, вы его
взяли?
— Если бы я его брал,— возразил он,— зачем я стал бы у
тебя его спрашивать? Другой раз поищешь на досуге.
142 Итальянская литература

И пошел, раздумывая о том, как убить жену, а вместе с ней


и капитана, но так, чтобы его не обвинили в ее смерти. А думал он
об этом и день и ночь, и жена не могла не заметить, что он стал
уже не тем в обращении с ней, каким был раньше, и не раз ему
говорила:
— Что с вами? Чем вы так расстроены? Вы, прежде самый
веселый человек на свете, стали теперь самым угрюмым.
Мавр находил всякие отговорки, которые ее, однако, нисколько
не удовлетворяли. Она, правда, не знала за собой такого про­
ступка, который мог бы вывести мавра из себя, но сомневалась, не
пресытился ли он ею от избытка наслаждения. И иногда в беседе
с женой поручика она говорила:
— Не знаю, что мне и думать о мавре: он всегда бывал со
мной так ласков, а теперь вот уже несколько дней, не припомню
сколько, стал каким-то совсем другим. Как бы мне не сделаться
устрашающим примером для девушек, которые выходят замуж
против воли своих родителей, и как бы итальянские женщины не
научились от меня не соединяться с человеком, от которого нас
отделяет сама природа, небо и весь уклад жизни. Но так как я
знаю, что он большой друг вашего мужа и обсуждает с ним все
свои дела, я прошу вашей помощи, если вы только узнаете от мужа
что-нибудь, о чем вы меня можете предупредить.
И все это она говорила, обливаясь слезами. Жена поручика
была обо всем осведомлена, так как муж решил сделать ее соучаст­
ницей убийства Дисдемоны, но она ни за что на это не соглаша­
лась; однако в страхе перед мужем она боялась проговориться и
отвечала лишь одно:
— Берегитесь только, как бы муж вас не заподозрил в измене,
и всячески пытайтесь убедить его в вашей любви и верности.
— Я так и делаю,— говорила несчастная,— но это мне не по­
могает.
Между тем мавр жаждал еще раз убедиться в том, чего ему
втайне обнаруживать не хотелось, и попросил поручика устроить
так, чтобы он мог увидеть платок в руках капитана. Хотя негодяю
и трудно было это сделать, он тем не менее обещал приложить все
старания к тому, чтобы мавр в этом удостоверился.
У капитана в доме была женщина, которая чудесно вышивала
по реймсскому полотну и которая, увидев платок и узнав, что он
принадлежит жене мавра и должен быть ей возвращен, начала вы­
шивать другой такой же платок с тем, чтобы закончить его прежде,
чем первый будет возвращен. Поручик же устроил так, что она во
время работы сидела у окна на виду у прохожих и что мавр ее
увидел.
И теперь мавр уже не сомневался, что добродетельнейшая его
супруга в самом деле ему изменила, и он договорился с поручиком
убить ее и капитана. Когда оба они обсуждали, как за это взяться,
Джиральди Чинтио 143

мавр попросил его взять на себя убийство капитана, обещая ему,


что будет навеки его должником. Но так как поручик отказывался
от этого дела, очень трудного и опасного, ссылаясь на то, что
капитан не менее осторожен, чем отважен, мавр после долгих уго­
воров дал ему, наконец, хорошую сумму денег и заставил обещать,
что он попытает счастья. И вот, когда все было решено и когда
однажды вечером капитан выходил от одной блудницы, с которой
он развлекался, поручик, пользуясь темнотой, подошел к нему с
обнаженной саблей и ударил его по ногам, чтобы он упал; и случи­
лось так, что он ему рассек правое бедро, отчего несчастный и
повалился. Поручик бросился к нему, чтобы его прикончить, но
капитан, человек смелый, видавший на своем веку немало крови,
хотя был очень тяжело ранен, выхватил шпагу и, приподнявшись
для защиты, закричал во весь голос: «Убивают!» Услыхав, что
сбегается народ и солдаты, которые были расквартированы побли­
зости, поручик, чтобы не попасться, бросился бежать, но потом,
повернув обратно, сделал вид, что и он прибежал на шум. Стоя
среди других и увидев отсеченную ногу, он решил, что капитан,
хотя и жив, но наверняка умрет от такой раны, и, как он ни лико­
вал в душе, все же стал горевать над капитаном, как над родным
братом.
Наутро молва об этом распространилась по всему городу и
дошла до ушей Дисдемоны, которая, как женщина большой доб­
роты, не подозревая, какою бедою ей это грозит, не скрывала
своего величайшего горя по поводу случившегося. Но мавр сделал
из этого наихудшие выводы и, отправившись к поручику, сказал
ему:
— Ты знаешь, эта ослица, моя жена, так волнуется из-за капи­
тана, что чуть с ума не сходит.
— А как же вы могли,— сказал тот,— ожидать другого, раз
она в нем души не чает?
— Души? Ах, вот как! — отвечал мавр.— Я сумею выгнать
эту душу из ее тела, и я не считал бы себя мужчиной, если бы не
избавил мир от такой гадины.
И в то время, как они рассуждали друг с другом о том, какой
смертью должна умереть эта женщина — от яда или от ножа,—
и не могли остановиться ни на том, ни на другом, поручик сказал:
— Мне пришел в голову один способ, который вас удовлетво­
рит и не вызовет никаких подозрений, а способ этот таков: дом,
где вы живете, очень стар, и потолок в вашей спальне весь в тре­
щинах; Дисдемону я предлагаю убить с помощью мешочка, туго
набитого пескома, чтобы на ней не было никаких следов от уши­
бов, а когда она будет мертвой, мы обрушим на нее часть потолка
и проломим ей череп, чтобы казалось, будто он пробит упавшей
а
Этот способ казни применялся инквизицией.
144 Итальянская литература

балкой, которая и является причиной смерти; таким образом вас


никто не заподозрит, считая, что она погибла от несчастного случая.
Мавру понравился этот жестокий совет и, выждав подходящее
время, однажды ночью, когда он находился с женой в постели, а
поручик, спрятанный им в комнатке, выходившей в спальню, стал
согласно их уговору производить в ней какой-то шум, мавр, услы­
хав это, тотчас же сказал жене:
— Ты слышала шум?
— Слышала,— отвечала она.
— Встань,— продолжал он,— и посмотри, в чем дело.
Встала злосчастная Дисдемона и едва подошла к комнатке, как
из нее вышел поручик (а был он силачом, человеком двужильным)
и нанес ей мешочком, который держал наготове, жестокий удар
по середине спины, отчего она сразу упала, не успев перевести ды­
хание. Но из последних оставшихся у нее сил она слабым голосом
позвала мавра на помощь. Он же, встав с постели, стал говорить ей:
— Вот тебе, преступнейшая из женщин, награда за твое бесче­
стие! Так поступают с теми, кто притворяется, что любят своих
мужей, и наставляет им рога.
Бедняжка, услышав эти слова и чувствуя, что ей приходит
конец, так как поручик ударил ее еще раз, сказала, что она берет
в свидетели своей верности божественную справедливость, раз
земная ей изменяет, и, призвав господа на помощь, она осталась
недвижима, убитая третьим ударом, который ей нанес нечестивец.
Затем, положив ее на кровать и размозжив ей голову, они вдвоем
с мавром, как уговорились, обрушили потолок спальни, и мавр
стал кричать, что рушится дом, и звать на помощь. На его голос
сбежались соседи и, разобрав крышу, обнаружили под балками
мертвую женщину.
Смерть ее опечалила каждого, кто знал, сколь добродетельна
она была при жизни.
На следующий день Дисдемону похоронили, к общему огорче­
нию всех жителей. Однако господь, справедливый блюститель душ
человеческих, не допустил того, чтобы столь великое злодейство
осталось без достойного возмездия. И действительно, мавр, которо­
му жена его была дороже глаз, увидев, что лишился ее, так по
ней затосковал, что, как безумный, ходил и искал ее по всему дому;
поняв в глубине души своей, что поручик был причиной того, что
вместе с ней он потерял всю сладость жизни и самого себя, он так
возненавидел изверга, что видеть его не мог, и, если бы не страх
перед непреклонным правосудием венецианских правителей, он
убил бы его на глазах у всех. Но, отказавшись от этого намерения
ради своей безопасности, он лишил его права носить знамя и не
стал его больше терпеть в своем отряде, отчего между ними заро­
дилась жестокая вражда, больше и глубже которой себе и пред­
ставить невозможно.
Джиральди Чинтио 145

И вот поручик, этот последний из преступников, направив все


свои помыслы на погибель мавра, отыскал капитана, который уже
выздоровел и ходил с деревянной ногой вместо отрубленной, и
сказал ему:
— Настало время, когда ты сможешь отомстить за свою отруб­
ленную ногу, и, как только ты пожелаешь поехать со мной вместе
в Венецию, я тебе скажу, кто был твоим обидчиком, так как здесь
я не посмел бы тебе этого сказать по многим причинам, и буду
свидетельствовать в твою пользу перед судом.
Капитан, который чувствовал себя глубоко оскорбленным, но
не знал кем, поблагодарил поручика и отправился с ним в Вене­
цию. Когда они туда приехали, поручик ему сказал, что ногу ему
отрезал мавр, которому взбрело в голову, что он спал с Дисдемо-
ной, и что по этой самой причине он убил и ее, а потом распустил
слух, что виной этому обвалившийся потолок. Капитан, услышав
это, обвинил мавра перед синьорией и в том, что он лишил его
ноги, и в том, что он убил свою жену, вызвав в свидетели пору­
чика, который подтвердил и то и другое, показав, что мавр во всем
с ним советовался и хотел склонить его и к тому и к другому пре­
ступлению и что, когда он потом убил свою жену из проснувшейся
в нем звериной ревности, то рассказал ему и о способе, которым
он ее умертвил. Правители Венеции, услыхав о жестокости, про­
явленной варваром по отношению к их согражданке, приказали
схватить мавра на Кипре и привезти его в Венецию; здесь его вся­
чески пытали, чтобы дознаться истины. Однако он, превозмогая
силой духа своего любую муку, столь упорно все отрицал, что от
него так ничего и не добились. Но если он благодаря своей стон-
кости и избежал смерти, то все же после долгих дней, проведен­
ных им в тюрьме, он был осужден на вечное изгнание, где, нако­
нец, и был убит родичами своей жены, как того заслуживал.
Поручик же вернулся на родину и, верный своим привычкам,
обвинил некоего своего товарища в том, что тот подстрекал его
к убийству одного своего врага, который был дворянином. Обви­
няемый был взят и подвергнут пытке. Но так как он отрицал воз­
веденный на него поклеп, то на поверку стали пытать и поручика,
которого так долго продержали на дыбе, что повредили ему все
внутренности, и он, вернувшись домой, погиб жалкой смертью.
Так господь отомстил за невинность Дисдемоны.
Жена поручика, знавшая обо всех этих событиях, рассказала о
них после смерти мужа именно так, как рассказал их вам я.
(Декада третья, новелла VII.)

1 0 . Зак. Л43.1
146 Итальянская литература

Банделло
М а т т е о Б а н д е л л о (Matteo Bandello, ок. 1485—1561) — выдающийся
итальянский новеллист XVI в. Родился в Кастельнуово в Пьемонте. В юные
годы вступил в доминиканский орден. Много странствовал, пользовался распо­
ложением государей Северной Италии (д'Эсте, Сфорца, Бентивольо). Некото­
рое время провел при Мантуанском дворе, где был учителем знаменитой Лук­
реции Гонэага (1537 г.). В годы борьбы испанской и французской партий за
господство на полуострове решительно стал на сторону последней. После сра­
жения при Павии (1525 г.), закончившегося разгромом французской армии,
эмигрировал во Францию, где Генрих II сделал его епископом Ажана
(1550 г.). Здесь Банделло и провел остаток своей жизни, пользуясь внима­
нием со стороны деятелей французского Ренессанса. Главный литературный
труд Банделло — его новеллы (3 тома, Лукка, 1554 г., посмертный, IV т. — Ли­
он, 1573 г.). Всего он написал 214 новелл. В этих новеллах Банделло высту­
пает искусным изобразителем жизни итальянского общества Чинквеченто
(XVI в.) и в духе своего времени отдает дань сентиментально-чувствительному
и «кровавому» жанрам. Популярность Банделло была очень значительна. Из
одной его новеллы Шекспир почерпнул сюжет своей трагедии «Ромео и Джуль­
етта».

РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

Всевозможные злоключения и печальная смерть двух влюбленных:


один умирает, приняв яд, другая — от великого горя.

Думается мне, достославный синьор мой,— если только благо­


родная любовь, которую я питаю к своим родным местам, не обма­
нывает меня,— что вряд ли найдется в прекрасной Италии город,
который мог бы соперничать с Вероной в живописности местополо­
жения, в красоте реки, подобной Адидже, что величаво несет свои
прозрачные воды, деля город почти пополам, и в изобилии това­
ров, присылаемых Германией. Солнечные поля, веселые долины и
плодородные зеленеющие холмы окружают его со всех сторон.
Я уже не говорю о множестве источников с отменно чистой и све­
жей водой, что служат для удобства горожан, о четырех прекрас­
нейших мостах, перекинутых через реку, и о славных памятниках
старины, рассеянных по всему городу. Однако я начал свой рас­
сказ не для того, чтобы осыпать похвалами свое родное пепелище,
которое и без того заслуживает всяческого восхваления и поче­
стей,— я хотел поведать вам о печальном событии, об ужасном
несчастье, происшедшем в нашем городе с двумя благороднейшими
влюбленными.
Во времена синьоров делла Скала а в Вероне среди горожан,
известных своим богатством и знатностью, славились два семей­
ства — Монтекки и Капеллетти. Между ними, не знаю уж по ка-
а
Род делла Скала управлял Вероной в X I I I — X I V вв.
Банделло 147

кой причине, возникла жестокая и кровавая вражда. В различных


столкновениях — ибо каждый из родов был силен — многие из
Монтекки и Капеллетти, а равно и их сторонников были убиты,
отчего взаимная ненависть все возрастала. В те дни властите лем
Вероны был Бартоломео делла Скала а , приложивший много ста­
рания, чтобы примирить эти два враждующие рода, но порядка
навести никак не мог, ибо ненависть прочно укоренилась в их ду­
шах. Тем не менее со временем вражда эта несколько приутихла,
по крайней мере прекратились постоянные кровопролитные стычки,
и если юноши встречали на улице стариков враждебной стороны,
то уступали им дорогу.
Случилось как-то после рождества, что повсюду стали устраи­
вать праздники, на которых был обычай появляться в масках.
Антонио Капеллетто6, глава своего рода, тоже устроил пышный
праздник, куда были приглашены знатнейшие синьоры и дамы.
Там можно было увидеть почти всех славных юношей города. При­
шел туда и двадцатилетний Ромео Монтеккьо, выделявшийся
среди молодежи Вероны своей красотой и учтивостью. Был он в
маске и вместе с другими приглашенными проник в дом Капел­
летти, когда наступила ночь. Ромео этот был в те дни пылко
влюблен в одну благородную даму и в течение двух лет безутешно
по ней вздыхал; направлялась ли она в церковь или еще куда, он
всегда следовал за ней по пятам, но она не удостаивала его взгля­
дом. Он писал ей письма, засылал своих посланцев, но жестоко­
сердная дама никогда даже не улыбнулась страстному юноше.
Тяжело было Ромео переносить столь жестокие страдания, и он
уже подумывал, непрестанно сокрушаясь о своей участи, покинуть
Верону на два-три года и отправиться в путешествие по Италии,
дабы забыть о своей страсти. Однако затем, охваченный безумной
любовью к даме, он стал порицать себя за столь безрассудную
мысль и решил ни в коем случае не покидать Верону. Иной раз
на него находили сомнения, и он говорил себе: «Зачем я буду
следовать за ней повсюду, если это не сулит мне никакой радости?
Не нужно мне сопровождать ее в церковь и бывать там, где она.
Быть может, пламя моей любви постепенно угаснет, если я не буду
видеть ее прекрасных очей». Но — увы!—все рассуждения его
были тщетны, ибо чем суровее она была и чем меньше надежды
у него оставалось, тем крепче становилась его любовь, и стоило
ему не повидать своей дамы лишь один день, он начинал испыты­
вать мучения. Он был столь упорен и настойчив в своей страсти,
что некоторые друзья его стали опасаться, не зачахнет ли он, и
много раз любовно увещевали его отказаться от этой затеи. Но

а
Бартоломео делла Скала правил городом с 1301 по 1304 г.
6
Окончания имен меняются в зависимости от числа (Capelletto — Capellet-
ti Monteccio—Montecchi).

10*
148 Итальянская литература

Ромео так же мало обращал внимания на их слова, как дама на


его ухаживания.
Был среди друзей Ромео юноша, который крайне сокрушался,
что тот влюблен без всякой надежды на взаимность и губит себя
в цвете лет. Однажды он так ему сказал:
— Ромео, я люблю тебя, как брата, мне горько видеть, что ты
таешь, словно снег на солнце. Разве ты не замечаешь, что все твои
старания напрасны и склонить к любви свою милую ты не можешь,
ибо с каждым днем она становится все суровее; зачем же ты зря
терзаешься? Ведь безумие желать того, чего не только трудно, но
и невозможно добиться. Неужели ты не видишь, что ни ты сам,
ни твоя любовь ей не нужны? Быть может, у нее есть любовник,
и она не оставит его ради самого императора. Ты молод и первый
красавец в нашем городе. Ты, я могу тебе это сказать прямо в гла­
за и без всякой лести, обходителен, смел и, кроме того, обла­
даешь тем, что более всего украшает юность,— ты образован.
К тому же ты единственный сын, а насколько богат твой отец —
знает каждый. Быть может, он несколько скуповат с тобой и бра­
нится, глядя на твои сумасбродные траты? Но ведь трудится для
тебя не покладая рук и разрешает делать тебе все, что ты поже­
лаешь. Очнись же и взгляни на свои заблуждения: сбрось с глаз
пелену, скрывающую тот путь, который тебе уготован; соберись с
духом и пусть твоей госпожой будет та, которая этого достойна.
Ты гневаешься справедливо, и гнев твой сильнее самой любви.
Сейчас время праздников и карнавалов: ходи же повсюду, и, если
случайно ты увидишь ту, ухаживая за которой ты напрасно убил
столько времени, отвернись от нее: посмотри лучше в зеркало
своей любви, и там ты найдешь награду за все свои мучения, ибо
тебя охватит такой справедливый и разумный гнев, что он обуз­
дает твою страсть и ты почувствуешь себя свободным.
Верный друг Ромео такими и всякими иными рассуждениями,
которых я не привожу, пытался отвлечь его от безнадежной любви.
Ромео терпеливо выслушал речи друга и решил его мудрые слова
претворить в дела. Вот почему он стал посещать всевозможные
празднества и, когда встречал свою неумолимую даму, не опускал
глаз, а наоборот, любовался и приглядывался к другим женщинам,
выбирая ту, что ему больше по сердцу, словно пришел на ярмарку
прицениться к лошадям или одежде.
Как уже сказано, случилось в эти дни, что Ромео в маске от­
правился на праздник к Капеллетти, и, хотя они были недругами,
все же оскорбленными себя не сочли. Долгое время Ромео оста­
вался в маске, потом снял ее и сел в угол, откуда мог видеть всех
находящихся в зале, которая освещалась множеством факелов и
где было светло, как днем. Гости с любопытством смотрели на
Ромео, особенно женщины, удивляясь, как он мог так бесстрашно
показаться в этом доме. Ромео был всеобщим любимцем, ибо.
Банделло 149

кроме того, что был красивейшим юношей, он отличался хорошими


манерами и благородством. Даже враги его были к нему менее
суровы, снисходя к его летам. Итак, Ромео стал приглядываться
к прекрасным дамам, бывшим на празднике, выражая свое мнение
то об одной, то о другой, и развлекаясь таким образом, не хотел
танцевать. Как вдруг его взгляд остановился на девушке необыкно­
венной красоты, которую он не знал раньше. Девушка безмерно
понравилась Ромео, и он рассудил, что в жизни ему еще не дово­
дилось видеть столь очаровательного и прекрасного создания. Ему
казалось, что, чем больше он смотрит на девушку, тем краше она
становится, и он никак не мог оторвать от нее своих восхищенных
глаз. Он чувствовал огромную радость от лицезрения ее и решил
во что бы то ни стало добиться ее благосклонности и любви.
И старое чувство, побежденное новым, уступило место этому вне­
запно вспыхнувшему пламени, которое угасло лишь со смертью
юноши. Очутившись в этом запутанном лабиринте, Ромео не ре­
шался даже разузнать, кто эта девушка, а лишь упивался ее кра­
сотой, внимательно следя за каждым ее движением, каждой чер­
точкой лица, вкушая сладостный яд любви.
Ромео, как уже сказано, сидел в углу, и все танцующие прохо­
дили мимо него. Джульетта, так звали девушку, столь приглянув­
шуюся Ромео, была дочерью хозяина дома и душой торжества.
Она тоже не знала Ромео, но он показался ей самым привлекатель­
ным и красивым юношей из всех живущих на свете, и она любо­
валась им, украдкой поглядывая на него, а сердце ее переполня­
лось неизъяснимым волнением и радостью. Девушке очень хоте­
лось, чтобы Ромео принял участие в танцах: тогда она смогла бы
лучше его рассмотреть и услышать его голос, ибо ей казалось,
что речи его должны быть столь же нежны, сколь нежны были
взгляды, которые он не переставая бросал на нее. Но Ромео сидел
в одиночестве в углу и не выказывал никакого желания танцевать.
Он был целиком поглощен тем, что, не отрывая глаз, смотрел на
прекрасную девушку, а она тоже не могла наглядеться на него.
Когда их взгляды встречались, они начинали страстно вздыхать, и
в глазах их горело такое пламя, что видно было, какая сильная лю­
бовь их волнует. Казалось, они хотят лишь одного — остаться на­
едине и излить друг другу свои пламенные чувства.
Пока они пребывали в таком состоянии, любуясь друг другом,
танцы окончились и затеяли хоровод с «венком», или, как его на­
зывают другие, с «гирляндой». Когда игра началась, некая дама
пригласила Ромео; войдя в игру, Ромео стал делать то, что пола­
галось, и, передав венок одной из дам, подошел к Джульетте, как
того требовал порядок игры, и взял ее за руку к невыразимому
обоюдному удовольствию. Джульетта оказалась между Ромео и
Маркуччо, прозванным «косоглазым». Он был придворным и сла­
вился своей учтивостью; все его любили за острый язык и всякие
150 Итальянская литература

прибаутки, ибо у него была всегда наготове какая-нибудь веселая


выдумка, дабы рассмешить компанию, и он умел позабавиться, не
обижая никого. Между прочим, у него и зимой, и летом, и в
остальные времена года руки были холоднее, чем альпийский лед,
и сколько бы он ни старался их отогреть у огня, всегда они оста­
вались холодными. Джульетта, у которой с левой стороны был
Ромео, а с правой Маркуччо, почувствовав, что ее милый взял ее
за руку, желая вызвать его на разговор, обратилась к нему с ожив­
ленным лицом и трепещущим голосом сказала:
— Да будет благословен тот миг, когда вы оказались рядом со
мной! — И с этими словами она нежно пожала руку Ромео. Юноша
тоже тихонько сжал ей руку и так ей ответил:
— Мадонна, за что вы меня благословляете?—Потом посмот­
рел на нее умоляющими глазами и, наклонившись к ее устам, глу­
боко вздохнул.
Тогда Джульетта, сладостно улыбнувшись, сказала:
— О, не удивляйтесь, благородный юноша, что я благословляю
ваш приход: мессер Маркуччо своей холодной рукой меня совсем
заморозил, а вы, по милости вашей, согрели меня нежным рукопо­
жатием.
На что Ромео, не задумываясь, ответил:
— Мадонна, то, что я мог доставить вам приятность, каким бы
то ни было способом, меня безмерно радует, и я ничего другого
в мире так не желаю, как услужить вам, и буду почитать себя
счастливым, если вы соблаговолите приказывать мне, как вашему
последнему слуге. Если моя рука вас согревает, то огонь ваших
прекрасных глаз воспламенил меня, и, если вы не поможете мне
потушить этот пожар, не пройдет и минуты, как я весь сгорю и
обращусь в пепел!
Не успел он произнести последних слов, как игра с «венком»
кончилась. Поэтому Джульетта, загоревшаяся любовью, со вздо­
хами пожимая ему руку, успела только промолвить в ответ:
— Увы, что могу я вам сказать, кроме одного, что я больше
принадлежу вам, чем себе самой!
Ромео, когда гости стали расходиться, задержался, чтобы про­
следить, куда направится девушка; но немного ему понадобилось
времени, чтобы убедиться, что Джульетта — дочь хозяина дома;
к тому же это подтвердил один из его благожелателей, когда он
расспрашивал его о присутствующих дамах. Это открытие повергло
Ромео в страшное отчаяние. Он понял, сколь опасно и трудно ему
будет добиться желанного исхода своей любви. Но рана уже от­
крылась, и любовный яд постепенно проникал в нее. В свою оче­
редь Джульетта жаждала узнать, кто же тот юноша, во власти
которого она целиком оказалась. Она позвала свою старую кор­
милицу, вошла в комнату и, подойдя к окну, через которое прони­
кал свет факелов с улицы, стала расспрашивать ее, кто тот юноша
Банделло 151

в пышной одежде, и тот, который не выпускает из рук шпагу; по­


том спросила, а кто тот красавец, который держит маску в руке.
Добрая старушка, которая была обо всех наслышана, всех назвала
по имени и, отлично зная Ромео, назвала и его. Девушка при
упоминании имени Монтекки вся замерла: отчаяние овладело ее
душой,— Ромео никогда не будет ее мужем по причине смертель­
ной вражды между двумя семействами; однако она и виду не по­
дала и пошла спать. В эту ночь она почти не сомкнула глаз; тыся­
чи разнообразных мыслей проносились у нее в голове, но отказаться
от своего чувства к Ромео она не могла и не хотела, ибо загоре­
лась к нему сильной любовью. Перед ее очами вставала неотрази­
мая красота Ромео, и чем труднее и опаснее представлялось ей по­
ложение, тем больше, с потерей надежды, возрастала в ней страсть.
Так, борясь с двумя противоположными мыслями, из которых од­
на укрепляла Джульетту в ее намерении, другая же отрезала все
пути к счастью, она не переставая твердила себе:
— Боже, куда я позволяю унести себя моим неумеренным же­
ланиям? Кто я? Разве Ромео может любить меня?! Какая я
глупенькая! Быть может, хитрый юноша шептал мне слова любви,
чтобы обмануть и получить от меня желаемое, а потом насмеяться
надо мной, как над потаскушкой? Быть может, это месть за ту
вражду, что с каждым днем растет меж нашими семьями? Но нет,
он слишком великодушен, чтобы насмеяться над той, что любит и
обожает его. Если подлинно лицо есть зеркало души, значит красо­
та его обманчива, раз она скрывает жестокое и злое сердце; нет, я
хочу надеяться, что от такого прекрасного юноши можно ожидать
лишь любви, благородства и учтивости. Допустим, что он действи­
тельно меня любит и хочет назвать своей женой,— разве я могу не
понимать того, что отец мой никогда на это не согласится? Но, кто
знает, быть может, это родство принесет прочный мир и согласие
нашим семьям? Я часто слышала, что браки способствовали воца­
рению мира не только между простыми людьми, но и синьорами и
даже приводили к желанному для всех примирению и согласию
между враждовавшими друг с другом могущественными властите­
лями и королями. Быть может, я буду той, которая принесет мир
нашим семьям.
Утвердившись в этой мысли, она всякий раз, когда видела
Ромео, проходящим мимо по улице, приветствовала его с радост­
ным лицом. И это было для него величайшим счастьем. Ромео,
подобно Джульетте, вел бесконечную борьбу со своими мыслями,
переходя от надежды к отчаянию. С превеликой опасностью для
себя днем и ночью ходил он под окнами своей возлюбленной. Но
приветливые взгляды, которые Джульетта бросала ему, все более
воспламеняли его и притягивали к этой улице.
Окна в комнате Джульетты выходили в узенький проулок, а
напротив них находился какой-то старый, заброшенный дом. Когда
152 Итальянская литература

Ромео, свернув с главной улицы, достигал этого проулка, он очень


часто еще издали видел Джульетту у окна и всякий раз, как он с
ней встречался глазами, она улыбалась и всем своим видом пока­
зывала, что безмерно рада ему. Часто ночью Ромео приходил туда
и подолгу стоял, ибо место это было уединенное и он мог, хотя
изредка, слышать голос Джульетты за окном. Случилось однажды,
что Ромео пришел сюда поздно ночью: то ли почувствовала это
девушка, то ли по какой иной причине, но она открыла окно.
Ромео спрятался за старым домом, но Джульетта успела его при­
знать, ибо луна своим ярким светом заливала проулок. Девушка,
будучи одна в комнате, робко позвала его и сказала:
— Ромео, что делаете вы здесь один в столь поздний час? Не­
счастный вы, если вас схватят, что станет с вашей молодой
жизнью? Разве вы не знаете о жестокой вражде между нашими
семьями, вспомните, сколько людей уже погибло?! Разумеется, и
с вами могут здесь жестоко расправиться, отчего мне будет мало
чести, а вам лишь непоправимая утрата.
— Синьора моя,— отвечал Ромео,— любовь — причина того,
почему я здесь в такой поздний час. Я не сомневаюсь, что, если
ваши найдут меня, они убьют меня на месте. Но я буду пытаться,
насколько слабые силы мои это позволят, исполнить свой долг, и,
если увижу, что окружен со всех сторон, я умру, но умру не один.
Да, и пусть меня убьют, занятого делами любви,— разве может
быть более счастливая смерть, чем пасть мертвым к вашим ногам?
Никогда не будет того, чтобы я бросил хоть малейшую тень на
вашу честь, и, чтобы сохранить ее незапятнанной и чистой, я готов
заплатить собственной кровью. Но если вы любите меня не менее,
чем я вас, и дорожите жизнью моей, как я вашей, отбросьте все
препятствия и сделайте меня самым счастливым человеком на
свете.
— А что вы хотите, чтобы я сделала?—спросила Джульетта.
— Я хочу, — отвечал Ромео,— чтобы вы любили меня, как я
вас, и разрешили мне войти в вашу комнату, дабы я мог с мень­
шей опасностью поведать вам о своей любви и о тех муках, что я
из-за вас терплю.
На это Джульетта, объятая гневом и возмущением, сказала:
— Ромео, вы знаете свою любовь, так же как я — свою. Я знаю,
что люблю вас, как только сердце способно любить и, вероятно,
больше, чем мне это пристало. Но говорю вам, если вы рассчиты­
ваете соединиться со мной не законными брачными узами, вы силь­
но ошибаетесь и согласия моего не ждите. И так как я знаю, что,
показываясь здесь слишком часто, вы легко можете попасть в ло­
вушку, расставленную злыми людьми, после чего я уже никогда
не буду веселой, я решила, что если вы так же хотите быть моим,
как я вашей, вы должны назвать меня своей женой. Если вы жени­
тесь на мне, я всегда буду готова сопровождать вас, куда вы только
Банделло 153

пожелаете. Если же вы питаете другие надежды, ступайте и зани­


майтесь вашими делами, а меня оставьте здесь жить в мире.
Ромео, не мечтавший ни о чем другом, услышав эти речи, радост­
но ответил, что это единственное его желание и он готов в любую
минуту обвенчаться с ней, стоит ей только приказать где и когда.
— Вот теперь все хорошо, — сказала Джульетта. — Но так как
я хочу, чтобы все у нас было по чести, пусть наш брак благословит
почтенный фра Лоренцо из Реджио, мой духовник.
На этом они и порешили, и Ромео на следующий день должен
был условиться с монахом, который был с ним в тесной дружбе.
Был этот монах из ордена миноритов, знаток теологии, философ
и большой искусник во многих вещах, чудодей, знающий тайны
магии и колдовства. А так как добрый монах хотел пользоваться
хорошей славой в народе и наслаждаться теми радостями, какие
были ему по душе, он старался своими делами заниматься осторож­
но и, на всякий случай, всегда искал опоры в людях знатных и поль­
зующихся авторитетом. В Вероне среди друзей монаха был также и
отец Ромео, слывший за человека очень достойного и глубоко ува­
жаемый всеми. В его глазах монах был святейшим человеком;
Ромео тоже весьма чтил монаха, а тот его очень любил, так как
считал рассудительным и храбрым юношей. Монах не только был
духовником семьи Монтекки, но и с Капеллетти поддерживал тес­
ную дружбу; у него исповедовалась большая часть знатных мужчин
и дам города.
Распростившись с Джульеттой и получив от нее наказ, Ромео
вернулся домой. Когда наступил день, он направился в монастырь
Сан-Франческо, рассказал монаху историю своей любви и сообщил
о решении, принятом им и Джульеттой. Фра Лоренцо, выслушав
Ромео, обещал ему сделать все, что тот пожелает. Не мог он ему
отказать ни в чем, да к тому же монаху представлялось, что таким
путем можно будет примирить Монтекки и Капеллетти и заслужить
милость синьора Бартоломео, который безмерно желал, чтобы эти
два семейства прекратили вражду и в городе кончились бы междо­
усобицы.
Оба влюбленных только ждали случая, чтобы исповедаться и
совершить то, что задумали.
Пришло время поста, и Джульетта, чтобы иметь наперсницу
в своих делах, решила открыться старой кормилице, которая спала
с ней в комнате, и, улучив подходящий момент, поведала ей исто­
рию своей любви. Хотя старуха бранила ее и всячески умоляла
отказаться от этой затеи, все было тщетно, и в конце концов Джуль­
етте удалось упросить ее отнести письмо к Ромео. Влюбленный,
прочтя письмо, ощутил себя самым счастливым человеком в мире,
ибо Джульетта писала ему, чтобы в пять часов ночи а он пришел к
а
Т. е. в одиннадцать часов вечера.
154 Итальянская литература

окну, что против старого дома, и захватил с собой веревочную лест­


ницу. Был у Ромео преданнейший слуга, которому он доверялся в
самых важных делах, и тот всегда оказывался исполнительным и
честным. Ему-то Ромео и рассказал о своем намерении, велел до­
стать веревочную лестницу и, отдав необходимые распоряжения, в
условленный час отправился с Пьетро — так звали слугу — туда,
где его поджидала Джульетта. Завидев Ромео, она бросила вниз
заранее приготовленную веревку и, после того как лестница была
прикреплена к ней, стала тянуть ее наверх. Потом с помощью ста­
рухи Джульетта крепко-накрепко привязала лестницу к железной
решетке и стала поджидать своего возлюбленного. Ромео смело под­
нялся по лестнице, а Пьетро спрятался в доме напротив. Добрав­
шись до окна, где были очень частые и крепкие решетки, так что
рука и та с трудом могла пролезть, Ромео повел беседу с Джульет­
той. После взаимных любовных приветствий она так сказала своему
возлюбленному:
— Синьор мой, вы дороже мне, чем свет очей моих, я просила
вас прийти, чтобы сказать вам, что моя мать решила отправиться
со мной к исповеди в следующую пятницу в час богослужения. Пре­
дупредите фра Лоренцо, пусть он обо всем позаботится.
Ромео ответил, что монах обо всем осведомлен и согласен сделать
все, что они хотят. Долго говорили они о своей любви, а когда при­
шла пора расставаться, Ромео спустился вниз. Отвязали лестницу,
и он удалился вместе с Пьетро. Джульетта пребывала в веселом
расположении духа, и часы, оставшиеся до свадьбы, казались ей
бесконечно долгими. В свою очередь Ромео, беседуя со своим слу­
гой, не чувствовал под собою ног от счастья. Наступила пятница,
и как было условлено, мадонна Джованна, мать Джульетты, взяла
с собой дочь и служанок и отправилась в монастырь Сан-Франчес-
ко, что тогда находился в крепости; войдя в церковь, она попроси­
ла позвать фра Лоренцо. Предупрежденный обо всем, он уже зара­
нее спрятал Ромео в своей исповедальне и, заперев его там, вышел
к матери Джульетты, которая так ему сказала:
— Падре а , я пришла спозаранку и привела с собой Джульетту,
ибо знаю, что вы будете целый день исповедовать ваших духов­
ных детей.
Монах ответил, что он делает это во имя божие, и, благословив
их, пошел внутрь монастыря и затем в исповедальню, где нахо­
дился Ромео. Джульетта первая должна была предстать перед
монахом. Она вошла в исповедальню, закрыла дверь и подала мо­
наху знак, что готова. Фра Лоренцо быстро поднял решетку око­
шечка и после положенных приветствий сказал Джульетте:
— Дочь моя, по словам Ромео, ты изъявила согласие быть его
женой, как он твоим мужем. Не изменили ли вы своего намерения?
а
Падре — отец. Обращение к духовному лицу в Италии.
Банделло 155

Влюбленные отвечали, что они только этого и желают. Монах,


выслушав волю обоих, произнес несколько слов в похвалу таинства
брака, потом прочел молитвы, полагающиеся по уставу церкви в
таких случаях, а Ромео надел на палец своей Джульетте кольцо,
к великой радости обоих. Условившись этой же ночью встретиться,
Ромео поцеловал Джульетту через отверстие в окошечке, тихонько
вышел из исповедальни и, покинув монастырь, радостный напра­
вился по своим делам. Монах снова опустил решетку на окошечке
и, пристроив ее так, чтобы никто не заметил, что она была под­
нята, приступил сначала к исповеди счастливой девушки, потом ма­
тери ее и остальных женщин. Пришла ночь, и в назначенный час
Ромео со своим слугой очутились у стены сада. Ромео взобрался на
стену и оттуда спрыгнул в сад, где его уже поджидала Джульетта
со старой кормилицей. Увидев Джульетту, Ромео бросился к ней,
раскрыв объятия. Девушка тоже кинулась ему навстречу, и долгое
время стояли они обнявшись, не смея вымолвить ни слова. С невы­
разимой радостью и бесконечным блаженством они стали осыпать
друг друга поцелуями. Потом удалились в один из уголков сада и
здесь на скамье, страстно заключив друг друга в объятия, закрепи­
ли и завершили свой брак. Они порешили снова встретиться, а тем
временем сообщить обо всем мессеру Антонио, чтобы заключить
мир и родственный союз между семьями, и Ромео, тысячекратно
поцеловав свою жену, покинул сад, полный радостных надежд, и
размышлял так:
— Разве есть на свете человек счастливее меня? Кто может
соперничать со мной в любви? Кто обладал когда-либо столь пре­
лестной девушкой?
Джульетта тоже была упоена своим блаженством, ибо ей каза­
лось, что на свете не сыскать юноши краше Ромео, учтивее, благо­
роднее его и обладающего столь же многими приятными ее сердцу
достоинствами. Она ждала с страстным нетерпением, чтобы дело
обернулось так, как им хотелось, и она могла бы без всякой боязни
наслаждаться счастьем со своим Ромео. Случалось, что супруги
проводили дни вместе, а бывало, что и нет. Фра Лоренцо всячески
старался примирить Монтекки и Капеллетти, и дело как будто шло
к хорошему концу; он уже надеялся, что семьи породнятся к обоюд­
ному удовлетворению.
Был праздник воскресения господня, когда вышло так, что на
Корсо, неподалеку от ворот Борсари, ведущих в сторону Кастель-
векко, многие из рода Капеллетти повстречались с Монтекки и на­
пали на них с оружием в руках. Среди Капеллетти был Тебальдо,
двоюродный брат Джульетты, юноша храбрый, побуждавший своих
действовать смелее и не щадить никого из Монтекки. Разгорелась
схватка, на помощь той и другой стороне подоспели вооруженные
люди, и все так распалились, что без разбору стали наносить друг
другу удары. Случайно здесь оказался Ромео, который с несколь-
156 Итальянская литература

кими друзьями, не считая слуг, направлялся на прогулку по горо­


ду. Увидя, что его родственники схватились с Капеллетти, он сильно
взволновался; он знал, что падре старается примирить их семьи, и
не хотел, чтобы возникла ссора. Дабы несколько успокоить буянов,
он своим слугам и друзьям во всеуслышание сказал так:
— Братья мои, вмешаемся в эту драку и постараемся прекра­
тить ее, заставив всех сложить оружие.
Ромео ринулся вперед, с силой стал расталкивать дерущихся
людей и, поддержанный своими сторонниками, старался словом и
делом положить конец побоищу. Однако ничто не помогало, ибо
озлобление той и другой стороны было столь велико, что люди
только и ждали случая как следует рассчитаться за старые обиды.
Уже двое или трое из сражавшихся лежали на земле, а Ромео
тщетно пытался утихомирить своих, когда внезапно наперерез ему
выскочил Тебальдо и нанес ему сильный удар шпагой прямо в бед­
ро. Но на Ромео была надета кольчуга, и шпага не могла пронзить
и ранить его. Обернувшись к Тебальдо, он дружелюбно сказал ему:
— Тебальдо, ты заблуждаешься, если думаешь, что я пришел
сюда затеять ссору с тобой и твоими людьми. Я оказался здесь
случайно и хочу увести своих, желая только одного, чтобы мы жили
друг с другом как хорошие граждане. Я прошу тебя, чтобы ты так
же поступил со своими. Пусть не будет больше никаких столкнове­
ний,— ведь и так уже, к сожалению, пролилась кровь.
Эти слова Ромео были услышаны всеми, но Тебальдо либо не
понимал того, что говорил Ромео, либо делал вид, что не понимает,
и отвечал ему так:
— А, предатель, умри же! — И с яростью бросился на него сза­
ди, пытаясь нанести удар в голову. Но Ромео, носивший всегда коль­
чугу с нарукавниками, мгновенно завернул левую руку в плащ и,
занеся ее над головой, отбил удар и обратил острие шпаги против
своего врага, пронзив ему насквозь горло. Тебальдо тут же ничком
повалился на землю и умер. Поднялся невероятный шум, появи­
лась стража подесты, и участники ссоры рассеялись.
Ромео, огорченный сверх всякой меры смертью Тебальдо, в со­
провождении своих родичей и друзей поспешил в Сан-Франческо,
чтобы там укрыться в келье фра Лоренцо. Добрый монах, услышав
о смерти юного Тебальдо, пришел в отчаяние, видя теперь полную
невозможность пресечь вражду между двумя семьями. Все Капел­
летти отправились с жалобой к синьору Бартоломео. В свою оче­
редь отец скрывшегося Ромео со старейшими Монтекки доказывали
синьору Бартоломео, что Ромео прогуливался со своими друзьями
и, случайно очутившись в том месте, где Капеллетти напали на Мон­
текки, вмешался в схватку, чтобы уладить дело миром; Ромео, уже
раненый, говорил он, продолжал умолять Тебальдо увести своих и
сложить оружие, но тот снова пытался напасть на него, что и по­
служило причиной случившегося. Так, обвиняя друг друга, обе
Банделло 157

стороны предстали перед синьором Бартоломео, с пеной у рта дока­


зывая свою правоту. Хотя всем было ясно, что Капеллетти первыми
затеяли ссору, и свидетели, достойные доверия, подтверждали слова
Ромео, обращенные к его товарищам и к Тебальдо, все же синьор
Бартоломео, приказав всем сложить оружие, повелел изгнать Ромео
из Вероны.
В доме Капеллетти горько оплакивали убитого Тебальдо.
Джульетта рыдала, не осушая глаз. Но не смерть кузена оплаки­
вала она, — сверх всякой меры ее печалила потерянная надежда на
брак и мир между семьями, и она бесконечно горевала и убивалась,
не зная, чем все это может кончиться. Узнав затем через фра Ло-
ренцо, где находится Ромео, она написала ему письмо, облитое сле­
зами, и, отдав его в руки кормилицы, просила передать монаху.
Джульетта знала, что Ромео изгнан и что, по всей вероятности, ему
придется покинуть Верону; она умоляла его взять ее с собой. Ромео
ответил ей, прося ее успокоиться, обещая со временем обо всем
позаботиться и сообщая, что он еще не решил, где будет искать
убежища, но постарается быть как можно ближе к ней и перед
отъездом сделает все возможное, чтобы свидеться с ней там, где она
найдет это удобным. Джульетта выбрала как менее опасное то мес­
течко в саду, где она познала первые радости любви, и в условлен­
ную ночь Ромео, взяв оружие, с помощью фра Лоренцо вышел из
монастыря и в сопровождении верного Пьетро направился к своей
супруге. Джульетта встретила его в саду, обливаясь слезами. Дол­
гое время они не могли произнести ни слова и, упиваясь поцелуями,
глотали неудержимые слезы, которые ручьями текли по их лицам.
Потом, сетуя, что они должны вскоре расстаться, они только и дела­
ли, что оплакивали свою горькую судьбу, без конца обнимались и
целовались, предаваясь всем наслаждениям любви. Приближался
час расставанья, и Джульетта обратилась к супругу с страстными
мольбами, чтобы он взял ее с собою.
— Мой дорогой повелитель, — говорила она, — я обрежу свои
длинные волосы, оденусь в мужское платье, и, куда бы вы только
ни уехали, я всегда буду рядом с вами, с любовью служа вам. Раз­
ве может быть более верный слуга, чем я? О дорогой мой супруг,
окажите мне эту милость и дозвольте разделить вашу судьбу.
Ромео как только мог утешал ее ласковыми словами и всячески
успокаивал, уверяя, что в скором времени изгнание его будет отме­
нено, ибо властитель уже подал надежду его отцу. И что если он
думает взять ее с собою, то повезет ее не в одежде пажа, а как свою
супругу и госпожу в сопровождении подобающей ей свиты. Он убеж­
дал ее, что все равно изгнание больше года не продлится, и если
за это время мир между их семьями не наступит, то синьор сам
возьмется за это дело, — тогда волей-неволей врагам придется поми­
риться. Если же он увидит, что дело затягивается, он примет дру­
гое решение, ибо не может и помыслить о том, чтобы долгое время
158 Итальянская литература

быть без нее. Они условились извещать друг друга обо всем пись­
мами. Много слов еще сказал Ромео, чтобы успокоить свою жену,
но безутешная Джульетта только и делала, что плакала. В конце
концов, когда забрезжила заря, влюбленные обнялись, крепко рас­
целовались и, обливаясь слезами и вздыхая, предали себя воле
божией. Ромео вернулся в Сан-Франческо, Джульетта — в свою
комнату. Через два или три дня Ромео в одежде чужеземного купца
тайком покинул Верону и в окружении своих верных слуг напра­
вился в Мантую. Там он нанял дом, ибо отец не отказывал ему в
деньгах, и зажил, окруженный почетом, как ему это пристало.
Джульетта целыми днями только и делала, что лила слезы да
вздыхала, почти не ела, не знала сна, и ночи ее были похожи на
дни. Мать, видя слезы дочери, много раз спрашивала ее о причине
ее дурного расположения духа, говорила, что пора положить конец
слезам и перестать оплакивать смерть Тебальдо. Джульетта отве­
чала, что она не знает сама, что с ней. Однако стоило ей остаться
одной, как она вновь предавалась своему горю. По этой причине
она похудела и стала столь печальной и унылой, что почти ничем
не походила на прежнюю красавицу Джульетту. Ромео письмами
поддерживал и утешал ее, подавая надежду, что скоро-скоро они
снова будут вместе. Он горячо просил ее быть веселой и не сомне­
ваться, что все обойдется как нельзя лучше. Однако ничто не помо­
гало, ибо без Ромео она не могла найти лекарства от своих мучений.
Мать думала, что печаль девушки происходит оттого, что некоторые
ее подруги уже замужем и Джульетта тоже хочет обзавестись му­
жем. Эта мысль запала ей в голову, она поделилась ею с мужем и
сказала:
— Супруг мой, жизнь нашей дочери очень грустна, она только
и делает, что плачет и вздыхает, избегая всяких разговоров с посто­
ронними. Я много раз спрашивала ее о причине такой скорби, но
путного ничего не узнала. На все она отвечает, что сама не ведает
причины, а все домочадцы только пожимают плечами и не знают,
что сказать. Сдается мне, что какая-нибудь сильная страсть ее тер­
зает, ведь она тает на глазах, словно воск от огня. Я перебрала
уже тысячу причин, и вот что мне пришло в голову: все ее подруги
после последнего карнавала вышли замуж, а с ней никто и не заго­
варивает о браке. Вот откуда ее грусть. В день святой Евфимии ей
минет восемнадцать лет; так вот, супруг мой, мне хотелось бы за­
молвить тебе словечко. Пора тебе позаботиться о том, чтобы найти
ей хорошую партию, уважаемого человека и не оставлять ее без
мужа, ибо это не такой товар, чтобы держать его дома.
Выслушал мессер Антонио речи жены своей, и они ему показа­
лись не лишенными здравого смысла, и он так ответил ей:
— Супруга моя, так как ты не видишь никакой другой причины
тоски нашей дочери и считаешь, что ее надлежит выдать замуж, я
сделаю все, что сочту нужным, чтобы найти ей мужа, достойного
Банделло 159

нашего рода. Ты же тем временем постарайся разузнать, не влюбле­


на ли она ненароком, и кого ей хотелось бы в мужья.
Мадонна Джованна сказала, что сделает все возможное, и сво­
ими расспросами не оставляла в покое ни дочь, ни домочадцев, но
так ничего и не узнала. Как раз в то время мессер Антонио позна­
комился с графом Парисом ди Лодроне, красивым собой и богатым.
Решив, что это самая подходящая партия для Джульетты, он, не
без надежды на хороший исход, сказал об этом жене. Той этот брак
показался достойным и даже почетным; она сказала обо всем доче­
ри, но та пришла в безмерное отчаяние и печаль. Мадонна Джован­
на, увидя это, крайне огорчилась, не будучи в состоянии разгадать
причины такого поведения. Долго она уговаривала Джульетту и,
наконец, сказала:
— Итак, дочь моя, я вижу, что ты не хочешь выходить замуж.
— Нет, я не пойду замуж, — отвечала Джульетта матери, при­
бавив, что если та ее любит и жалеет, то не станет принуждать ее
к замужеству.
Мать, выслушав ответ дочери, сказала ей:
— Что же с тобой станется, если ты не пойдешь замуж? Ты что,
желаешь остаться старой девой? Или пойти в монастырь? Скажи
мне, душа моя!
Джульетта отвечала, что она не собирается ни оставаться старой
девой, ни идти в монастырь, просто она сама не знает, чего хочет,
разве только одной смерти. Мать была крайне удивлена и огорчена
этим ответом и не знала, что говорить, а еще менее — что делать.
Все домочадцы только и судачили о том, что Джульетта после смер­
ти Тебальдо всегда печальна, не переставая плачет и никогда не
показывается у окна. Мадонна Джованна обо всем рассказала мес­
серу Антонио. Он позвал к себе дочь и после многих увещеваний
сказал ей:
— Дочь моя, видя, что ты уже на выданье, я нашел тебе мужа,
весьма благородного, богатого и красивого. Это граф Лодроне.
Поэтому готовься выйти за него и сделать то, что мне угодно, ибо
столь достойную партию не так легко сыскать.
На все это Джульетта с необыкновенной смелостью, столь не
свойственной такой девочке, решительно отвечала, что она замуж
не пойдет. Отец сильно разгневался и готов был даже побить дочь.
Он сурово угрожал ей и осыпал бранными словами, а в заключе­
ние сказал, что хочет она или нет, но через три-четыре дня она от­
правится с матерью и другими родственниками в Виллафранка, ибо
туда прибудет Парис со своими друзьями, чтобы поглядеть на нее,
и пусть она не возражает и не противится, если не хочет, чтобы он
изувечил ее и сделал самой несчастной девушкой на свете. Каково
было состояние Джульетты, каковы были ее мысли, это поймет
каждый, кого сжигало когда-нибудь любовное пламя. Она была так
ошеломлена, словно ее поразили молния и громы небесные. Придя
160 Итальянская литература

в себя, она тут же через посредство фра Лоренцо сообщила груст­


ную весть Ромео. Тот ответил ей, чтобы она не теряла присутствия
духа, ибо в скором времени он приедет за ней и заберет ее с собой
в Мантую.
Джульетту почти насильно увезли в Виллафранка, где у ее отца
было прекраснейшее именье. Девушка поехала туда с такой же охо­
той, с какой приговоренные к смерти идут на виселицу. Туда при­
был и граф Парис, который увидел Джульетту в церкви во время
мессы, и, хотя она была похудевшей, побледневшей и печальной, все
же она приглянулась ему, и он отправился в Верону, где догово­
рился с мессером Антонио о заключении брачного союза. Джульетта
тоже вскоре вернулась в Верону, и отец сообщил ей о договоре с
графом Парисом, уговаривая не противиться и быть в хорошем рас­
положении духа. На это Джульетта ничего отцу не ответила, удер­
живая слезы, готовые брызнуть из глаз, и стараясь овладеть собой.
Узнав, что свадьба назначена на середину сентября, и не зная, к
кому обратиться за помощью в столь трудном деле, она решила
отправиться к фра Лоренцо и посоветоваться с ним, как ей отка­
заться от нареченного жениха.
Приближался торжественный праздник успения благословен­
нейшей девы Марии, матери нашего спасителя; Джульетта, вос­
пользовавшись этим случаем, пошла к мадонне Джованне и так
сказала ей:
— Мама моя милая, я не знаю, откуда взялась эта тяжелая тоска,
что давит меня, ибо после смерти Тебальдо я не нахожу себе места
и с каждым днем становлюсь все печальнее, и нет на свете ничего,
что могло бы порадовать меня. И вот я решила в святой праздник
успения нашей заступницы девы Марии исповедаться. Быть может,
с ее помощью я найду успокоение моим страданиям. Что скажете вы
на это, дорогая моя мама? Должна ли я сделать то, что мне запало
в душу? Если вам кажется, что мне надлежит принять иное решение,
научите меня, ибо я другого ничего придумать не могу.
Мадонна Джованна, будучи женщиной доброй и крайне набож­
ной, с радостью согласилась на решение дочери, вполне одобряя
его и всячески расхваливая ее намерение. Итак, собрав своих домо­
чадцев, они отправились в Сан-Франческо и, прибыв в монастырь,
просили позвать фра Лоренцо, который не замедлил прийти в испо­
ведальню. Джульетте удалось проскользнуть туда, и, очутившись
перед своим духовным отцом, она так сказала ему:
— Падре, нет на свете человека, который лучше вас знал бы,
что произошло между мной и моим супругом, поэтому нет нужды
об этом распространяться. Вы должны еще помнить письмо, кото­
рое я послала моему Ромео: вам надлежало прочесть его и переслать
ему. Там я писала, что отец мой прочит мне в мужья графа Париса
ди Лодроне. На это Ромео мне ответил, что приедет и все уладит,
но когда — один бог знает! Теперь дело обстоит так, что в насту-
Банделло 161

пающем сентябре назначена моя свадьба, и я получила строгий


наказ быть готовой. Время приближается, а я не вижу способа, как
мне освободиться от этого Лодроне, который и в самом деле мне
представляется разбойником и губителема, ибо он хочет похитить
чужое добро. Я пришла к вам сюда за советом и помощью. Я не хочу
довольствоваться этим «приеду и все улажу», как пишет мне Ромео,
ибо я жена его и заключила с ним брачный союз, я буду принадле­
жать только ему и никому другому. Но мне нужна ваша помощь и
совет. Выслушайте же меня. Вот что мне пришло в голову. Я хотела
бы, падре, чтобы вы достали мне чулки, куртку и остальные принад­
лежности одежды мальчика и помогли мне поздно вечером или рано
поутру покинуть Верону и, никем не узнанной, отправиться в Ман-
тую и укрыться в доме моего Ромео.
Монах, услышав об этой не совсем ловко задуманной затее,
которую он не одобрял, сказал:
— Дочь моя, твое намерение нельзя привести в исполнение,
ибо ты подвергаешь себя чересчур большой опасности. Ты слиш­
ком молода, воспитана в довольстве, тебе трудно будет перенести
тяготы путешествия; ведь потребуется идти пешком. Ты не
знаешь дороги и можешь легко заблудиться. Твой отец немедленно,
не найдя тебя дома, пошлет за тобой погоню ко всем воротам го­
рода и по всем дорогам, и, разумеется, тебя легко найдут. Когда
тебя приведут домой, отец захочет узнать, что за причина твоего
бегства, да еще в мужской одежде. Я не знаю, как перенесешь ты
все угрозы, а может статься, даже побои родителей, и, хотя ты
сделаешь все, чтобы свидеться с Ромео, действуя этим способом,
ты потеряешь всякую надежду когда-либо увидеть его.
На благоразумные слова монаха Джульетта, несколько успо­
коившись, отвечала:
— Я вижу, падре, что намерение мое вам не по душе, и я вам
верю; посоветуйте же и научите, как мне развязать тот запутанный
узел, в котором я, несчастная, очутилась, и как мне с наименьшими
страданиями свидеться с моим Ромео, ибо без него мне нет жизни.
И если вы мне никак помочь не можете, то по крайней мере помо­
гите мне не быть ничьей женой, раз я не могу принадлежать Ро­
мео. Он мне говорил, что вы великий знаток трав и всяких иных
лекарств и умеете делать настойку, которая через два часа без
всякой боли умерщвляет человека. Дайте мне ее в таком количест­
ве, чтобы я могла избежать рук этого разбойника и губителя, ибо
другим способом вы не вернете меня Ромео. Он любит меня так же,
как и я его, и согласится скорее видеть меня мертвой, чем в объя­
тьях другого. Вы избавите меня и всю мою семью от величайшего
позора, ибо, если нет иного пути спасти мое утлое суденышко, ко-
а
Lodrone — родовое имя графа Париса, созвучно с ladrone, что по-итальян­
ски значит «разбойник», «бандит».

1 1 . : I . , K 1-1.Ч.Ч
162 Итальянская литература

торое носится без руля по этому бушующему морю, я даю вам сло­
во и сдержу его, что однажды ночью острым кинжалом покончу с
собой, вскрыв вены на шее, ибо я лучше умру, чем нарушу клятву
супружеской верности, данную Ромео.
Монах был человек многоопытный, исколесил на своем веку
много стран и повидал множество диковинных вещей; особенно
хорошо ведомы ему были свойства трав и камней, и был он одним
из величайших знатоков магии тех времен. Он умел составлять
снотворное из смеси всяких трав, которую потом превращал в мель­
чайший порошок, обладающий чудесной силой: если развести его
в воде и выпить, человек через полчаса засыпал таким крепким сном
и все чувства его настолько притуплялись, что даже самый ученый
и опытный медик не мог бы сказать, что человек этот жив. В таком
оцепенении человек мог пробыть сорок, а иногда и больше ча­
сов — в зависимости от количества принятого порошка и состояния
организма. Когда действие порошка прекращалось, принявший
его — будь то мужчина или женщина — просыпался как ни в чем
не бывало, словно после долгого сладкого сна.
Услышав о смелом намерении безутешной молодой женщины,
монах, движимый жалостью, еле сдерживая слезы, печальным
голосом сказал:
— Послушай, дочь моя, не говори о смерти, ибо уверяю тебя,
что раз ты умрешь, ты уже никогда больше на землю не вер­
нешься, разве лишь в день страшного суда, когда все мертвые
воскреснут. Я хочу, чтобы ты думала о жизни, пока будет угодно
господу. Он дал нам жизнь и хранит ее, он же и возьмет ее, если
на то будет его воля. Отгони же от себя эти мрачные мысли. Ты
еще молода, ты должна наслаждаться жизнью и любовью со своим
Ромео. Не сомневайся же, мы найдем средство спасти тебя. Как
тебе ведомо, я в этом великолепном городе пользуюсь всеобщим
почетом и уважением. Узнай люди, что я способствовал твоему
браку, стыд и позор пали бы на меня. Что же будет со мной, если
я дам тебе яд? Но яда у меня нет, да и имей я его, я все равно тебе
его не дал бы, ибо это значило бы нанести смертельное оскорбле­
ние господу, и я потерял бы уважение всех. Ты, вероятно, слышала,
что нет такого сколько-нибудь важного деяния, в котором не при­
нял бы я участия; не прошло еще двух недель, как синьор города
привлек меня к делу величайшего значения. Поэтому, дочь моя, я
охотно сделаю все для тебя и Ромео и ради твоего спасения буду
стараться, чтобы ты принадлежала ему, а не этому Лодроне. Я не
дам тебе умереть. Но надо, чтобы никто никогда о моей помощи не
узнал. Будь же смелой и твердой и решись сделать то, что я тебе
прикажу. Вреда тебе никакого не будет. Слушай меня внимательно.
С этими словами монах показал Джульетте порошок, поведав
ей о его чудесных свойствах и о том, что много раз он его испробо­
вал и всегда порошок этот оказывал превосходное действие.
Банделло 163

— Дочь моя, — сказал ей монах, — мой порошок столь чудо­


действенен и обладает столь необыкновенной силой, что без вреда
для твоего здоровья он усыпит тебя, как я тебе уже говорил, и во
время твоего безмятежного сна ни один врач, будь то Гален, Гип­
пократ, Мезуе а или Авиценна и весь сонм величайших медиков,
ныне существующих или живших когда-либо, увидя тебя и пощу­
пав твой пульс, не смогут не признать тебя мертвой. Но когда ты
проснешься в положенный час, ты встанешь такая же красивая и
здоровая, как поутру встаешь с кровати. Ты выпьешь это снадобье,
когда взойдет заря, и вскоре уснешь, а в час, когда все поднимают­
ся, твои домочадцы, увидя, что ты еще спишь, захотят тебя разбу­
дить и не смогут. Ты будешь без пульса и холодная как лед. Позо­
вут врачей и родственников, и все будут, разумеется, считать тебя
умершей, и к вечеру тебя положат в родовой склеп Капеллет-
ти. Там ты будешь спокойно отдыхать всю ночь и следующий
день. На вторую ночь я и Ромео придем за тобой, ибо я через
посланца извещу его обо всем. Он тайком отвезет тебя в Мантую,
и ты будешь скрываться там, покуда не наступит благословенный
мир меж вашими семьями, и эта надежда дает мне силу доби­
ваться его. Если ты не согласишься на мое предложение, тогда
я не знаю, чем тебе еще можно помочь. Но слушай, как я уже
сказал, ты должна все хранить в тайне, иначе ты повредишь и
себе и мне.
Джульетта, которая ради своего Ромео готова была бы бро­
ситься в пылающий горн, а не то что лечь в склепе, полностью
доверилась речам монаха, без всяких колебаний согласилась и так
сказала ему:
— Падре, я сделаю все, что вы мне прикажете, и предаю себя
вашей воле. Не сомневайтесь, я никому не скажу ни слова и буду
все хранить в строжайшей тайне.
Монах без промедления побежал в келью и принес Джульетте
щепотку порошка, завернутого в клочок бумаги. Молодая жен­
щина взяла порошок, положила его в один из своих карманов и
принялась осыпать благодарностями фра Лоренцо. Монах же с
трудом мог поверить тому, что девочка сумеет проявить такую
смелость и мужество и позволит себя запереть в гробнице среди
мертвецов, и сказал ей:
— Скажи, дитя мое, ты не боишься Тебальдо, который так
недавно был убит и теперь лежит в склепе; он, вероятно, уже из­
дает зловоние.
— Падре, — отвечала Джульетта, — не беспокойтесь, если бы
мне даже пришлось пройти все адские муки, чтобы обрести Ромео,
я не побоялась бы и геенны огненной.
а
Арабский врач, автор фармацевтического трактата, очень распространен­
ного в Италии XVI - X V I I вв.

11*
164 Итальянская литература

— Да пребудет с тобой господь, — сказал монах.


Джульетта, ликуя, вернулась к матери и по дороге из мона­
стыря домой сказала ей:
— Мама, милая, верьте, что фра Лоренцо святой человек. Он
так утешил меня своими ласковыми и святыми речами, что я почти
избавилась от угнетающей меня тоски. Он мне прочел по поводу
моего состояния самое благочестивое наставление, какое только
можно себе представить.
Мадонна Джованна, видя дочь повеселевшей и услышав ее сло­
ва, страшно обрадовалась, что она утешилась и успокоилась, и ска­
зала ей:
— Дочь моя дорогая, да благословит тебя бог! Я так рада,
так рада тому, что у тебя веселей на душе! Мы обязаны столь
многим нашему духовному отцу! Возблагодарим же его и поддер­
жим нашей милостыней, ибо монастырь бедный, а он каждый день
молит бога о нас. Вспоминай о нем почаще и посылай ему хорошие
дары.
Мадонна Джованна полагала по притворно веселому виду
Джульетты, что она действительно рассталась со своей прежней
тоской. Она сказала об этом мужу, и оба, крайне довольные, пере­
стали подозревать, что Джульетта в кого-то влюблена. Догадать­
ся об истинной причине ее тоски они не могли, и им казалось, что
этому виной смерть Тебальдо или еще какое-либо печальное собы­
тие. Родители считали Джульетту еще слишком юной и охотно, не
будь задета их честь, года два-три держали бы ее при себе; но
дело с графом зашло чересчур далеко, и отказ от того, что было
уже твердо решено, мог вызвать большие разговоры.
Приближался назначенный день свадьбы, и для Джульетты
приготовили пышные и богатые одежды и драгоценности. Поутру
она встала веселой, смеялась и шутила, и часы казались ей годами,
так хотелось ей поскорей выпить снотворный порошок. Пришла
ночь, а на следующий день, в воскресенье, должно было состояться
венчание. Джульетта, не говоря никому ни слова, приготовила
стакан с водой и поставила его у изголовья своей кровати, так что
кормилица ничего не заметила. Ночью она почти не сомкнула глаз,
терзаемая противоречивыми мыслями. Когда забрезжил рассвет и
ей надлежало выпить воду с порошком, внезапно представился ей
Тебальдо с пронзенным шпагой горлом, истекающий кровью. Она
подумала, что, быть может, ее похоронят рядом с ним, а вокруг
гробницы будут лежать еще трупы и голые кости, и холод прони­
зал ее всю насквозь, по телу побежали мурашки, и, охваченная
страхом, Джульетта задрожала как листочек на ветру. Она покры­
лась ледяным потом, ибо ей казалось, что мертвецы разорвут ее
На тысячи мелких кусочков. Охваченная невероятным ужасом, она
Не знала, как ей поступить. Потом, собравшись с мыслями, она
сказала себе:
Банделло 165

— Горе мне! Что собираюсь я делать? Куда же положат меня?


А вдруг я очнусь раньше, чем подоспеют падре и Ромео, что
тогда будет со мной? Смогу ли я вынести то зловоние, что исхо­
дит от разложившегося трупа Тебальдо, когда я не могу терпеть
ничтожного дурного запаха? А может быть, в гробнице гнездятся
тысячи червей и змей, которые вызывают во мне страх и отвраще­
ние? И если я вся содрогаюсь при мысли об этом, то как же
буду я терпеть, когда они будут кишеть вокруг меня и ко мне при­
касаться? Разве я не слышала столько раз, что рассказывают о
страшных вещах, происходящих ночью не только в гробницах, но
и в церквах и на кладбищах?
Все эти опасения вызывали в ее воображении тысячу ужасных
видений, и она почти решилась не принимать порошка и была го­
това выбросить его, но в ее лихорадочном мозгу снова и снова
возникали самые противоречивые мысли: одни внушали ей при­
нять порошок, другие рисовали бесконечное количество опасностей.
В конце концов после долгой борьбы, побуждаемая горячей и
пылкой любовью к Ромео, что в горе стала еще сильней, в пору,
когда заря уже занималась на востоке, она одним глотком, отбро­
сив все свои сомнения, выпила бестрепетно воду с порошком, по­
том легла и вскоре уснула.
Старая кормилица, спавшая с ней в комнате, хотя и знала, что
Джульетта не спала всю ночь, однако не заметила, как та выпила
снадобье. Встав поутру, она, как обычно, принялась за свою работу
по дому. В час, когда Джульетта имела обыкновение просыпаться,
старуха вошла в комнату и сказала:
— Вставай же, вставай, пора!
Открыв окно и видя, что Джульетта не двигается, словно и не
собирается вставать, она подошла к ней и, расталкивая ее, снова
громко сказала:
— Ну, соня ты эдакая, вставай же, вставай!
Но добрая старушка понапрасну тратила слова. Тогда она что
было сил стала трясти Джульетту, щипать ее и теребить за нос;
но все ее усилия ни к чему не приводили. Жизненные силы Джуль­
етты были в таком оцепенении, что самые громкие и резкие звуки
в мире, самый страшный гул и грохот не смогли бы ее разбудить.
Бедная старуха, смертельно испуганная, видя, что Джульетта не
подает никаких признаков жизни, твердо решила, что она умерла.
Сверх всякой меры огорченная и опечаленная, она, плача навзрыд,
бросилась к мадонне Джованне и, задыхаясь от горя, едва могла
вымолвить:
— Мадонна, дочь ваша скончалась.
Мать опрометью побежала, заливаясь слезами, и нашла свою
дочь в том состоянии, о котором вы уже знаете. Каково было горе
матери и как она убивалась, говорить не приходится. Она горько
рыдала, вознося к звездам свои громкие мольбы, которые могли
166 Итальянская литература

бы тронуть камни и смягчить тигров, разъяренных потерей своих


детенышей. Плач и вопли матери и старухи-кормилицы раздава­
лись по всему дому: все сбежались на этот шум. Прибежал и отец
и, увидев свою дочь холодной как лед, без всяких признаков жиз­
ни, помертвел от горя. Пошли разговоры, и мало-помалу весть о
случившемся распространилась по всему городу. Собрались все
родственники и друзья, и чем больше прибывало народу, тем гром­
че становился плач. Послали за самыми знаменитыми врачами го­
рода, которые испробовали безуспешно тысячу всяких средств, но,
узнав, что девушка в последнее время только и делала, что плакала
и вздыхала, все сошлись на том мнении, что какое-то безмерное
горе убило ее. От этого известия плач и стенания стали еще гром­
че; все веронцы оплакивали столь внезапную и горькую смерть
Джульетты. Больше всех убивалась мать, которая без конца лила
слезы и не слушала ничьих утешений. Она трижды обняла и по­
целовала дочку, бесчувственную и неподвижную, как мертвец, и
печаль ее все увеличивалась, а рыдания становились все безудерж­
нее. Собравшиеся вокруг женщины пытались, как могли, ее успоко­
ить. Но она так предалась своему горю, что совсем обезумела, не
слушая того, что ей говорили, и только плакала да время от време­
ни пронзительно кричала и рвала на себе волосы. Мессер Антонио
был опечален не менее жены, но чем сдержаннее выражал он свое
горе слезами, тем тяжелее оно ложилось на сердце; он, столь нежно
любивший свою дочь, чувствовал невыразимую муку, но, как чело­
век благоразумный, старался справиться с ней.
В это утро фра Лоренцо написал подробное письмо Ромео о
порошке, данном Джульетте, и о последствиях этого, сообщая, что
ночью он отправится взять Джульетту из гробницы и спрячет ее
в своей келье. Поэтому Ромео должен постараться как можно ско­
рее прибыть переодетым в Верону, и он будет ждать его до следую­
щей полуночи, а потом уж они договорятся, как быть дальше. На­
писав письмо и запечатав его, он отдал его самому преданному
послушнику своему, приказав немедленно ехать в Мантую, найти
там Ромео Монтеккьо и передать ему письмо прямо в руки, не до­
веряя его никому другому. Монах пустился в путь и, прибыв в
Мантую очень рано, спешился у монастыря Сан-Франческо. Он по­
ставил на место лошадь и, пока искал привратника, чтобы тот дал
ему провожатого по городу, узнал, что недавно один из монахов
этого монастыря умер, а так как побаивались чумы, санитарные
власти решили, что упомянутый монах умер именно от нее, тем бо­
лее, что в паху у него оказался бубон величиною с яйцо, что служи­
ло несомненным признаком этой болезни. Как раз в тот момент,
когда монах-веронец просил о провожатом, появилась санитарная
стража и, под страхом строжайшего наказания со стороны синьора
города, приказала привратнику никого не выпускать из монастыря,
если ему дорога милость властителя. Монах, прибывший из Веро-
Банделло 167

ны, всячески старался доказать, что он только что приехал и ни с


кем еще не виделся, но все же ему пришлось покориться и остаться
с братией в монастыре. Вот почему он не мог передать злосчастное
письмо Ромео, ни сообщить ему о нем каким-либо способом. Это
было причиной величайшего несчастья и горя, как вы потом узна­
ете.
В Вероне в это время шли приготовления к торжественным по­
хоронам Джульетты, которую все сочли умершей, и было решено,
что они состоятся в тот же день поздно вечером. Пьетро, слуга Ро­
мео, прослышав, что Джульетта умерла, в крайнем смятении решил
отправиться в Мантую, но прежде дождаться похорон, чтобы во­
очию убедиться в смерти молодой женщины и тогда уже сообщить
об этом своему господину. Желая выбраться поскорей из Вероны,
он решил ночью ехать верхом на лошади, дабы рано утром, как
только откроются городские ворота, попасть в Мантую. Однако, к
всеобщему неудовольствию веронцев, пышное погребальное шествие
с гробом Джульетты в окружении клириков и монахов города дви­
нулось по направлению к Сан-Франческо лишь поздно вечером.
Пьетро был так ошеломлен случившимся, глубоко жалея своего гос­
подина, который безгранично любил девушку, что совершенно по­
терял голову, забыв встретиться с фра Лоренцо и посоветоваться
с ним, как он это делал в других случаях; найди он падре, он уз­
нал бы всю историю с порошком, рассказал бы ее Ромео и не про­
изошло бы того несчастья, которое воспоследовало.
Теперь, увидя Джульетту в гробу и убедившись, что это дейст­
вительно она, Пьетро сел на коня и поскакал по направлению к
Виллафранка, чтобы там дать передышку лошади да и самому не­
много поспать. Встав за два часа до наступления дня, он на рас­
свете прибыл в Мантую и направился прямо в дом своего госпо­
дина.
Однако вернемся в Верону. Джульетту отнесли в церковь, где,
как полагается, отслужили торжественную заупокойную мессу, и
около двенадцати часов ночи а перенесли в гробницу. Была эта
гробница мраморная и очень большая. Стояла она на возвышении
за церковью и одной стороной выходила к стене соседнего клад­
бища, тянувшейся на расстоянии трех-четырех локтей от нее, и,
когда труп клали в гробницу, приходилось выбрасывать останки
тех, кто был раньше там похоронен. Когда открыли гробницу, фра
Лоренцо оттащил в сторону тело Тебальдо, который, будучи от
природы худощав и потеряв много крови, мало испортился и не
издавал слишком большого зловония. Потом монах приказал под­
мести и вычистить гробницу, ибо на него были возложены заботы
по похоронам, и устроил все как можно лучше; в изголовье Джуль­
етте он положил подушечку. Потом опять запер гробницу.
л
Т. е. около шести часов утра.
168 Итальянская литература

Когда Пьетро вошел в дом, Ромео был еще в постели. Рыдания


и слезы не давали Пьетро вымолвить ни слова, чему Ромео был
крайне удивлен и, готовясь услышать о любом несчастье, только не
о том, которое произошло, так сказал ему:
— Пьетро, что с тобой? Какие новости привез ты мне из Веро­
ны? Как поживает мой отец и другие родственники? Скажи мне
скорей, не мучай меня. Что случилось, почему ты столь опечален?
Говори же скорей!
Пьетро, справившись, наконец, со своим волнением, слабым,
прерывающимся голосом поведал Ромео о смерти Джульетты, ска­
зав, что он видел, как ее понесли хоронить, и что ходят слухи, буд­
то она скончалась от тоски. От этого ужасного известия Ромео
долгое время не мог прийти в себя, потом, как сумасшедший, вско­
чил с кровати и закричал:
— О изменник Ромео, вероломный предатель, из всех небла­
годарных самый неблагодарный! Не от горя умерла твоя супруга,
от горя не умирают; ты, несчастный, ты ее убийца, ты ее палач.
Ты тот, кто погубил ее. Она писала тебе, что лучше умрет, чем
будет женою другого, умоляла тебя взять ее из дома отца. И ты,
неблагодарный, ты, ленивец, ты, жалкий пес, ты дал ей слово, что
приедешь за ней, уговаривал ее быть веселой и откладывал со
дня на день, не решаясь сделать то, что она хотела. Ты остался
сидеть сложа руки, а Джульетта умерла. Джульетта умерла, а ты
жив еще? О изменник, сколько раз ты писал и клялся на словах,
что без нее тебе не жить. Однако ты все еще живешь. Как ты ду­
маешь, где она? Душа ее блуждает где-то здесь и ждет, что ты
последуешь за ней. Она порицает тебя: «Вот лгун, вот лживый
любовник и неверный супруг, до него дошла весть, что я умерла,
а он продолжает жить!» О, прости, прости меня, возлюбленная
супруга моя, я сознаю свой величайший грех. Но если того горя,
которое сверх всякой меры терзает меня, недостаточно, чтобы от­
нять у меня жизнь, я сам сделаю то, что полагалось сделать ему.
Я покончу с собой — вопреки горю и смерти, которые медлят.
Сказав это, он протянул руку к шпаге, что висела в головах
кровати, и, вынув ее из ножен, приставил к груди против сердца.
Однако добрый Пьетро подоспел вовремя и вырвал шпагу у него
из рук, так что Ромео не успел себя ранить. Пьетро стал утешать
его, как подобает хорошему и доброму слуге, уговаривая не совер­
шать никаких безумств, а остаться жить на белом свете, ибо уже
никакие человеческие силы не воскресят его умершую супругу.
Ромео был в таком отчаянии от этой ужасной внезапной вести, что
в груди у него все окаменело, он стал подобен холодному мрамору,
и ни одна слезинка не скатилась у него из глаз. Если бы кто-
либо поглядел на его лицо в этот момент, то сказал бы, пожалуй,
что это статуя, а не живой человек. Но не прошло много времени,
как слезы полились у него в таком обилии, что казалось, будто
Банде лло 169

забил неиссякаемый родник. Слова, которые, плача и вздыхая, он


произносил, тронули бы сердце самых закоренелых злодеев. Ког­
да его душевные страдания нашли себе, наконец, выход, Ромео
стал помышлять о том, чтобы отдаться на волю своим горестным
мукам и отчаянию, и решил, что раз его дорогая Джульетта умер­
ла, ему незачем жить на свете. Но, приняв такое суровое решение,
он и виду не показал и словом не обмолвился, но скрыл свое наме­
рение, боясь, что слуга или кто-либо другой помешают ему привес­
ти в исполнение то, что запало ему в душу. Он строго-настрого при­
казал Пьетро, который был один в комнате, никому не говорить о
смерти Джульетты и о том, что он собирался лишить себя жизни;
потом велел ему взнуздать двух лошадей, сказав, что собирается
ехать в Верону.
— Я хочу, — молвил Ромео, — чтобы ты потихонечку, не го­
воря никому ни слова, уехал отсюда, а когда прибудешь в Верону,
не говори отцу, что я должен приехать, приготовь инструменты,
чтобы открыть гробницу, и подпорки для крышки, ибо сегодня к
ночи я буду в Вероне и направлюсь прямо в домик, что стоит за
нашим садом, а между тремя и четырьмя а часами мы пойдем с
тобой на кладбище; я хочу в последний раз увидеть мою дорогую
супругу, покоящуюся в гробу. А поутру я, неузнанный, покину
Верону, ты меня в пути догонишь, и мы вместе вернемся сюда.
Недолго оставался Пьетро в Мантуе. Когда он уехал, Ромео
написал отцу письмо и просил у него прощения за самовольную
женитьбу, рассказав о своей любви и о совершившемся браке. Он
горячо умолял отца, чтобы тот приказал постоянно служить тор­
жественную заупокойную мессу на могиле своей невестки, оплачи­
вая это из личных доходов Ромео: у Ромео было несколько име­
ний, доставшихся ему в наследство по завещанию умершей тетки.
Он попросил также обеспечить Пьетро, дабы он, не прибегая к ми­
лости других, мог жить безбедно. И об исполнении этих двух своих
желаний он настойчиво просил отца, утверждая, что это его послед­
няя воля. А так как тетка его умерла совсем недавно, он также
просил отца первые доходы с его имений раздать нищим во имя
божие. Написав письмо и запечатав его, он положил его за пазуху.
Потом взял бутылочку с ядовитым зельем, оделся в немецкое
платье и сказал своим слугам, что на следующий день вернется и
что сопровождать его не нужно. Он скакал, что есть мочи, и в час
вечерней молитвы прибыл в Верону, и отправился прямо к Пьетро,
который приготовил все, что ему было приказано. Около четырех
часов ночи, запасшись различными инструментами, которые могли
понадобиться, они направились в крепость и без всякой помехи
проникли на кладбище церкви Сан-Франческо. Там они без труда
нашли гробницу, где покоилась Джульетта, открыли ее и под крыш-
а
Т. е. между девятью и десятью часами вечера.
170 Итальянская литература

ку подставили подпорки. Пьетро по приказанию Ромео принес с со­


бой маленький фонарь, который некоторые называют «чека», а
другие «сорда» а . При свете его они совершили то, что хотели. Вой­
дя внутрь склепа, Ромео увидел свою дорогую супругу, которая по­
истине казалась покойницей. Ромео бросился почти без чувств на
тело своей Джульетте, похолодевший более, чем она, и некоторое
время лежал, охваченный великим горем, похожий сам на мертвеца.
Придя в себя, он принялся горько плакать, обнимая и целуя
Джульетту, орошая слезами ее мертвенно-бледное лицо. Рыдания
не давали ему произнести ни слова. Он долго плакал и так убивал­
ся, что самые жестокие сердца дрогнули бы от жалости. Потом,
решив, что жизнь ему более не нужна, он взял бутылочку с ядом,
которая была у него с собой, поднес ее ко рту и залпом выпил. Сде­
лав это, он позвал Пьетро, который поджидал его на кладбище, и
велел ему приблизиться. Когда тот подошел к нему и стал, присло­
нившись к стене гробницы, Ромео так сказал ему:
— Вот, Пьетро, моя жена; ты знал и знаешь, как я люблю .ее.
Я не могу жить без нее, как тело не может жить без души. Я при­
нес с собой ядовитую змеиную настойку, которая меньше чем в
час убивает человека. Я выпил ее с радостью, чтобы лечь мертвым
рядом с той, которая при жизни была мною столь любима. И если
нам не суждено было при жизни быть вместе, зато мертвый я
буду покоиться рядом с ней. Видишь эту бутылочку? Здесь был
ядовитый настой. Если ты помнишь, мне дал его в Мантуе тот че­
ловек из Сполето, который держал живых гадюк и других змей.
Бог в своем милосердии да простит мне содеянное, ибо я убил себя,
не желая его оскорбить, а чтобы не жить без моей милой супруги.
И если ты видишь на глазах моих слезы, не думай, что я плачу,
жалея себя, ибо должен умереть молодым; я плачу от горя по
усопшей, которая была достойна счастливой и безмятежной жизни.
Передай это письмо отцу моему. Там все мои посмертные желания,
как относительно гробницы, так и моих людей, что остались в Ман­
туе. Тебе же, как своему верному слуге, я отписал столько, что тебе
не придется больше служить. Я уверен, что отец мой полностью ис­
полнит то, о чем я его прошу. Теперь я чувствую, что смерть близ­
ка, ибо яд разливается по моему телу и я слабею. Подержи же
крышку и помоги мне лечь рядом с моей любимой.
Пьетро был в таком отчаянии, что казалось, сердце у него ра­
зорвется в груди от бесконечной муки, которая его терзала. Много
слов сказал он своему господину, но все было напрасно, ибо от
этого яда спасения никакого не было, а он уже разлился по всему
телу. Ромео взял Джульетту на руки и, без конца осыпая ее поце­
луями, ждал своей неминуемой смерти, приказав Пьетро опустить

а
Различные названия потайного фонаря (cieco — по-итальянски «слепой»,
sordo — «приглушенный», «затененный»).
Банделло 171

крышку гробницы. Тем временем Джульетта проснулась, ибо дей­


ствие порошка уже кончилось. Ощутив поцелуи, она решила, что
за ней пришел фра Лоренцо, чтобы отнести ее в келью, и, охвачен­
ный плотским вожделением, держит ее в своих объятиях.
— Что вы, фра Лоренцо, — удивленно сказала Джульетта, —
а Ромео вам так доверял! Оставьте меня.
И, стараясь вырваться из объятий, она открыла глаза, увидела
себя на руках Ромео, тут же узнала его, хотя он был одет на немец­
кий манер, и воскликнула:
— Боже мой, ужели это вы, жизнь моя? А где фра Лоренцо?
Почему вы не уносите меня подальше от этой могилы? Ради бога,
бежим скорей отсюда!
Ромео, увидев, что Джульетта открыла глаза и заговорила,
убедившись воочию, что она жива, ощутил в одно и то же время
радость и невыразимую скорбь и, обливаясь слезами и прижимая
к груди свою дорогую жену, сказал:
— О жизнь моей жизни и душа моего тела, может ли быть на
свете человек счастливее меня в эту минуту, когда я держу вас
в объятиях, живую и здоровую, будучи прежде твердо уверен, что
вы скончались? Но чья мука может сравниться с моей и чье на­
казание может быть суровее моего теперь, когда я чувствую, что
пришел конец печальным дням моим и жизнь моя угасает, а я боль­
ше, чем когда-либо, мог бы наслаждаться жизнью. Мне осталось
прожить на свете лишь полчаса, и это все. Разве сочетались когда-
либо в одном человеке столь безумная радость и бесконечная
скорбь, как во мне в этот миг? Я счастлив безмерно и полон ра­
дости, что неожиданно вижу вас, нежная моя супруга, живой, вас,
которую считал мертвой и так горько оплакивал. Но я чувствую
бесконечную скорбь и муку, которой нет равной, зная, что мне
уже не придется видеть вас, слышать ваш голос и проводить с вами
время, наслаждаясь вашим обществом, столь для меня желанным.
Поистине радость видеть вас превосходит тоску, что меня терзает;
однако близится час, когда мы должны навеки расстаться; я молю
всевышнего, чтобы те годы, что он отнимает у моей несчастной
юности, он прибавил к вашим, и вам дозволено было бы долго и
счастливо жить, я же ощущаю, что жизнь моя уходит.
Джульетта, слушая то, что говорил ей Ромео, совсем почти оч­
нувшись от сна, сказала ему:
— Что это за слова, синьор мой, вы произносите? Хорошо же
ваше утешение! Значит, вы приехали из Мантуи, чтобы сообщить
мне столь приятную новость? Что с вами?
Тогда несчастный Ромео поведал ей, что выпил яд.
— О горе мне, горе! — воскликнула Джульетта. — Что слышу
я! О я горемычная! Разве фра Лоренцо ничего не сообщил вам о
том, что мы с ним порешили? Он же мне обещал, что напишет вам
обо всем.
172 Итальянская литература

Тут безутешная молодая женщина, полная горькой скорби, ры­


дая, почти обезумев от отчаяния, рассказала подробно, как она и
падре решили уберечь ее от мужа, которого отец прочил ей. После
этих слов скорбь Ромео стала еще безмерней. И тем временем как
Джульетта сетовала на их несчастную судьбу, взывая к небу, звез­
дам и всей вселенной — суровой и бесчувственной, — Ромео заме­
тил мертвого Тебальдо, которого он убил несколько месяцев назад,
как вы уже слышали, и, обратившись к трупу, сказал:
— Тебальдо, где бы ты ни был, знай, что я не хотел тебя
оскорбить. Я вмешался в ссору, чтобы прекратить ее и уговорить
тебя увести твоих людей, а своих заставить сложить оружие. Но
ты, кипя гневом и старинной ненавистью, не захотел внимать моим
словам, а вероломно напал на меня. Ты вынудил меня схватиться
за оружие, я потерял терпение и не мог отступить, но я лишь за­
щищался, это твой злой рок захотел, чтобы я убил тебя. Теперь
я прошу прощенья за то, что я причинил тебе, тем более, что я по­
роднился с тобой, женившись на Джульетте. Если ты жаждешь
мести, то теперь ты отомщен. Разве может быть большая месть, чем
видеть, что твой убийца в твоем присутствии принял яд, и добро­
вольно здесь умирает, и рядом с тобой будет погребен? Если при
жизни мы были врагами, то после смерти будем мирно покоиться
в одной гробнице.
Пьетро, внимая этим горестным речам мужа и стенаниям жены,
безмолвно стоял, словно мраморная статуя, не веря ни своим гла­
зам, ни ушам, считая, что все это лишь сон, и был столь ошеломлен,
что не знал ни что говорить, ни что делать. Бедняжка Джульетта,
страдая более всякой иной женщины, предаваясь безмерному отчая­
нию, наконец, сказала Ромео:
— Богу не было угодно, чтобы мы жили вместе, пусть же он
позволит мне умереть и быть похороненной вместе с вами. Знайте
же (да исполнится воля его!), отныне я никогда с вами не расста­
нусь.
Ромео снова сжал ее в объятиях и ласково стал умолять, чтобы
она не горевала и думала не о смерти, а лишь о жизни, ибо он
отойдет в иной мир успокоенный, если будет знать, что она жива,
и еще много-много слов говорил он ей. Постепенно он стал слабеть,
взгляд его затуманился и силы начали его оставлять. Он не мог уже
держаться на ногах и, весь поникнув, опустился на землю; печаль­
но глядя в лицо своей страдающей супруге, он прошептал:
— Увы, жизнь моя, я умираю...
Фра Лоренцо по какой-то причине не хотел перенести Джульет­
ту в келью в ту ночь, когда ее похоронили. На следующую ночь,
видя, что Ромео не появляется, он взял преданного монаха и нуж­
ные инструменты, чтобы открыть гробницу, и подошел к ней в тот
момент, когда Ромео расставался с жизнью. Увидя гробницу откры­
той и узнав Пьетро, он сказал:
Банделло 173

— Доброго здоровья, а где же Ромео?


Джульетта, услышав голос монаха, подняла голову и сказала:
— Бог да простит вас! Хорошо же вы исполнили обещание по­
слать письмо Ромео!
— Я послал письмо,— ответил монах, — я поручил его отвезти
фра Ансельмо, которого ты знаешь. А почему ты мне это говоришь?
Горько плача, Джульетта сказала:
— Подите же сюда, и вы узнаете все.
Падре приблизился и, увидев Ромео, в котором жизнь едва-едва
теплилась, сказал ему:
— Ромео, сын мой, что с тобой?
Ромео открыл помутневшие глаза, признал его и тихо молвил,
что он поручает ему Джульетту, а ему уж не нужны более ни сове­
ты, ни помощь; он раскаивается в своих грехах и просит прощения
у господа и у падре. С большим трудом несчастный Ромео произ­
нес эти последние слова, судорожно хватаясь за грудь, уже непод­
вижную, закрыл глаза и умер.
Как велико и невыносимо было горе безутешной супруги, у меня
не хватит мужества вам рассказать, но тот, кто сам поистине любит,
пусть подумает об этом и представит себе столь ужасное зрелище.
Она отчаянно убивалась, бесконечно проливая слезы, напрасно по­
вторяя любимое имя, потом в великой скорби упала на бездыханное
тело мужа и долгое время оставалась совершенно неподвижной.
Падре и Пьетро, опечаленные сверх всякой меры, делали все воз­
можное, чтобы привести ее в чувство. Придя в себя и ломая руки,
Джульетта дала волю слезам и столько пролила их, сколько не вы­
падало на долю ни одной женщине; целуя мертвое лицо Ромео, она
сказала:
— О сладчайший приют моих мыслей, сколько радостей я по­
знала с тобой, мой единственный и дорогой супруг, сколько горечи
таилось в твоей сладости! Ты в цвете твоей прекрасной молодости
закончил свой путь, не думая о жизни, которой все так дорожат.
Ты захотел умереть в ту пору, когда другие наслаждаются жизнью,
и подошел к той черте, к которой рано или поздно подойдут все.
Ты, повелитель мой, пришел закончить свои дни на могиле той, что
любила тебя превыше всего, добровольно решив похоронить себя
рядом с ней, считая ее мертвой. Ты не надеялся, что увидишь мои
горькие и обильные слезы. Не думай же, что, уйдя в другой мир,
ты меня там не найдешь. Я уверена, что, если бы ты меня там не
нашел, ты вернулся бы сюда посмотреть, иду ли я за тобой. Быть
может, душа твоя витает вокруг, удивляясь и скорбя, что я мешкаю.
Синьор мой, я иду за тобой, я ощущаю тебя, я вижу тебя и знаю,
что ты ждешь моего прихода. Не бойся, синьор мой, что я останусь
здесь без тебя. Жизнь моя без тебя была бы ужасной, самой страш­
ной смертью, какую только можно вообразить. Итак, дорогой суп­
руг, я иду к тебе, чтобы уже больше никогда не разлучаться. Да и с
174 Итальянская литература

кем еще я могла бы уйти из этой жалкой и тягостной жизни, если


самое радостное для меня — это следовать за тобой? Разумеется,
ни с кем.
Монах и Пьетро, стоявшие тут же, охваченные великой жа­
лостью, плакали и старались, как могли, утешить Джульетту. Но
все их усилия были тщетны.
Тогда фра Лоренцо сказал ей:
— Дочь моя, случилось то, что было суждено. Если бы наши
слезы могли воскресить Ромео, мы изошли бы слезами, чтобы по­
мочь ему; но пути к его спасению нет. Успокойся же и вернись к
жизни. Если же ты не хочешь возвращаться домой, дай мне согла­
сие, и я устрою тебя в святом монастыре, где ты будешь служить
господу богу и возносить молитвы за душу твоего Ромео.
Джульетта не хотела слышать его речей, но настаивала на сво­
ем жестоком решении и все сетовала, что не может отдать свою
жалкую жизнь за жизнь Ромео, твердо решив умереть. Дыхание ее
стеснилось, она легла в могилу рядом с Ромео и, не произнеся ни
слова, скончалась.
Тем временем как два монаха и Пьетро понапрасну хлопотали
вокруг мертвой Джульетты, полагая, что она лишилась чувств,
стража, проходившая случайно мимо, увидя свет в гробнице, при­
бежала туда. Она взяла монахов и Пьетро и, услышав печальную
весть о несчастных влюбленных, оставив монахов под надежной
охраной, отвела Пьетро к синьору Бартоломео, сообщив, каким об­
разом его захватили.
Синьор Бартоломео велел ему подробно рассказать историю
двух влюбленных, и, когда забрезжил день, он поднялся и выра­
зил желание увидеть оба трупа.
Весть об этом случае разнеслась по всей Вероне, и все от мала
до велика побежали на кладбище; Пьетро и монахи были прощены,
затем самым торжественным образом было совершено погребение
при величайшей скорби семейств Монтекки и Капеллетти и плаче
всего города. Синьор захотел, чтоб влюбленные были похоронены
в одной и той же могиле. По этой причине Монтекки и Капеллетти
примирились, хотя мир этот длился недолго. Отец Ромео, прочтя
письмо сына, долгое время предавался скорби и полностью испол­
нил волю последнего.
На гробнице двух влюбленных была высечена эпитафия, ко­
торая гласила следующее:
Поверив в смерть своей супруги милой,
Которой жизнь, — увы! — не возвратят,
Ромео, пав на грудь ей, принял яд —
Тот, что зовут «змеиным» — страшной силы.
Она ж, проснувшись и узнав, что было,
И обратив к супругу скорбный взгляд,
Никколо Макиавелли 175

Рыдала над тягчайшей из утрат,


Взывала к звездам, небеса молила.

Когда ж — о горе! — стал он недвижим,


Она, бледней, чем саван, прошептала:
«Позволь, господь, и мне идти за ним;

Нет просьб иных, и я прошу так мало —


Позволь быть там, где тот, что мной любим!»
И тут же скорбь ей сердце разорвала.
(Часть вторая, новелла IX.)

Никколо Макиавелли
Н и к к о л о М а к и а в е л л и (Niccolo Macchiavelli, 1469—1527) — вы­
дающийся флорентийский писатель и политический деятель. Родился во Фло­
ренции в семье юриста. С 1498 г. занимал должность секретаря Коллегии Де­
сяти, ведавшей иностранными и военными делами. Выполняя дипломатические
поручения в различных городах Италии и за ее пределами, Макиавелли хоро­
шо изучил политические обычаи и нравы своего времени. Он стал врагом фео­
дализма и папства, мечтал о создании в Италии сильного государства, которое
бы смогло спасти страну от иноземного гнета. Среди его сочинений на истори­
ческие и политические темы («Рассуждения по поводу первой декады Тита
Ливия», 1513—1519 гг.; «История Флоренции», 1521—1527 гг.; «О военном
искусстве», 1516 г.) наибольшую известность приобрел трактат «Князь», или
«Государь» («II principe», 1513 г.), изданный лишь после смерти автора в
1532 г. Полагая, что только сильная, неограниченная власть может принести
пользу государству, Макиавелли готов оправдать любые средства, если только
они служат этой пользе. Макиавелли был также поэтом, новеллистом («Бель-
фагор») и комедиографом. Его комедия «Мандрагора» («Mandragora», 1514 г.)
принадлежит к числу наиболее ярких созданий итальянской драматургии эпохи
Возрождения. Следует подчеркнуть антиклерикальную заостренность пьесы.
В период феодально-католической реакции сочинения Макиавелли были внесе­
ны в индекс запрещенных книг. Тридентский церковный собор в 1564 г. санк­
ционировал этот запрет.

Из книги «КНЯЗЬ»

ГЛАВА XVII

О жестокости и милосердии и о том, лучше ли быть любимым или


внушать страх

Переходя к другим качествам, упомянутым раньше, я скажу,


что каждый властитель должен стремиться к тому, чтобы его счи­
тали милостивым, а не жестоким. Однако надо предостеречь от
176 Итальянская литература

проявления этого милосердия некстати. Цезарь Борджа а слыл бес­


пощадным, тем не менее его жестокость восстановила Романью,
объединила ее, вернула ее к миру и верности. Если вдуматься как
следует, то окажется, что он был гораздо милостивее флорентий­
ского народа, который, чтобы избегнуть нареканий в жестокости,
допустил разрушение Пистойи. Итак, Князь не должен бояться, что
его ославят безжалостным, если ему надо удержать своих поддан­
ных в единстве и верности. Ведь, показав, в крайности, несколько
устрашающих примеров, он будет милосерднее тех, кто по своей
чрезмерной снисходительности допускает развиться беспорядкам,
вызывающим убийства или грабежи: это обычно потрясает целую
общину, а кары, налагаемые Князем, падают на отдельного челове­
ка. Из всех властителей новому Князю меньше других можно из­
бегнуть молвы о жестокости, так как новые государства окружены
опасностями. Поэтому Вергилий устами Дидоны оправдывает бес­
человечность ее правления тем, что оно ново, и говорит:
«Трудные обстоятельства и новизна моего царства застав­
ляют меня предпринимать все это и широко ограждать свои
пределы сторожевыми силами».
Все же Князь должен быть осмотрителен в своей доверчивости
и поступках, не пугаться себя самого и действовать не торопясь с
мудростью и человеколюбием, чтобы излишняя доверчивость не
привела к неосторожности, а слишком большая подозрительность
не сделала его невыносимым.
Отсюда пошел спор, лучше ли, чтобы его любили, а не боялись,
или наоборот. Отвечают, что желательно было бы и то и другое.
Но так как совместить это трудно, гораздо вернее внушить страх,
чем быть любимым, если уж без чего-нибудь одного пришлось бы
обойтись. Ведь о людях можно вообще сказать, что они неблагодар­
ны, изменчивы, жадны до наживы. Пока ты им делаешь добро, они
все твои, предлагают тебе свою кровь, имущество, жизнь, детей, все
до тех пор, пока нужда далека, как я уже сказал, но как только она
приближается, люди начинают бунтовать. Князь, который всецело
положится на их слова, находя ненужными другие меры, погибнет.
Дело в том, что дружба, приобретаемая деньгами, а не величием и
благородством души, хоть и покупается, но в действительности ее
нет, и когда настанет время, на нее невозможно рассчитывать; при
этом люди меньше боятся обидеть человека, который внушал лю­
бовь, чем того, кто действовал страхом. Ведь любовь держится уза­
ми благодарности, но так как люди дурны, то эти узы рвутся при
всяком выгодном для них случае. Страх же основан на боязни, ко­
торая не покидает тебя никогда.
а
Цезарь Борджа (1476—1507)—второй сын папы Александра VI, стре­
мившийся утвердить свою единоличную власть в Центральной Италии путем
истребления верхов римской аристократии.
Никколо Макиавелли 177

Однако Князь должен внушать страх таким образом, чтобы


если не заслужить любовь, то избежать ненависти, потому что впол­
не возможно устрашать и в то же время не стать ненавистным. Он
всегда этого добьется, если не тронет ни имущества граждан и под­
данных, ни жен их. Когда придется все же пролить чью-нибудь
кровь, это надо сделать, имея для того достаточное оправдание и
явную причину, но больше всего надо воздерживаться от чужого
имущества, потому что люди забудут скорее смерть отца, чем поте­
рю наследства. Кроме того, повод отнять имущество всегда окажет­
ся, и тот, кто начинает жить грабежом, всегда найдет повод захва­
тить чужое; наоборот, случаи пролить кровь гораздо реже и пред­
ставляются не так скоро.
Когда же Князь выступает с войсками и под его начальством
находится множество солдат, тогда безусловно необходимо не сму­
щаться именем жестокого, потому что без этого в войске никогда
не будет ни единства, ни готовности к действию. Среди замечатель­
ных дел Ганнибала отмечается, что в огромном войске, где смеша­
лось бесчисленное количество людей разных племен, войске, уве­
денном на войну в чужую страну, никогда, в дни ли удач или не­
счастий, не поднялось ни взаимных раздоров, ни ропота против
вождя. Так могло быть только благодаря его нечеловеческой суро­
вости, которая наряду с безграничной доблестью делала его в гла­
зах солдат кумиром и грозой; без этого, прочих качеств Ганнибала
было бы недостаточно, чтобы производить такое впечатление. Пи­
сатели недостаточно вдумчивые, с одной стороны, восхищаются
этими его подвигами, а с другой — осуждают их главную причину.
Что других его качеств действительно было бы мало, можно видеть
на примере Сципиона а , редчайшего человека не только своего вре­
мени, но и всех времен, о которых сохранилась память, — войска
которого в Испании взбунтовались. Это случилось не иначе, как
от чрезмерной его мягкости, по милости которой солдатам дано
было больше воли, чем это совместимо с военной службою. За это
же он должен был выслушать в Сенате упреки Фабия Максима б и
был назван им развратителем римского войска. Локрийцы, разорен­
ные одним из легатов Сципиона, не получили у него защиты, дер­
зость легата осталась безнаказанной, и произошло все это от бес­
печной природы Сципиона. Дошло до того, что, желая заступиться
за него, кто-то сказал в Сенате, что есть много людей, которые ско­
рее не ошибутся сами, чем сумеют исправить ошибки других. Такой
характер со временем омрачил бы знаменитость и славу Сципио­
на, если бы он при этом дольше стоял у власти, но так как он жил

а
Сципион Африканский Старший (235—183 гг. до н. э.) — римский пол­
ководец, победитель Ганнибала.
6
Фабий Максим — римский полководец, консул 233, 215 н 214 гг.
до и. э.

12. ;ьк шл
178 Итальянская литература

под правлением Сената, то вредная черта его не только осталась


скрытой, но даже послужила ему во славу.
Возвращаясь к тому, нужно ли Князю, чтобы его любили или
боялись, я заключаю, что так как люди любят, как им вздумается,
а боятся по воле властителя, то мудрый Князь должен опираться
на то, что зависит от него, а не на то, что зависит от других; надо
только суметь избежать ненависти, как сказано выше.

ГЛАВА XVIII

Как князья должны держать свое слово


Как похвально было бы для Князя соблюдать данное слово и
быть в жизни прямым, а не лукавить, — это понимает всякий. Од­
нако опыт нашего времени показывает, что великие дела творили
как раз князья, которые мало считались с обещаниями, хитростью
умели кружить людям головы и в конце концов одолели тех, кто
полагался на честность. Вы должны поэтому знать, что бороться
можно двояко: один род борьбы — это законы, другой — сила;
первый свойствен человеку, второй — зверю. Так как, однако, пер­
вого очень часто недостаточно, приходится обращаться ко второму.
Следовательно, Князю необходимо уметь хорошо владеть природой
как зверя, так и человека. Этому скрытым образом учили князей
старинные писатели, сообщавшие, как Ахилл и много других древ­
них князей были отданы на воспитание кентавру Хирону, чтобы он
за ними наблюдал и охранял их. Иметь наставником полузверя, по­
лучеловека означает не что иное, как то, что Князю нужно уметь
владеть природой того и другого; одно без другого непрочно.
Итак, раз Князь вынужден хорошо владеть природой зверя, он
должен взять примером лисицу и льва, так как лев беззащитен
против сетей, а лисица беззащитна против волков. Следовательно,
надо быть лисицей, чтобы распознавать западню, и львом, чтобы
устрашать волков. Люди, бесхитростно полагающиеся на одну толь­
ко львиную силу, этого не понимают. Итак, разумный правитель не
может и не должен быть верным данному слову, когда такая чест­
ность обращается против него и не существует больше причин, по­
будивших его дать обещание. Если бы люди были все хороши, такое
правило было бы дурно, но так как они злы и не станут держать
слово, данное тебе, то и тебе нечего блюсти слово, данное им. Никог­
да не будет у Князя недостатка в законных причинах, чтобы скра­
сить нарушение обещания. Этому можно было бы привести беско­
нечное число недавних примеров и показать, сколько мирных до­
говоров, сколько обещаний союза обратились в ничто, в пустой звук
из-за вероломства князей. Кто искуснее других умел действовать
по-лисьему, тому и приходилось лучше. Однако необходимо уметь
хорошо скрыть в себе это лисье существо и быть великим притвор-
Никколо Макиавелли 179

щиком и лицемером: ведь люди так просты и так подчиняются не­


обходимости данной минуты, что кто обманывает, всегда найдет
такого, который даст себя обойти.
Об одном недавнем примере я не хочу умолчать. Александр VI
никогда ничего другого не делал, как только обманывал людей,
никогда ни о чем другом не думал, и всегда находил кого-нибудь,
с кем можно было это проделать. Никогда не было человека, ко­
торый убеждал бы с большей силой, утверждал бы что-нибудь с
большими клятвами и меньше соблюдал; однако ему всегда уда­
вались любые обманы, потому что он хорошо знал мир с этой сто­
роны.
Итак, нет необходимости Князю обладать всеми описанными
выше добродетелями, но непременно должно казаться, что он ими
наделен. Больше того: я осмелюсь сказать, что если он их имеет
и всегда согласно с ними поступает, то они вредны, а при видимо­
сти обладания ими — они полезны; так, должно казаться мило­
сердным, верным, человечным, искренним, набожным; должно и
быть таким, но надо так утвердить свой дух, чтобы при необходи­
мости стать иным ты бы мог и умел превратиться в противополож­
ное. Тебе надо понять, что Князь, и особенно Князь новый, не мо­
жет соблюдать все, что дает людям добрую славу, так как он часто
вынужден ради сохранения государства поступать против верности,
против любви к ближнему, против человечности, против религии.
Наконец, он должен быть всегда готов обернуться в любую сторо­
ну, смотря по тому, как велят ветры и колебания счастья, и, как я
говорил выше, не отклоняться от добра, если это возможно, но
уметь вступить на путь зла, если это необходимо.
Итак, Князь должен особенно заботиться, чтобы с уст его ни­
когда не сошло ни одного слова, не преисполненного перечислен­
ными выше пятью добродетелями, чтобы, слушая и глядя на него,
казалось, что Князь — весь благочестие, верность, человечность,
искренность, религия. Всего же важнее видимость этой последней
добродетели. Люди в общем судят больше на глаз, чем на ощупь;
глядеть ведь может всякий, а пощупать только немногие. Каждый
видит, каким ты кажешься, немногие чувствуют, какой ты есть, и
эти немногие не смеют выступить против мнения толпы, на стороне
которой величие государства; а ведь о делах всех людей и больше
всего князей, над которыми нельзя потребовать суда, судят по ус­
пеху. Пусть Князь заботится поэтому о победе и сохранении госу­
дарства, — средства всегда будут считаться достойными и каждым
будут одобрены, потому что толпа идет за видимостью и успехом
дела. В мире нет ничего, кроме толпы, а немногие только тогда на­
ходят себе место, когда толпе не на кого опереться. Есть в наше
время один Князь а — не надо его называть, — который никогда
а
Имеется в виду Фердинанд Католик, король арагонский (1452—1516).

12*
180 Итальянская литература

ничего, кроме мира и верности, не проповедует, на деле же он и


тому и другому великий враг, а храни он верность и мир, не раз
лишился бы и славы и государства.

ГЛАВА XIX
Каким образом избежать презрения и ненависти
Обсуждая выше качества Князя, я уже сказал о самых для него
важных, поэтому остальные хочу обсудить кратко, имея в виду об­
щее правило, что Князь, как отчасти уже говорилось, должен ста­
раться избегать таких дел, которые вызвали бы к нему ненависть
и презрение. Всякий раз, как он этого избегнет, Князь сделает свое
дело, а от прочих укоров никакой опасности для него не будет. Как
я говорил, ненависть к нему вызывается прежде всего алчностью,
захватом имущества подданных и жен их; от этого он должен воз­
держаться. Если не трогать имущество и честь людей, то они вооб­
ще довольны жизнью, и приходится бороться только с честолюби­
ем немногих, которое можно обуздать разными способами и очень
легко. Князя презирают, если считают его непостоянным, легко­
мысленным, изнеженным, малодушным, нерешительным; этого
Князь должен остерегаться, как подводного камня, и надо ему
умудриться сделать так, чтобы в поступках его признавались вели­
чие, смелость, обдуманность, твердость; по частным же делам под­
данных Князю надо стремиться к тому, чтобы приговор его был не­
рушим, и утвердить о себе такое мнение, чтобы никто не подумал
обмануть Князя или перехитрить его.
Князь, который заставляет людей так думать о себе, пользуется
очень большим уважением, а против правителя, которым дорожат,
трудно составить заговор, и нелегко на него напасть, раз известно,
что он человек выдающийся и в почете у своих. Дело в том, что
Князю должны быть страшны две опасности: одна — изнутри, от
подданных, другая — извне, от иноземных государей. От второй
защищаются хорошим оружием и хорошими союзами; если есть хо­
рошее оружие, всегда будут и хорошие друзья, а дела внутри стра­
ны всегда будут устойчивы, если все благополучно вовне, лишь бы
не начались заговоры и не пошла бы из-за этого смута. Если бы да­
же внешние дела и расстроились, то Князь, который управлял и
жил, как мною указано, и при том не растеряется, всегда выдержит
любой натиск, подобно Набиду Спартанскому а , о чем я уже сказал.
Что же касается подданных, то при спокойствии вовне приходится
опасаться, как бы они не злоумышляли тайно; от этого Князь впол­
не может себя оградить, стараясь не возбуждать ненависти и пре­
зрения и устроив дела так, чтобы народ был им доволен; последне-
а
Набид — царь спартанский (206—192 гг. до н. э.).
Никколо Макиавелли 181

го надо непременно достигнуть, как подробно говорилось выше.


И одно из сильнейших средств, какое имеется у Князя против заго­
воров, состоит именно в том, чтобы народ в целом не ненавидел
и не презирал его: ведь заговорщик всегда верит, что убийством
Князя он удовлетворит народ; если же он боится, что этим возму­
тит его, то на такое дело у него не хватит духу, потому что препят­
ствиям для заговорщиков нет числа. Из опыта видно, что заговоров
было много и лишь малое число их кончилось удачно; дело в том,
что заговорщик не может быть один и может искать себе товарищей
только среди людей, которые, по его мнению, недовольны. Как
только ты раскрыл свою душу какому-нибудь недовольному, ты дал
ему средство поправить свои дела, потому что, выдав тебя, он мо­
жет надеяться на всяческие блага; понимая, таким образом, что с
этой стороны выигрыш обеспечен, а что с другой — дело сомнитель­
но и полно опасностей, сообщник для сохранения верности должен
быть или редкостным другом тебе, или упорнейшим врагом Князя.
Чтобы коротко выразить суть дела, я скажу, что на стороне за­
говорщика нет ничего, кроме страха, подозрительности, боязни ка­
ры, и это его ужасает, за Князем же стоит величие власти, законы,
защита друзей и государства, и это его охраняет. Таким образом,
если ко всему этому прибавится народное расположение, то немыс­
лимо, чтобы у кого-нибудь хватило дерзости на заговор. Ведь обык­
новенно заговорщику грозит опасность еще до исполнения его зло­
го дела, а теперь он должен страшиться и дальше, так как народ
будет ему после осуществления его замысла врагом, и он не может
надеяться, что найдет где бы то ни было убежище.
Этому можно было бы привести бесконечное число примеров,
но я удовольствуюсь одним, взятым из времен наших отцов. Когда
правитель Болоньи, мессер Аннибале Бентивольо, дед нынешнего
мессера Аннибале, был убит Каннески, составившими против него
заговор а , и из его семьи остался только мессер Джованни, который
был еще в колыбели, то сейчас же после убийства народ восстал и
перебил всех Каннески. Причиной тому была народная привязан­
ность, которой в те времена пользовался дом Бентивольо; она была
настолько сильна, что когда после смерти Аннибале в Болонье не
осталось никого из этой семьи, кто мог бы управлять государством,
но были сведения, что во Флоренции жил один человек из рода
Бентивольо, считавшийся до тех пор сыном кузнеца, то болонцы
отправились к нему во Флоренцию, вручили ему власть, и он пра­
вил, пока мессер Джованни не достиг положенного для правителя
возраста.
Отсюда я заключаю, что Князю нечего обращать внимания на
заговоры, если народ к нему расположен; но как только стал к
нему враждебен и возненавидел его, Князь должен бояться всего,
а
Аннибале Бентивольо был убит в 1445 г.
182 Итальянская литература

всех и каждого. И хорошо устроенные государства и мудрые князья


особенно усердно старались не озлоблять знатных и вместе с тем
удовлетворять народ, сделать так, чтобы он был доволен, потому
что в этом одно из главнейших дел Князя.
В числе хорошо устроенных и хорошо управляемых королевств
нашего времени находится Французское. В нем имеется бесконеч­
ное множество хороших учреждений, от которых зависит свобода
и безопасность короля; первое из них — парламент и его влияние.
Устроитель этого королевства, зная гордыню и властолюбие силь­
ных людей и считая для них сдерживающую узду необходимой,
зная, с другой стороны, основанную на страхе ненависть народа
к знати и желая его успокоить, не захотел предоставить эту за­
боту одному только королю, чтобы избавить его от ропота, кото­
рый мог подняться среди знати за покровительство простому наро­
ду, а среди народа — за благоволение к знатным; поэтому он
поставил судьей третье учреждение, которое, не навлекая обвине­
ний на короля, обуздывало бы знать и покровительствовало сла­
бым. Не могло быть ничего лучшего и мудрее такого порядка, бо­
лее крепкой основы безопасности короля и королевства. Отсюда
можно извлечь еще поучение: князья должны передавать другим
дела, вызывающие недовольство, а милости оказывать сами. Я сно­
ва прихожу к заключению, что Князь должен уважать знатных, но
не возбуждать ненависти в народе.
Многим, может быть, покажется, что изучение жизни и смерти
некоторых римских императоров дает примеры, опровергающие это
мое мнение, причем выяснится, что такой-то император всегда жил
прекрасно, обнаружил великую силу души и все же лишился вла­
сти или даже был умерщвлен своими, составившими против него
заговор. Желая ответить на такие возражения, я разберу качества
некоторых императоров, показав и причины их гибели, не противо­
речащие указанному мной выше. Отчасти я выделю и обстоятель­
ства, которые надо отметить читающему о делах тех времен. Я огра­
ничусь императорами, сменявшими друг друга у власти, начиная с
Марка-философа и до Максимина, т. е. Марком а , сыном его Коммо-
дом, Пертинаксом, Юлианом, Севером, сыном его Антонином Ка-
ракаллой, Макрином, Гелиогабалом, Александром и Максимином.
Прежде всего надо отметить, что в других княжествах надо бороть­
ся только с честолюбием знатных и дерзостью народа, а римским
императорам надо было считаться еще с третьим затруднением,
именно: им приходилось выносить кровожадность и алчность сол­
дат; это было так трудно, что здесь лежит причина гибели многих;
трудно было удовлетворить одновременно солдат и народ; ведь на­
род дорожил спокойствием, а потому любил мирных правителей,
солдаты же любили Князя воинственного, который был бы надмен-
а
Марк Аврелий Антоний (121—180 гг. до н. э.).
Никколо Макиавелли 183

ным, жестоким и хищным. Они хотели, чтобы он те же свойства


показал на народе, дабы они могли получать двойное жалованье и
насытить свою алчность и кровожадность; отсюда и произошло,
что императоры, не имевшие от природы или не получившие благо­
даря своему искусству исключительного влияния, силой которого
они держали бы в узде и солдат и народ, всегда погибали; боль­
шинство же, особенно те из них, которые пришли к власти как лю­
ди новые, поняв всю трудность примирить эти два противополож­
ных течения, предпочли потакать солдатам, мало смущаясь обида­
ми, чинимыми народу...
ГЛАВА XXI

Как поступать Князю, чтобы его почитали


Ничто не внушает такого почтения к Князю, как великие пред­
приятия и редкие примеры, которые он показывает собою...
...Далее, Князь должен проявлять себя покровителем дарований
и оказывать уважение выдающимся людям во всяком искусстве.
Он должен, кроме того, побуждать своих сограждан спокойно за­
ниматься своим делом: торговлей, земледелием и всяким другим
человеческим промыслом, чтобы один не воздерживался от улучше­
ния своих владений из страха, как бы их не отняли, а другой не
боялся открыть торговлю, опасаясь налогов; он должен приготовить
награды и тому, кто пожелает все это делать, и тому, кто думает,
так или иначе, о росте его города и государства. Наконец, Князь
должен в подходящее время года занимать народ празднествами и
зрелищами, и так как всякий город разделен на цехи, или трибы,
правителю надо считаться с этими объединениями, бывать иногда
на их собраниях, показывать пример приветливости и щедрости,
однако всегда твердо охраняя величие своего сана, потому что ни
малейшего умаления его не должно быть никогда и ни при каких
обстоятельствах.
ГЛАВА XXIII

Как избегать льстецов


Я не хочу умолчать об одной важной вещи и пропустить ошиб­
ку, от которой князьям трудно уберечься, если в них нет исключи­
тельной проницательности и если они не умеют хорошо выбирать
людей. Я говорю о льстецах, которыми полны дворцы. Ведь люди
так восторгаются собственными делами и так себя на этот счет об­
манывают, что трудно предохранить себя от этого бедствия, а при
желании от него избавиться возникает опасность, что их начнут пре­
зирать. Ведь нет средства оградиться от лести, кроме одного: лю­
ди должны знать, что они не оскорбляют тебя, говоря правду. Но
184 Итальянская литература

если всякий может сказать правду в лицо, то пропадает почтение к


тебе. Поэтому разумный Князь должен держаться третьего пути,
выбирая в своем государстве мудрых людей, и только им он должен
предоставить свободу говорить правду, притом только о делах, о
которых он спрашивает, и ни о чем ином; спросить же государь
должен о каждом деле, выслушать мнение советника, а затем ре­
шить самому и по своему усмотрению. Обращаться с этими совет­
никами и с каждым отдельно надо так: пусть считают, что они по­
нравятся Князю тем больше, чем свободнее будут говорить. Поми­
мо них, не надо слушать никого, без колебаний проводить принятое
решение и твердо стоять на своем. Кто поступает иначе, тот или по­
гибнет от льстецов, или часто меняет свои намерения вследствие
разнородных советов: тогда его перестают уважать. Я хочу привес­
ти недавний пример. Отец Лука, человек близкий к Максимилиа­
ну 8 , теперешнему императору, говорил в беседе о его величестве,
что он ни с кем не советовался и нельзя на его решения полагаться.
И так происходило от того, что он поступал совершенно обратно
сказанному выше. Так как император — человек скрытный, он не
сообщает своих намерений никому и не слушает мнений, но так
как только при выполнении решений мнения эти узнаются и обна­
руживаются, приближенные начинают возражать, и он, как человек
нетвердый, уступает. Выходит поэтому, что сделанное накануне от­
меняется на следующий день, никогда не знаешь, чего император
хочет или как он собирается поступить, и нельзя на его решения
полагаться. Итак, Князь постоянно должен обращаться за советом,
но только когда этого хочет он, а не другие. Мало того: он должен
отбить у каждого охоту советовать ему в чем бы то ни было, если
он сам об этом не просит, сам же должен быть щедрым вопрошате­
лем и терпеливым слушателем правды о спрошенном; наоборот, он
должен разгневаться, если увидит, что правду почему-то скрывают.
Если некоторые полагают, что какой-нибудь Князь, слывущий ра­
зумным, считается таковым не по своей природе, а благодаря хоро­
шим советам, полученным от приближенных, то это, несомненно,
ошибка. Дело в том, что есть следующее общее правило, никогда не
допускающее ошибок: Князь сам по себе не мудрый не может иметь
хороших советников, разве только он целиком доверится одному,
который направлял бы его во всем и был бы человеком отменно ум­
ным. В таком случае это возможно; однако не надолго, потому что
такой руководитель скоро отнял бы у него власть; если же Князь,
не будучи мудрым, спрашивает не одного, а нескольких, он никогда
не получит согласных мнений и сам не сумеет привести их в согла­
сие. Каждый советник будет думать о своей выгоде, а Князь не
сможет ни исправить их, ни даже понять. Лучших найти не удаст­
ся, потому что люди всегда будут с тобой злы, если только необ-
а
Император Максимилиан I (1493—1519).
Никколо Макиавелли 185

ходимость не приведет их к добру. Итак, надо заключить, что хо­


рошие советы, кто бы их ни давал, происходят от благоразумия
Князя, а не благоразумие Князя от хороших советов.

Из комедии «МАНДРАГОРА»
[Действие комедии происходит во Флоренции. Молодой Каллимако влюб­
лен в прекрасную Лукрецию, целомудренную жену престарелого правоведа мес­
сера Нича. Последний бездетен и давно мечтает о ребенке. Пользуясь этим
его желанием, а также недалеким умом Нича, Каллимако по совету лукавого
паразита Лигурио выдает себя за знаменитого парижского врача, обладаю­
щего верным средством излечить мадонну Лукрецию от бесплодия. Это сред­
ство — чудодейственная настойка мандрагоры. Однако «первый мужчина, с ко­
торым она будет иметь дело, после того как примет «тот напиток, умрет в тече­
ние восьми дней, и ничто на свете не сможет спасти его». Мессер Нича уже го­
тов ото всего отказаться, но Каллимако указывает ему хитроумный выход: как
только мадонна Лукреция выпьет напиток, «тотчас же» следует «положить к
ней другого, который, проведя с ней ночь, впитал бы в себя всю отраву мандра­
горы» и тем спас бы мессера Нича от неизбежной гибели. После некоторого со­
противления мессер Нича соглашается внять советам мнимого врача. Решено
схватить на улице первого попавшегося мужчину (этим мужчиной, понятно,
оказывается переодетый Каллимако) и препроводить его в спальню мадонны
Лукреции. Но для того чтобы добродетельная Лукреция согласилась разделить
ложе с посторонним мужчиной, к ней подсылается ее духовник, монах фра Тн-
мотео, готовый за деньги на любые услуги.]

АКТ III
ЯВЛЕНИЕ 8

Фра Тимотео, Лигурио и мессер Нича


Ф р а Т и м о т е о . Пришлите ко мне женщину — я знаю, что
мне делать, и если слово мое что-нибудь да значит, мы сведем кого
нужно сегодня же вечером.
Л и г у р и о . Мессер Нича, фра Тимотео готов на все; надо по­
заботиться, чтобы женщины пришли.
Н и ч а . Ты обновляешь меня всего с ног до головы. Мальчик
будет?
Л и г у р и о . Мальчик.
Н и ч а . Я плачу от умиления.
Ф р а Т и м о т е о . Идите в церковь, я подожду женщин здесь.
Стойте в сторонке, чтобы они вас не видели. А когда они уйдут,
я сообщу вам, что они сказали.

Фра Тимотео один


Ф р а Т и м о т е о . Не знаю, кто кого надул. Этот мошенник
Лигурио подъехал ко мне с первой небылицей, чтобы меня испы­
тать. Если бы я не согласился, он не сказал бы мне больше ничего,
чтобы зря не раскрывать их замыслы. А до первой враки им ника­
кого дела не было. Правда, я на этом попался, однако это пойдет
186 Итальянская литература

мне в пользу. Мессер Иича и Каллимако богаты; и с каждого мож­


но сорвать достаточно под разными предлогами. Это дело должно
оставаться в тайне, тем более, что им столько же нужно об этом
болтать, сколько и мне. Будь что будет, я не раскаиваюсь. Правда,
я боюсь, как бы не было затруднения, потому что мадонна Лукре­
ция благоразумна и добра. Но я поймаю ее на ее доброте, а у жен­
щин у всех мало мозга, и достаточно, чтобы она умела связать
два слова, как о ней идет молва: ведь в царстве слепых кривой —
уже король. А вот и она с матерью. Та — сущая дрянь и будет мне
великой помощью, чтобы уговорить ее.

Сострата и Лукреция
С о с т р а т а . Я знаю, что ты уверена, дочь моя, что я ценю
твою честь больше, чем кто-либо на свете, и что я не посоветовала
бы тебе ничего нехорошего. Я говорила тебе и повторяю: если фра
Тимотео скажет, что это не обременит твоей совести, делай это, не
думая ни о чем.
Л у к р е ц и я . Я всегда боялась, как бы желание мессера Нича
иметь детей не заставило нас сделать какую-нибудь ошибку,
и потому всякий раз, как он мне о чем-нибудь говорил, это вызы­
вало во мне сомнения и колеба­
ния, в особенности после того,
как со мной приключилось то,
что вы знаете, при посещении
монастыря сервитов а . Но из
всего, что было испробовано,
это мне кажется самым стран­
ным. Подвергать мое тело тако­
му осквернению и быть причи­
ной, что мужчина умрет за то,
что меня осквернит! Ведь даже
если бы я осталась одна на це­
лом свете и от меня зависело
возрождение рода человеческого,
я не думаю, чтобы мне было по­
зволено решиться на такое дело.

а
Желая забеременить, мадонна
Лукреция, по совету одной соседки,
дала обет простоять сорок ранних
обеден у сервитов (монашеский ор­
ден). Но в то время, как она посе­
щала монастырь, ее начал там «обха­
Титульный лист живать» «один из этих жирных мо­
комедии Макиавелли «Мандрагора» нахов так, что она больше не поже­
(1550 г.). лала туда возвращаться».
Никколо Макиавелли 187

С о с т р а т а . Я не сумею на все это тебе ответить. Ты погово­


ришь с фрате а , увидишь, что он тебе скажет, и сделаешь то, что
тебе посоветует он, мы и всякий, кто хочет тебе добра.
Л у к р е ц и я . Я вся в огне от этой муки.

Фра Тимотео, Лукреция и Сострата

Ф р а Т и м о т е о . Добро пожаловать. Я знаю, что вы хотите


узнать от меня, ибо мессер Нича уже со мной говорил. Поистине
я больше двух часов провел над книгами, дабы изучить этот слу­
чай, и после долгих изысканий я нашел многое, что и в частности и
в общем говорит в нашу пользу.
Л у к р е ц и я . Вы говорите всерьез или шутите?
Ф р а Т и м о т е о . Ах, мадонна Лукреция, разве этим можно
шутить? Неужто вы меня узнали только сегодня?
Л у к р е ц и я . Нет, отец, но это мне кажется самым странным,
что когда-либо было слыхано.
Ф р а Т и м о т е о . Верю вам, мадонна, но я не хочу, чтобы вы
это повторяли. Много существует вещей, которые издали кажутся
ужасными, невыносимыми, странными, а когда подойдешь к ним
поближе, они оказываются человечными, сносными, привычными.
Потому и говорится, что у страха глаза велики. Таково и наше дело.
Л у к р е ц и я . Дай-то бог.
Ф р а Т и м о т е о . Я хочу вернуться к тому, что я говорил вна­
чале. Что касается вашей совести, вы должны принять общее поло­
жение, что там, где есть верное благо и неверное зло, никогда не
следует отказываться от блага из боязни зла. Здесь есть верное
благо, а именно: вы забеременеете, приобретете лишнюю душу гос­
поду богу. Неверное зло — это то, что человек, который после на­
питка проведет с вами ночь, умрет. Но ведь бывают и такие, кото­
рые от этого не умирают. Однако, поскольку дело это сомнительное,
все же лучше, чтобы мессер Нича не подвергался этой опасности.
Что же касается самого действия, будто оно греховно, — это басня,
ибо грешит воля, а не плоть. Грех — не угодить мужу, вы ему уго­
ждаете; грех — получать от этого удовольствие, вы получаете не­
удовольствие. К тому же цель — вот что надо иметь в виду при
всех обстоятельствах. Ваша цель — заполнить седалище в раю и
ублаготворить вашего супруга. В Библии сказано, что дочери Лота,
думая, что они остались одни на свете, совокупились с отцом, а так
как намерение у них было благое, они не согрешили.
Л у к р е ц и я . В чем же вы меня убеждаете?
С о с т р а т а . Дай себя убедить, дочь моя. Как ты не понимаешь,
что у женщины, у которой нет детей, нет и дома. Умирает муж, —
она остается, как животное, всеми покинутое.
а
Фрате (итал.) — брат-монах.
188 Итальянская литература

Фра Т и м о т е о . Клянусь своим саном, мадонна, что повино­


ваться в данном случае вашему мужу не более предосудительно,
чем съесть мясо в среду, а это грех, который смывается святой
водой.
Л у к р е ц и я . К чему же вы меня склоняете, отец?
Фра Т и м о т е о . Склоняю вас к тому, за что вы всегда будете
иметь причину молить за меня бога. И будущий год удовлетворит
вас больше, чем этот.
С о с т р а т а . Она сделает все, что захотите. Я уложу ее в по­
стель сама. Чего ты боишься, дурочка? С полсотни женщин в этом
городе благодарили бы за это небо с воздетыми руками.
Л у к р е ц и я . Я согласна, но думаю, что никогда не доживу до
завтрашнего утра.
Фра Т и м о т е о . Не сомневайся, дочь моя, я буду молить гос­
пода за тебя. Я буду читать молитву ангела Рафаила, дабы он со­
путствовал тебе. Ступайте в добрый час и приготовьтесь к этому
таинству, ибо уже вечереет.
Сострата. Оставайтесь с миром, отец.
Л у к р е ц и я . Помоги мне, господи, и, пречистая дева, сохрани
меня от зла.

АКТ IV
ЯВЛЕНИЕ 2

Каллимако. Лигурио идет и глядит в эту сторону. Он, верно,


ищет меня. Что же я стою и не окликну его? У него как будто ве­
селый вид. Эй, Лигурио, Лигурио!
Л и г у р и о . О Каллимако, где же ты был?
Каллимако. Какие новости?
Л и г у р и о . Хорошие.
Каллимако. Правда?
Л и г у р и о . Самые лучшие.
Каллимако. Лукреция согласна?
Л и г у р и о . Да.
Каллимако. Монах свое дело сделал?
Л и г у р и о . Сделал.
Каллимако. О благословенный фрате! Я всегда буду молить
господа за него.
Л и г у р и о . Хорош ты! Как будто бог воздаст за зло, как за
добро! Монах потребует не молитв, а совсем другого.
Каллимако. Что же он потребует?
Л и г у р и о . Денег.
Каллимако. Дадим ему. Сколько ты ему обещал?
Л и г у р и о . Триста дукатов.
Каллимако. Хорошо сделал.
Никколо Макиавелли 189

Л и г у р и о. Доктор уже выложил двадцать пять.


К а л л и м а к о . Как?
Л и г у р и о . Довольно с тебя, что он их выложил.
К а л л и м а к о . А мать Лукреции что сделала?
Л и г у р и о . Почти все. Как только она узнала, что дочка ее дол­
жна провести приятную ночь и без греха, она не переставая про­
сила, приказывала, одобряла Лукрецию, пока не отвела ее к монаху,
а затем уже сделала так, что та согласилась.
К а л л и м а к о . О, боже! За какие мои заслуги даруется мне
столько счастья? Я готов умереть от радости.
Л и г у р и о . Что за народ! То от радости, то от горя — так или
иначе он хочет умереть. Напиток ты приготовил?
К а л л и м а к о . Да, приготовил.
Л и г у р и о . Что ты ей пошлешь?
К а л л и м а к о . Стакан ипокраса, который отлично помогает же­
лудку и веселит голову. О, горе мне! Я пропал!
Л и г у р и о . Что такое, в чем дело?
К а л л и м а к о . Здесь уж ничто не поможет.
Л и г у р и о . Что за черт?
К а л л и м а к о . Все погибло. Я попал в тупик.
Л и г у р и о . Почему? Почему ты не говоришь? Отними руки
от лица.
К а л л и м а к о . Разве ты не знаешь, что я сказал мессеру Нича,
что ты, он, Сиро а и я схватим человека, чтобы положить его ря­
дом с женой?
Л и г у р и о . Что же из этого?
К а л л и м а к о . Как что из этого? Если я буду с вами, я не
смогу быть тем, кого схватят, если я не буду с вами, они догада­
ются об обмане.
Л и г у р и о . Ты прав. Но разве нет средства помочь этому?
К а л л и м а к о . Я не вижу.
Л и г у р и о . Глупости. Должно быть.
К а л л и м а к о . Какое?
Л и г у р и о . Дай подумать.
К а л л и м а к о . Нечего сказать — убедил. Хорош я буду, если
ты только сейчас должен придумывать.
Л и г у р и о . Нашел.
К а л л и м а к о . Что?
Л и г у р и о . Я сделаю так, что монах, который до сих пор нам
помогал, сделает и остальное.
К а л л и м а к о . Каким образом?
Л и г у р и о . Мы все должны перерядиться; я заставлю переря­
диться и монаха, он изменит голос, лицо, одежду, и я скажу док­
тору, что это ты, и он поверит.
а
Сиро — слуга Каллимако.
190 Итальянская литература

К а л л и м а к о . Мне это нравится. Но что же я буду делать?


Л и г у р и о. Ты наденешь дырявый плащ и с лютней в руках
выйдешь там из-за угла его дома, напевая песенку.
К а л л и м а к о . С открытым лицом?
Л и г у р и о. Если бы на тебе была маска, у него зародилось бы
сомнение.
К а л л и м а к о . Тогда он узнает меня.
Л и г у р и о. Не узнает. Потому что я хочу, чтобы ты скривил
на сторону лицо, раскрыл, выпятил или оскалил рот, зажмурил
один глаз. Попробуй-ка.
К а л л и м а к о . Так я делаю?
Л и г у р и о. Нет.
К а л л и м а к о . Так?
Л и г у р и о. Мало.
К а л л и м а к о . Вот эдак?
Л и г у р и о. Так, так, запомни это. У меня есть дома пристав­
ной нос. Ты его нацепишь.
К а л л и м а к о . Хорошо. Что же будет дальше?
Л и г у р и о. Когда ты покажешься из-за угла, мы будем стоять
здесь, отнимем у тебя лютню, схватим тебя, скрутим, поведем в
дом, положим в постель. Остальное тебе придется делать самому.
К а л л и м а к о . Только бы попасть туда.
Л и г у р и о. Туда-то ты попадешь. Но добиться того, чтобы
ты мог вернуться, зависит от тебя, а не от нас.
К а л л и м а к о . Каким образом?
Л и г у р и о . А так, что ты должен в эту ночь расположить ее
к себе и прежде чем уйти, открыться ей. Признайся ей в обмане,
выкажи любовь, которую ты к ней питаешь, скажи, как она тебе
дорога и как она без всякого сраму может быть твоей подругой, а
подвергаясь величайшему сраму — твоим врагом. Немыслимо, чтобы
она с тобой не спелась и захотела, чтобы эта ночь осталась един­
ственной.
К а л л и м а к о . Ты думаешь?
Л и г у р и о . Убежден. Но не будем больше терять времени; уже
восемь часов. Позови Сиро, пошли напиток мессеру Нича и жди
меня дома. Я пойду за монахом; заставим его переодеться и приве­
дем сюда, разыщем доктора а и сделаем все остальное.
К а л л и м а к о . Ты хорошо придумал. Ступай.
[План Лигурио блестяще осуществляется. Каллимако завоевывает сердце
мадонны Лукреции и становится ее любовником. В заключение Лукреция гово­
рит ему:]

«Раз твоя хитрость, глупость моего мужа, простоватость моей


матери и низость моего духовника заставили меня сделать то, чего

* Доктора (прав), т. е. мессера Нича.


Триссино 191

бы я никогда не сделала по собственному почину, я готова при­


знать, что это случилось по соизволению неба, которое распоряди­
лось так, а не иначе, и я не вправе отказаться от того, что небо
повелевает мне принять. Поэтому я выбираю тебя своим господином,
повелителем и руководителем. Ты — мой отец, мой заступник, и я
хочу, чтобы ты был моим единственным благом. И то, чего мой муж
захотел на один вечер, я хочу, чтобы было у него всегда. Итак, ты
сделаешься его кумом, пойдешь сегодня утром в церковь, а оттуда
обедать вместе с нами, и в твоей воле будет приходить к нам и ос­
таваться у нас, сколько тебе захочется, и мы можем видеться, когда
угодно, не возбуждая никаких подозрений».

Триссино
Д ж а н Д ж о р д ж о Т р и с с и н о (Gian Ciorgio Trissino, 1478 —
1550) — поэт, драматург и ученый. Родился в Виченце, в патрицианской семье,
изучал греческий язык, был папским нунцием в Венеции и Вене. Известен как
автор «Софонисбы» («Sophonisbe», 1515 г.), первой итальянской классической
трагедии, в которой он, опираясь на правила Аристотеля, подражает не Сенеке,
как это было обычно в XVI в., а Софоклу и Еврипиду. В трагедии соблюдены
аристотелевские единства, большое место отведено хору, вестники повествуют о
событиях, происходящих за сценой. Пространные диалоги и рассказы заменя­
ют интенсивность сценического действия. Стремясь передать метрическое мно­
гообразие греческой трагедии, Триссино наряду с одиннадцатисложным белым
стихом, которым преимущественно написана «Софонисба», применяет в лириче­
ских местах рифмованную канцону, использует рифмованный стих в некоторых
хорах, которые по античному образцу распадаются у него на строфу, антистро­
фу и эпод. Один хор им написан даже в балладной форме. Сюжет своей траге­
дии Триссино почерпнул из Тита Ливия (кн. XXVIII—XXX). Героиня траге­
дии — карфагенская царица Софонисба, дочь Гасдрубала, жена нумидийского
царя Сифакса, без трепета выпивающая яд, чтобы не стать рабою римлян,
завоевавших Карфаген. Перу Триссино принадлежит также комедия «Близнецы»
(1548 г.), в которой он близко следует за Плавтом. Неудачную попытку воз­
родить традиции античного эпоса он сделал в обширной поэме «Италия, осво­
божденная от готов» (1548 г.), носящей чрезмерно сухой ученый характер. Он
много писал по вопросам языка и поэзии, в частности сделал попытку созда­
ния первой итальянской классической поэтики.

Из «СОФОНИСБЫ»

ПРОЩАНИЕ СОФОНИСБЫ

Приближенный Софонисбы

О жены скорбные! С тоской во взоре


Не стойте в стороне!
Стопы направьте в город, где царица,
Вся в белое с рассвета облачась
192 Итальянская литература

И глаз не подымая,
Идет молитвы к небу вознести
И хочет, чтобы в храме вместе с нею
Молились нынче также вы.

Хор
Не знаешь, видно, ты, какое горе
Терзает душу мне.
Ужель и та, чья жизнь преобразиться
Чрез миг должна, спокойна в этот час?
Как зла судьба людская!
Да, мы готовы с госпожой пойти
Богов умилостивить. Поскорее!
Не опоздать бы нам, увы!
Когда придет к покою
Злосчастный этот род,
Достойный состраданья?
Надеждою какою
Доселе он живет
Средь пыток без названья?
Мы в черном одеянье
Все поспешить должны
Почтить душою верной
Скорбь госпожи примерной,
Владычицы страны.
Чей дух, вовек нетленный,
Сияет над вселенной.

Слуга Софонисбы
О, жены, тяжела
Десница злого рока
И тяжких мук полна.
Теперь, увы, легла
Всей тяжестью жестокой
На госпожу она.
О солнце, о луна,
И ты, господь, который,
Им указуя путь,
Все можешь повернуть!
Твои святые взоры
К царице обрати, —
К ней смерть уже в пути.
Триссино 193

Софон исба
Прощайте же, о солнца свет прелестный,
И ты, простор земной,
Навек прощайте! Суждено мне роком
В могильный мрак сойти.

Э рм ин ия
И я с тобою в гроб улягусь тесный,
Н е разлучусь с тобой!

Софон и сба

Мои слабеют силы...


Я чувствую дыхание могилы.
О милые, я покидаю вас!
Пускай другой владыка
Счастливей правит этою страною.
Прошу вас: о любви моей великой
Не забывайте, и подчас
Ваш взор пусть увлажняется слезою.
О, если бы конец печальный мой
Вам всем покой принес и мир благой!
Эрминия, пусть будет этот мальчик
Тобой воспитан, как дитя родное.
Так воспитай его, чтоб он отрадой
Мог сделаться для подданных своих.
Потом — надеюсь, этот день наступит,—
В родную землю нашу возвратившись,
Моим родителям расскажешь ты,
Как умерла их дочь и почему;
Расскажешь им, что стать боясь рабыней
И нашу кровь позором обесчестить,
Яд приняла я в цвете лет моих.
Оставшись в доме, будешь ты опорой
Старухе-матери моей несчастной.
Она тебя в невестки избрала.
А ты ей дочь любимую заменишь.
Сестра моя, коль дорога тебе я, —
А в этом я уверена, — надежды
На жизнь твою меня ты не лишай,
И я тогда спокойным взором встречу
Последний час и смерть сочту желанной.
Не вся умру я, если ты живешь;
1 3 . Лак 443.4
194 Итальянская литература

Часть лучшая моя в живых пребудет.


О, подойдите! Дайте опереться!
Мутнеет в голове, и ночь густая
Мои глаза уже заволокла.

Аретпино
П ь е т р о А р е т и н о (Pietro Aretino, 1492—1556)—знаменитый италь­
янский публицист и памфлетист, прозванный «бичом королей». Родился в Арец-
цо в семье сапожника. Благодаря своей неукротимой энергии, литературному
таланту и неразборчивости в средствах достиг славы, богатства и независимого
положения. С 1527 г. обосновался в Венеции, где его друзьями были знамени­
тые художники Тициан, Сансовино, Вазари, Джулио Романо и др. Отсюда он
рассылал во все стороны ядовитые стрелы своих памфлетов. Охотнее всего он
поражал тиранию итальянских князей. Его острого пера боялись, перед ним
заискивали; император Карл V стремился привлечь его на свою сторону. Свой
публицистический талант Аретино раскрывает в стихотворениях, многочислен­
ных письмах, сборники которых он впервые начинает публиковать в печати, а
также в так называемых «Giudizii» — сатирических предсказаниях на тот или
иной год, по форме представляю­
щих пародию на астрологические
гороскопы (предсказания будуще­
го). Обладая неисчерпаемым запа­
сом остроумия, злой насмешки и
сарказма, Аретино был бесспорно
одним из наиболее блестящих пуб­
лицистов европейского Возрожде­
ния. Как писатель, Аретино вос­
ставал против литературного ака­
демизма и классицистического пе­
дантизма. Он стремился черпать из
действительной жизни, игнорируя
школьные образцы. Так, реалисти­
ческим характером отличаются его
комедии, в которых, он дает зари­
совки современного итальянского
быта (например, обличение распут­
ной жизни папского двора в коме­
дии «Придворная жизнь» — «Corti-
giana», 1534 г., см. приводимые
отрывки); в трагедии «Горация»
(1546 г.) реалистически очерчены
характеры, большое место отведено
народу. В героико-комической поэме
«Орландино» он осмеивает рыцар­
ство. Аретино страстно любил ис­
кусство, в юные годы он даже ис­
пробовал свои силы в живописи и
w ъ&де * * * * * *
навсегда сохранил талант живопис­
v* -х-*' *«***>* # е д * ного пластического изображения
природы и мира. Об этом свиде­
Пьетро Аретино тельствует его знаменитое письмо
(с гравюры А/. А. Раймонди). к Тициану.
Из комедии «ПРИДВОРНАЯ ЖИЗНЬ»
АКТ ПЕРВЫЙ
СЦЕНА I

Мессер Мако и сиенец (его слуга)


М а к о. В конце концов Рим есть coda mundi a ,
С и е н е ц. Caput б , хотите вы сказать.
М а к о . Да. И если бы я не пришел сюда..*
С и е н е ц. То плесневел бы в хлебе.
М а к о . Я говорю, что если бы я не пришел сюда, то я бы ни­
когда не поверил, что он красивее Сиены.
С и е н е ц . Разве я Вам не говорил, что Рим это Рим? А вы:
в Сиене гвардия из храбрых, занятия с докторами, источник Бран-
да, источник Бенчи, площадь полна людей, праздник в месяце
августе, кареты с большими алтарными свечами, с бантами, струйки,
бои быков, епископская мантия, сотни уличных мальчишек с марци­
панами из Сиены.
М а к о . Да, но ты не говоришь, что к нему относится благо­
склонно император.
С и е н е ц . Вы отвечаете некстати.
М а к о . Тише. Бесхвостая обезьяна там наверху, в этом окне.
Мона, а Мона?
С и е н е ц . Как вам не стыдно громко звать обезьян на улице?
Вы лопнете, если только вас не сочтут за сумасшедшего, не зная,
что вы пришли из Сиены.
М а к о . Послушай, попугай говорит.
С и е н е ц . Это — дятел, патрон.
М а к о . Это попугай, несмотря на то, что ты говоришь.
С и е н е ц . Это одно из тех пестрых животных, которые ваш
дед купил в обмен на попугая.
М а к о . Я показывал перья золотых дел мастеру, и он говорит,
что они похожи на наиболее тонкие перья попугая.
С и е н е ц . Вы осел, простите меня, если вы верите золотых
дел мастеру.
М а к о . Вот, я тебя накажу.
С и е н е ц . Не сердитесь.
М а к о . Я желаю злиться, я желаю. И если ты меня не ценишь,
тем хуже для тебя.
С и е н е ц . Я вас ценю.
М а к о . Во сколько?
С и е н е ц . В дукат.
М а к о . Ну, теперь я тебя люблю, знаешь.
а
6
Хвост мира.
Голова.
196 Итальянская литература

СЦЕНА II

Маэстро Андреа, художник, Мако и сиенец


А н д pea. Вы ищете патрона?
М а к о . Вы хорошо знаете, что я патрон.
С и е н е ц. Дайте говорить мне, так как я понимаю римский
говор.
М а к о . Прочь.
А н д р е а. Отвечайте, желаете ли вы устроиться?
С и е н е ц. Мессер Мако, ученый в книжном деле, богатый, и
из Сиены...
А н д р е а. Кстати. Я говорю, что я вам дам пять карлино в
месяц. А у вас не будет другого дела, как только чистить скреб­
ницей пять лошадей и двух мулов, носить на кухню воду и дрова,
подметать квартиру, поддерживать стремя, чистить одежду, а ос­
тальное время можете проводить для своей потехи.
М а к о . Сказать вам правду, я приехал сюда с тем намерением,
чтобы...
С и е н е ц. Стать кардиналом и примириться с...
М а к о . С королем Франции.
С и е н е ц. А также и с папой. Разве я вам не сказал, дайте го­
ворить мне.
А н д pea. Ха, ха, ха.
М а к о . Чего вы смеетесь, господин человек?
А н д р е а. Я смеюсь тому, что вы гоняетесь за химерой. Верно,
что сначала надо стать придворным, а потом кардиналом. И я тот
маэстро, который учит, как стать придворным. Я сделал монсиньора
де-ла Сторту, достопочтенного ди Баккано, настоятеля Монте Мари,
патриарха мальянского и тысячу других. И я с удовольствием сде­
лаю также вашу милость, так как у вас такой вид, что вы составите
честь страны.
М а к о . Что ты скажешь, сиенец?
С и е н е ц . Это подходит, да, да, это идет, это мне нравится.
М а к о . Когда же мы ударим по рукам?
А н д ре а. Сегодня, завтра, или когда угодно будет вашей ми­
лости.
М а к о . Мне угодно сейчас.
А н д р е а. Пожалуйста. Я пойду за книгой, которая учит, как
стать придворным, и мигом вернусь к вашей милости. Где вы оби­
таете?
М а к о и с и е н е ц . В доме Чекотто генуэзца.
А н д pea. Говорите в одиночку; говорить вместе не рекомен­
дуется.
М а к о . Этот бездельник заставляет меня блуждать.
С и е н е ц . Я не бездельник, и вы знаете, что я хотел пойти
в наемники, и вы не хотели, чтобы я подвергался такой опасности.
Арстино 197

А н д ре а. Успокойтесь; «бездельник» — это имя, которым назы­


вают в Риме человека в праздничный день. Я теперь ухожу и тот­
час же вернусь.
М а к о . Как вы называетесь?
А н д р е а. Маэстро Андреа, больше, чем ясное небо. Я прошу
прощения у вашей милости.
М а к о . Будьте здоровы.
С и е н е ц. Возвращайтесь скоро.
А н д р е а . Я тотчас буду у вас.

СЦЕНА ///

Мако и сиенец
М а к о . Sic volunt fatal a
С и е н е ц. Теперь вы станете утонченнее в пророчествах.
М а к о . Что ты там трещишь?
С и е н е ц. Скажите, ваша милость, вы не слышали, как маэстро
говорил: прошу прощения у вашей милости.
М а к о . Прошу прощения у вашей милости. С беретом в руке,
правильно?
С и е н е ц. Так, синьор. Ходите бойко, старайтесь, чтобы платье
на вас хорошо сидело, плюйте широко и хорошо; шагайте широко:
хорошо, отлично.

СЦЕНА IV

Оборванец, который продает истории, Мако и сиенец


О б о р в а н е ц . Прекрасные истории, прекрасные истории!
М а к о . Тише, что он там кричит?
С и е н е ц . Это, должно быть, сумасшедший.
О б о р в а н е ц . Прекрасные истории, истории, истории! Война
турок с Венгрией! Предсказания брата Мартина! Собор! Истории,
истории, английские дела! Пышная встреча папы и императора!
Обрезание воеводы! Опустошение Рима! Осада Флоренции! Свида­
ние в Марсели с заключением! Истории, истории!
М а к о . Беги, лети, рысью, сиенец, вот тебе монета, купи мне
рассказ о придворных. Я хочу стать придворным еще до того, как
придет маэстро. Но не становись придворным раньше меня, а?
С и е н е ц . Нет, диавол. Дай мне книги, дай мне речи, дай мне
листки. О там, ты, вы, чтоб сломить ему шею: он повернул за угол,
я пойду за ним.
М а к о . Иди, говорю, иди.
а
Так желают судьбы!
198 Итальянская литература

СЦЕНА V

М а к о (один). О, что за улицы, вряд ли наткнешься здесь


даже на один камень. Я вижу здесь наверху, в этом окне, прекрас­
ную синьору, это, должно быть, римская княгиня. Я чувствую себя
влюбленным. Если я стану кардиналом, если я стану придворным,
она не уйдет из моих рук. Она меня видит, она на меня пристально
смотрит. Если так, то я захвачу ее крючком. Вот и сиенец, где
речь, сиенец?
СЦЕНА XXII

Андреа и Мако
А н д р е а. На здоровье и утешение.
М а к о . Добрый день и добрый год. А где книга?
А н д р е а . Вот, в угоду вашей милости.
М а к о . Я умру, если вы мне не прочтете сейчас одной лекции.
А н д р е а . Вы шутник.
М а к о . Вы неправы, говоря мне грубости.
А н д р е а . Разве я говорю грубости, называя вас шутником?
М а к о . Да, так как никогда не были шутниками ни я, ни кто-
либо в моем доме. Ну, начните.
А н д р е а . Главное дело для того, чтобы стать придворным,—
это уметь богохульствовать, быть игроком, завистником, бабником,
еретиком, льстецом, злословцем, неблагодарным, невеждой, ослом;
уметь обманывать, быть нимфой, быть деятельным и страда­
тельным.
М а к о . Тихо, медленно, твердо. Что это значит: деятельным и
страдательным. Я не понимаю этой загадки.
А н д р е а . Это значит — быть женщиной и мужчиной.
М а к о . Мне кажется, я способен к этому. Но каким образом
стать еретиком? Вот вопрос.
А н д р е а . Замечайте.
М а к о . Я замечаю очень хорошо.
А н д р е а . Когда кто-нибудь вам говорит, что при дворе суще­
ствуют доброта, благоразумие, любовь или совесть, то говорите:
я не верю.
М а к о . Я не верю.
А н д р е а . Спасибо. Кто хочет заставить вас верить, что яв­
ляется грехом нарушить великий пост, скажите: мне плевать на это.
М а к о . Мне плевать на это.
А н д р е а . И вообще, кто вам скажет что-либо хорошее о дворе,
скажите ему: ты лжец.
М а к о . Было бы лучше, если бы я ему сказал: ты врешь по­
средством горла.
А н д р е а . Это было бы понятнее и короче.
М а к о . Почему богохульствуют придворные, маэстро?
Аретино 199

А н д р е а. Для того, чтобы они казались опытными и вслед­


ствие жестокости Акурсия, который пользуется своей властью при
дворе таким образом, что дает свободный доступ бездельникам и
заставляет бедствовать добрых служителей; придворные поэтому
впадают в такое уныние, что отказываются от крещения.
М а к о. Каким образом стать невежественным?
А н д ре а. Оставаясь буйволом.
М а к о . А завистливым?
А н д р е а. Портя имущество другого.
М а к о . Как становятся льстецом?
А н д р е а. Расхваливая всякое мошенничество.
М а к о . Как обманывают?
А н д р е а. Рассказывая чудеса.
М а к о . Каким образом становятся нимфой?
А н д р е а. Этому вас научит всякий придворный мошенник, ко­
торый, подобно куропатке, простаивает с вечера до вечера для того,
чтобы ему вычистили плащ, для того, чтобы ему сделали узорный
кафтан; он проводит свои часы перед зеркалом, завивая свои ло­
коны, намазывая голову, говоря по-тоскански, с маленьким Петрар­
кой в руке; когда он говорит «да, честное слово», «клянусь богом»,
«целую руку», то ему кажется, что он totum continens a .
М а к о . Как злословят?
А н д p e a . Говоря правду, говоря правду.
М а к о . Как становятся неблагодарным?
А н д р е а. Делая вид, что никогда не видел того, кто оказал
тебе услугу.
М а к о . Как становятся ослом?
А н д р е а. Спросите у лестниц дворцов. Но для первой части
достаточно; во второй будем говорить о Колизее.
М а к о . Подождите. Колизей, что это такое?
А н д р е а. Казна, утешение Рима.
М а к о . Каким образом?
А н д р е а. Я тебе скажу завтра, после того как увидим маэстро
Пас квино б
М а к о . Кто такой маэстро Пасквино?
А н д р е а. Один из тех, кто законопатил сзади синьоров и мон-
синьоров.
М а к о . Каким искусством он занимается?
А н д р е а. Он возится с поэзией.
М а к о . Я также поэт и по-латинскому, и по-народному и знаю
прекрасную эпиграмму в мою честь.

а
6
Вся сущность.
Пасквино — обломок античной статуи, стоявшей в X V в. на одном из
людных мест Рима, сделавшийся излюбленным местом приклеивания сатириче­
ских стихов, получавших таким образом всеобщую известность.
200 Итальянская литература

А н д р е а . Кто ее составил?
М а к о. Честный человек.
А н д р е а . Кто этот честный человек?
М а ко. Я сам.
А н д р е а . Ха, ха, скажите ее, чтобы я ее ощутил.
М а к о . Hanc tua Penelope musam meditaris avena
Nil mihi rescribas, nimium ne crede colori
Cornua cum lunae recubans sub tegmine fagi
Tityre tu patulae lento tibi mittit Ulysses a .
А н д р е а . На улицу, на улицу, лови вора, лови вора.
М а к о . Чего вы так кричите о помощи?
А н д р е а . Потому что героический сумасброд их украл.
М а к о . Кто этот логический сумасброд?
А н д р е а . Храбрый человек, подвергающий канонаде своего
хозяина. Продолжайте дальше.
М а к о . Arma virumque cano vaccinia nigra leguntur
Italiam fato numerum sine viribus uxor.
Omnia vincit amor nobis ut carmina dicunt
Silvestrem tenui et nos cedamus amori 6 .
А н д р е а . Это можно отпечатать и озаглавить по настроению
Болоньи. А я опишу жизнь автора, очень гнусного.
М а к о . Ago vobis gratias B.
А н д р е а . Пусть наверху в доме все приведут в порядок. Но
где слуга?
М а к о . Сиенец — бездельник, а Грилло — честный человек, и
я желаю Грилло, я не сиенца. Войдите внутрь.

Отрывки из
САТИРИЧЕСКИХ ПРЕДСКАЗАНИЙ НА 1531 г.

В с т у п л е н и е . . . «Объявляю Вашему Величествуг и выражаю


уверенность, что Рак, Скорпион, Весы и Близнецы при содействии
книжников и фарисеев Зодиака вольют в меня секреты неба, как

а
Стихотворение мессера Мако представляет собой бессмысленный набор
полустиший, надерганных из различных произведений Вергилия и Овидия: пер-
оая строка — Овидий. «Героиды», послание I, 1; Вергилий. «Буколики», экло­
га I, 2. Вторая строка — Овидий. «Героиды», послание I, 2; Вергилий. «Буко­
лики», эклога 1, 1. Четвертая строка — Вергилий. «Буколики», эклога I, 1; Ови­
дий. «Героиды», послание I, 1.
6
Вергилий. «Энеида», I, 1; Вергилий. «Буколики», эклога II, 18; Вергилий.
«Энеида», I, 2; Овидий. «Героиды», послание I, 97, и т. д. (Примечание
В. С. Узина.)
в
Очень вам благодарен.
г
Имеется в виду Франциск I, король Франции.
Аретино 201

вливают в зверинец князей все пороки: коварство, трусость, небла­


годарность, невежество, подлость, хитрость и ереси, solum, чтобы
сделать вас великодушным, храбрым, благодарным, доблестным,
благородным, добрым и христианнейшим. А если небу угодно сде­
лать их ослами, грубиянами (plebei) и преступниками, почему имен­
но мне хотят зла герцоги Феррары, Милана, Мантуи, Флоренции и
Савойи, герцоги только по имени. Разве я несу вину за молчали­
вую скаредность императора? Я побуждал короля Англии к пере­
мене ложа?* Если Венера заставляет злоупотреблять косметиками
маркиза дель Васто 6 , что я могу с этим поделать? Если Марс отка­
зывает в воинской доблести Федерико Гонзаго, зачем сваливать
это на меня? Если Рыбы побуждают Альфонсо д'Эсте солить уг­
рей в, пусть он пеняет на себя, а не на Аретино. Если Близнецы
сводят кардинала Чибо с невесткою, за что дуется на меня славный
сеньор Лоренцо? г Если Весы побуждают герцога Савойи вешать
мясо и маслоА, при чем тут я? Если Козерог украшает голову та­
кому-то князю, такому-то герцогу, такому-то маркизу, ведь не я же
был сводником...»
« 3 и м а. Так как движение солнца через квадрант луны зажжет
все небесные светила, зима будет более холодною, чем цветущая
весна и чем зрелая осенье. Поэтому все владетели Ломбардии, что­
бы не умереть от холода, будут, согласно местному обычаю, спать
со своими кузинами, невестками и сестрами. И если кто станет вме­
нять им это в преступление, они будут ссылаться на lex imperia,
ибо император в Болонье занимался любовью со своей свояченицей,
герцогиней Савойской с папского благословения ж . А потом столько
идет разговоров об английском короле, который amore Dei et bonae
voluntatis посадил в монастырь одну женщину, за 16 лет не сумев­
шую снести ему яичко э. Благо нашим, которые несут в году по пяти
и по шести, наподобие феррарезок, миланок, мантуанок и неаполи­
танок. Все знаки, все звезды, все планеты, после вычисления их
квадрантом, утверждают, что уродливая маркиза Мантуанская, у
которой зубы черны, как черное дерево, а брови белы, как слоно-

•6 Развод Генриха VIII с Екатериной Аррагонской из-за Анны Болейн.


Легкий выпад по адресу приятеля Альфонса де Авалос.
• Альфонсо д'Эсте завел в это время крупную рыбную торговлю от фер-
рарской казны.
г
Отношения кардинала Чибо к жене его брата Лоренцо были притчею
во языцех.
д
Речь снова идет о торговле от имени казны.
• Смесь нелепости и трюизма, пародирующая обычные астрологические
предсказания.
ж
Герцогиня Савойская, Беатриче, отличавшаяся замечательной красотою,
была сестра супруги Карла V. «Папское благословение», конечно, приплетено
вдесь для вящего посрамления папы Климента, с которым Аретино в это время
был в ссоре.
• Опять про Екатерину Аррагонскую.
202 Итальянская литература

вая кость, подло безобразная и еще более подло накрашенная, родит


на старости лет без супружеского оплодотворения. И такое же
явит чудо синьора Вероника Гамбара, увенчанная лавром блуд­
ница а ».

ПИСЬМО К ТИЦИАНУ

«Синьор и кум. Вопреки моим превосходным привычкам, я по­


обедал сегодня один, или лучше сказать, в компании с перемежаю­
щейся лихорадкой (quartana), которая не покидает меня и отбивает
у меня вкус ко всем кушаньям. Представляете вы меня, как я встаю
из-за стола, сытый тоской и отчаянием, не прикоснувшись почти ни
к чему? Скрестив руки, я опираюсь ими на подоконник — грудь и
туловище почти наружу. И я любуюсь великолепным зрелищем, ми­
лый кум.
Бесконечная вереница лодок, переполненных иностранцами и
венецианцами, двигается по Canal Gnande. Вода, вид которой ра­
дует тех, кто ее бороздит, как будто радуется сама, что несет на себе
такую необычную толпу. Вот две гондолы, которыми правят из­
вестнейшие в городе гребцы, состязаются в быстроте. Множество
народу, чтобы полюбоваться состязанием, собралось на мосту
Риальто, теснится на Riva de Camerlenghi, устраивает давку на
Pescaria, занимает весь Traghetto di Sofia, громоздится по сту­
пенькам Casa di Mose 6 . И пока с двух сторон проходила толпа и
каждый торопился по своему делу, посылая каналу свой хлопок, я,
как человек, ставший в тягость себе самому, не знающий, что делать
со своими мыслями, поднимаю свои глаза к небу. С того дня, как
господь сотворил это небо, оно никогда не было расцвечено такой
дивной картиной света и теней. Воздух был такой, каким его хо­
тели бы изобразить те, кто вам завидует и не может быть вами.
Прежде всего дома, каменные дома, кажутся сделанными из како­
го-то материала, преображенного волшебством. Потом свет — здесь
чистый и живой, там рассеянный и потускневший. А вот, смотрите,
другое чудо: облака, которые на главном плане почти касаются
крыш, наполовину скрываются за домами на предпоследнем. Вся
правая сторона теряется из виду целиком и тонет в серо-коричневой
мгле. Я дивился различным оттенкам, которые облака являли взо­
ру, когда самые близкие так и горели и искрились пламенем солнеч­
ного диска, а более отдаленные румянились багрянцем более мяг­
ким. Чудесные мазки, которые окрашивали с одной стороны воздух
а
Изабелла д'Эсте в молодости считалась красавицей. Написанный Тициа­
ном портрет ее в зрелые годы, быть может, и подтверждает оценку ее наружно­
сти, данную здесь. Намеки на ее распутство — чистая клевета. Такая же клеве­
та то. что говорится про Веронику Гамбара.
6
Все это различные пункты Венеции, хорошо известные всякому туристу,
около Риальто и Fond а со dei Tedeschi.
Тассо 203

и заставляли его удаляться от дворцов, как это делает Тициан в сво­


их пейзажах! Там и сям показывались синие тона, отдающие зеле­
ным, в другом месте — зеленые с синим оттенком, как будто смешан­
ные капризной (bizarra) природой, учительницею учителей. Она
тонами светлыми и темными заставляла тонуть и выделяться то, что
ей нужно было сгладить или оттенить. Так как я знаю, что ваша
кисть — дух от духа природы, то я воскликнул три или четыре ра­
за: «Тициан, Тициан, где вы сейчас? Клянусь, если бы вы нарисо­
вали то, что я вам рассказываю, вы повергли бы всех в такое же
очарование, каким охвачен я...»

Тассо
Т о р к в а т о Т а с с о (Torquato Tasso, 1544—1595) — наряду с Ариос-
то крупнейший эпический поэт итальянского Ренессанса. Родился в Соррснто
в семье поэта Бернардо Тассо. В Падуе и Болонье слушал курсы философии и
красноречия (в 1562—1564 гг.). Живя в Венеции, опубликовал рыцарскую поэ­
му в 12 песнях «Ринальдо» (1561 г.). В «Рассуждении об эпической поэзии» он
выступил против «разбросанной» манеры Ариосто, за стройный порядок эпи­
ческих поэм классической древности. С 1565 г. Тассо переезжает в Феррару.
Он состоит сперва при кардинале Луиджи д'Эсте, несколько позднее — при
герцоге Альфонсе II. Молодой поэт втягивается в придворную жизнь. Его от­
мечают своим вниманием сестры герцога — Лукреция и Элеонора. В 1572 г.
он пишет пастораль «Аминта» («Aminta») — наиболее совершенный образец
итальянской пастушеской драмы
эпохи позднего Возрождения. Пас­
тораль была тотчас же поставлена
на сцене и имела огромный успех.
В 1575 г. Тассо заканчивает пер­
вую редакцию своего величайшего
создания — эпоса о первом крес­
товом походе, поэму «Освобожден­
ный Иерусалим», которую он назы­
вает первоначально по имени вож­
дя крестоносцев «II Goffredo».
С этого времени начинается тра­
гический период его жизни. В нем
пробуждается болезненная религи­
озность. Боясь впасть в ересь, он
не может отрешиться от мысли, что
осужден на муки ада; только что
оконченная поэма представляется
ему чрезмерно светской. Им овла­
девает мания преследования, в
частности страх перед духовной
цензурой, он начинает впадать
в безумие, принимающее со време­
нем грозный характер. Стечение об­
стоятельств, дворцовые интриги
только усиливают его болезнь. Он
бежит из Феррары и вновь возвра­
щается в нее; в 1579 г. происходит Тассо.
204 Итальянская литература

его столкновение с герцогом, завершающееся тем, что последний на 7 лет запи­


рает поэта в госпиталь св. Анны. Здесь Тассо пишет около 30 философских диа­
логов, большое количество лирических стихотворений и писем. В 1586 г. Тассо
выходит на свободу. Нигде не уживаясь, он бродит по Италии; его жизнь за­
вершается в Риме. Папа Климент VIII назначил ему пенсию и пригласил его
венчаться лавровым венком на Капитолии. Но Тассо не дожил до венчания —
он умер в 1595 г. Незадолго до смерти он закончил последнюю редакцию своей
поэмы, из которой удалил все слишком «светские» эпизоды. Переделка нанесла
значительный ущерб художественным достоинствам произведения. Потомство
отвергло последнюю редакцию поэмы. Признанный текст поэмы был издан
(без согласия на то Тассо) в 1581 г. другом поэта (Фебо Бонна), располагав­
шим манускриптом автора (под заглавием «Gerusalemme liberata»).

Из «АМИНТЫ»

[Пастух Аминта («сын Сильвана, отцом которого был Пан, великий бог
пастухов») томится любовью к целомудренной нимфе Сильвии, но, она, вер­
ная культу Дианы, отвергает его любовь, предпочитая радостям Амура утехи
охоты и вольной жизни в лесу. «Я ненавижу любовь, которая мою невинность
ненавидит», — восклицает она, беседуя с пастушкой Дафной, красноречиво от­
стаивающей права любви и стремящейся пробудить в сердце непреклонной кра­
савицы нежное чувство к Аминте (акт I). Но вот Аминта оказывает ценную
услугу нимфе: однажды она купалась в источнике Дианы и на нее напал по­
хотливый сатир, Аминта спасает нагую нимфу из рук насильника, но целомуд­
ренная красавица, не сказав ни одного слова благодарности своему спасителю,
скрывается в чаще леса. «К чему, Аминта, отчаиваться? Сильвию я знаю: лишь
стыд, а не жестокость побудил ее бежать», — успокаивает Аминту Дафна. Од­
нако Аминта в отчаянии от нового проявления холодности обожаемой нимфы,
он ищет успокоения в смерти, и если бы не расторопная Дафна, остановившая
его руку, он пронзил бы свое сердце смертоносной сталью. Тем временем Амин­
ту ожидает новый удар — приходит весть о гибели Сильвии: бежав от источ­
ника Дианы, она вместе с другими нимфами отправилась на охоту, и все как
будто свидетельствует о том, что юную охотницу растерзали волки (акты II и
III). Услышав о гибели возлюбленной, безутешный Аминта в порыве отчая­
ния бросается со скалы со словами: «О несчастная Сильвия, за тобой я иду».
Между тем известие о гибели Сильвии оказывается ложным; Сильвия счаст­
ливо избежала пасти диких зверей, и вот в свой черед она узнает о смерти
Аминты. В ее сердце вспыхивает запоздалое пламя любви к несчастному пас­
туху. «До сих пор я, жестокая, для себя лишь жила, а теперь для Аминты про­
жить остальную жизнь я хотела; но коль этого сделать уж нельзя, буду жить
я для холодного тела его...» В твердом намерении расстаться с жизнью после
того, как она предаст земле тело Аминты, Сильвия спешит к месту, где разра­
зилась катастрофа (акт IV). Ниже приводятся пролог и заключительный пя­
тый акт пасторали.]

ПРОЛОГ
Амур в пастушеской одежде
Амур
Скажите, кто бы мог из вас подумать,
Чтоб в человечьем облике, под этой
Пастушеской одеждой, бог скрывался?
И не божок иль дикий бог дубрав,
А самый мощный из богов небесных,
По манию которого ронял
Марс — меч окровавленный, потрясатель
Земли, Нептун. — огромный свой трезубец,
И молнии нетленные — Юпитер!
Наверное, не так-то уж легко
Во мне теперь узнает мать-Венера
Амура-сына. Принужден порою
Я от нее скрываться, потому что
Она, распоряжаясь самовластно
И мной и стрелами моими, хочет.
Тщеславная, чтоб жил я при дворах,
Чтоб только там, среди корон и скиптров,
Я силу проявлял свою. Лишь братьям
Моим меньшим, прислужникам моим а
На сельских и простых сердцах она
Оружье испытать их дозволяет.
Но, несмотря на резвые поступки,
На детский вид мой,— не ребенок я!
Мне, а не ей, дарованы судьбою
Лук золотой и факел всемогущий!
Желаю я располагать собою,
Как захочу, и вот скрываюсь (правда,
Не от могущества ее: не властна
Мать надо мной,— но лишь от просьб ее);
И ныне здесь, среди дубрав, в жилищах
Простых людей я спрятаться намерен.
Она меня разыскивает всюду,
Суля тому, кто ей укажет, где я,
И поцелуи сладкие и то,
Что слаще поцелуя. Да как будто
Не дам тому я, кто меня не выдаст,
И поцелуев сладких и того,
Что слаще поцелуя, и не будет
Награда слаще вдвое: что такое
Любовь, ведь знаю я, я бог любви!
Поэтому-то смертные охотно
Меня скрывают и молчат, и мать
Меня еще ни разу не поймала.
Чтоб по приметам не могла меня

а
В античной поэзии Амур (греч. Эрот) окружен множеством подобных
ему существ (эроты, амуры, купидоны). Греческая мифология наделила его
братом (Антэрот — олицетворение ответной любви) и рядом спутников (Ги-
мер — олицетворение страсти, Поф — страстного желания, а также Пифо
убедительного красноречия).
206 Итальянская литература

Найти она, как видите, не взял я


Ни лука, ни колчана, спрятал крылья.
Но все же я не безоружен: в эту
Лозу я факел свой преобразил,
И светит пламенем она, незримым
Ни для кого из смертных; этот дротик.
Хоть острия лишен он золотого,
Божественным закалом зарождает
Любовь во всех, кого коснется он.
Замыслил я невидимую рану,
Ничем не излечимую, нанесть
Им сердцу целомудренному нимфы,
Жесточе нет которой средь сопутниц
Охотницы-Дианы. Тяжела
Пусть будет рана Сильвии (то имя
С жестокостью красавицы в согласьи) а ,
Как рана та, что уж давно стрелою
Нанес я груди пастуха Аминты
В те дни, когда на играх и охоте
Проворною стопой спешил он, нежный,
За нежной Сильвией. А чтобы глубже
Проникло острие, я подожду,
Пока смягчит внезапно состраданье
Тот твердый лед, которым сердце ей
Суровость сжала, гордости девичьей
И добродетели. Тогда свой дротик
На этом самом месте я метну,
С толпою пастухов смешавшись тайно,
Которые, увенчаны цветами,
Здесь празднуют торжественные дни,
Собравшие сюда их отовсюду.
Как хорошо, что сам я здесь, не братья
Мои меньшие! Новые слова
Услышат о любви дубравы эти.
Я чувства благородные вдохну
В сердца простые, сделаю нежнее
Звук речи безыскусственной. Ведь слава
То высшая моя, мое то чудо
Великое — в одном и том же чувстве
Уравниваю грубых пастухов я
С героями и сельские свирели
Из бузины тогда поют, как цитры
Искуснейшие. И коль угадать
а
Сильвия — обитательница лесов, от лат. silva — лес (ср. слова Сатира
во II акте: «Знай, Сильвия, ты и лесов жесточе, которые в своей скрывают
чаще медведей, львов и тигров...»).
Тассо 207

Мать гордая мой замысел не сможет,


Слепой она уж будет, а не я,
Которого в веках несправедливо
Ославила слепым толпа слепая!

АКТ V

Эльпино а , хор
Эльпино
Поистине, законы, по которым
Своим от века управляет царством
Амур, не жестоки! Его деянья.
Что мудрости исполнены незримой,
Напрасно осуждают. О, с каким
Искусством по неведомым путям
Ведет он человека, чтобы в рай
Любви его привесть — и там его
Он окружает радостью, тогда как
Лишь гибели несчастный ожидал.
Так и Аминта горестный вершины
Достиг блаженства, бросившись с обрыва.
Счастливец! И тем более ты счастлив,
Что мнил дотоль себя несчастней всех.
И мне питать надежду, значит, можно,
Что все же та красавица, в улыбке
Которой скрыт жестокости ее
Клинок смертельный,— можно лишь мечтать,
Что состраданьем истинным она
Сердечные те раны исцелит,
Которые притворным милосердьем
Давно уже она мне нанесла.
Хор
Сюда идет Эльпино мудрый. Он
Так об Аминте говорит, как будто
Тот жив и даже счастлив. Как судьба
Влюбленных жестока! Иль он, быть может,
Считает, что влюбленных счастье в том.
Чтоб пробудить в груди любимой жалость
Своею смертью; значит, ты, Эльпино,
Любви блаженством это называешь!
Того же ты желаешь и себе?
а
Эльпино — пастух.
208 Итальянская литература

Эльпино

Да успокойтесь же, друзья. Известье


О том, что нет в живых Аминты, ложно.

Хор

Ужели это верно? Как ты нас


Утешил! Так неправда, что с обрыва
Он бросился?
Эльпино
Нет, правда; но счастливым
Его паденье оказалось. Ныне
Покоится в объятиях он нимфы
Возлюбленной, что столь же милосердна
Теперь к нему, сколь ранее была
Немилосердна. Слезы на глазах
Она его прекрасных осушает
Своими поцелуями. Теперь
Иду я за Монтано, чтобы к ним
Его привесть; ведь лишь его согласья
Недостает, чтоб навсегда скрепить
Союз их.
Хор
Одинаковы года их,
Как и желанья. Добрый же Монтано
Давно хотел иметь внучат, чтоб их
Веселием свою украсить старость.
Однако ж, расскажи, Эльпино, что
Спасло Аминту?
Эльпино
Расскажу охотно
Я обо всем. Недавно вдоль подножья
Крутого и высокого холма
С Тирсидом шел я из моей пещеры,
О той мы размышляли с ним, что сетью
Своею нас обоих уловила,
Сперва — его и уж затем — меня;
И сравнивал тогда его свободу
Со сладким я пленением своим.
Вдруг крик над нами прозвучал, и мы
Тассо 209

Увидели, поднявши взор, как кто-то


С вершины бросился и через миг
Упал на землю. Но у склона рос
Терновник и, с растеньями другими
Переплетясь ветвями, как бы сеть
Широкую вдоль кручи протянул.
В нее-то незнакомец и упал,
И хоть ее он тяжестью своею
Прорвал, она его паденье все же
Смягчила. Поспешив к нему, узнали
Мы в нем Аминту и оцепенели
От ужаса и горя, так как он
Как мертвый распростерт был меж кустов.
Но убедившись в том, что он не умер,
А, может быть, и не умрет, мы скорбь
Свою умерили. Здесь рассказал
Мне мой сопутник о любви несчастной
Аминты. Привести его в себя
Час целый мы старались тщетно. Тут
К нам подошел Альфесибей, что Фебом
Искусству врачеванья был научен
(За ним послать успели мы уж раньше).
Пришли с Альфесибеем вместе Дафна
И Сильвия: они искали труп
Аминты, как потом от них узнал я.
Как только Сильвия перед собой
Увидела Аминту, что недвижно
В траве лежал бледней фиалки белой,
То как вакханка бросилась к нему.
Крича и в грудь прекрасную себе
Удары нанося, а добежавши,
На тело бедного она упала,
Своим лицом к его лицу приникнув,
К его устам прижав свои уста.

Хор
Стыдливость, значит, удержать ее
Уж не могла.
Э л ь п ино
Лишь слабую любовь
Стыдливость может удержать; но слабой
Уздой она бывает для любви
Могучей. Принялась лицо Аминты

1 4 . Зяк 4433
210 Итальянская литература

Холодное слезами орошать


Тут Сильвия, и, возвращенный к жизни
Их нежной силой, он открыл глаза.
Но вырвалось из уст его одно
Печальное: «О горе!» Этот возглас,
С дыханьем Сильвии смешавшись, принят
Ее устами был, и прояснилось
Тут вмиг лицо Аминты. Кто бы мог
Влюбленных счастье описать, когда
Один другим они, казалось, жили!
Его поймет лишь тот, кто испытал
Амура мощь, но рассказать о нем
Нельзя.

Хор
Аминта, стало быть, здоров?

Э л ь п ино
Вполне здоров, коль не считать ушибов
И ссадин нескольких; но не о том
Аминта думает. Он, доказавший
На деле, как сильна его любовь,
Любви вкушает сладостную негу,
Что прежние страдания его
Лишь сладостнее сделали. Прощайте ж,
Ведь должен я Монтано отыскать.

Хо р
Действительно ли можно
Все, что Аминта выстрадал, любя,
И плача и скорбя,
Соделать сладким сладкою наградой?
Не знаю. Все ж мне большего не надо,
Амур, когда не ложно,
Что после тяжких дней
Нам счастие дороже и милей.
Других влюбленных награждай страданья
Ты счастием таким;
Моленьям же моим
Моя доступней нимфа, ожиданья
Лишь милосердный назначая срок.
Не омрачает рок
Her наших темной тучею мученья:
Сначала нежное пренебреженье
И нежностью исполненный отказ,
Там — миг сопротивленья —
И мира возродительного час
Венчает наслажденье.

Из «ОСВОБОЖДЕННОГО ИЕРУСАЛИМА»

Поэма в октавах Тассо (ход действия которой во многом напоминает «Или­


аду » Гомера при наличии реминисценций из «Энеиды» Вергилия) повествует
об осаде Иерусалима войском крестоносцев под предводительством Готфрида
Бульонского (Готфрид IV Бульонский, герцог Нижней Лотарингии, предводи­
тель первого крестового похода, умер в 1100 г., вскоре после взятия Иеруса­
лима крестоносцами в 1099 г.). Последний «решается, наконец, сломить долгое
сопротивление неверных. Но вследствие разных случайностей лучшие рыцари
уходят из его лагеря и, несмотря на все усилия, несмотря на геройство своих
соратников, он не может отбить сарацин, которые угрожают христианам даже
внутри линии их окопов. Наконец, божья воля призывает борцов за веру об­
ратно на их пост, и победа переходит к крестоносцам» (Оветт). Таков основной
сюжетный фон поэмы, на котором развертываются многочисленные эпизоды,
окрашенные чаще всего в куртуазно-романтические тона (любовь рыцаря Тан-
креда к воительнице неверных — принцессе Клоринде и гибель последней от ру­
ки Танкреда, слишком поздно узнающего в храбром воине, с которым он бьется
на поединке, свою возлюбленную; любовь к Танкреду сарацинской пленницы
Эрминин, эпические подвиги сарацинских и христианских витязей — черкеса
Арганта, никейского султана Солимана, вождя крестоносцев Готфрида, преста­
релого рыцаря Раймонда и др.; волшебство и знамения — околдованный лес,
подземное жилище волшебника, явление райского вестника и пр.). К числу наи­
более блестящих эпизодов поэмы относятся эпизоды, связанные с историей ры­
царя Ринальдо (легендарного предка феррарских герцогов д'Эсте), попадающе­
го в сети к прекрасной волшебнице Армиде, племяннице дамасского царя мага
Идроата. Осуществляя волю своего дяди, стремящегося подорвать боеспособ­
ность христианского войска, Армида, явившись в лагерь крестоносцев, влюб­
ляет в себя многих доблестных рыцарей и увлекает их за собой из лагеря к
великой печали Готфрида Бульонского. В результате ряда перипетий в сети
Армиды попадает и Ринальдо — оплот крестоносцев. Армида переносит его на
далекий остров, затерявшийся среди океана, где проводит с ним время в любов­
ных утехах. Тем временем крестоносцы переживают тяжелые времена. По сло­
вам небесного вестника, конечная победа христиан зависит от возвращения Ри­
нальдо. Тогда Готфрид отправляет на розыски исчезнувшего героя несколько
витязей. Добрый волшебник наставляет их, как им добраться до Ринальдо и
как освободить его. Он им вручает золотой прут, смиряющий чудовищ, и адаман­
товый щит, гладкий, как зеркало, посмотревшись в который Ринальдо излечит­
ся от любви к Армиде. Под водительством вещей девы витязи на быстролет­
ном судне пересекают океан, достигают островов Армиды, минуют опасности (ди­
кие звери — стражи острова) и соблазны (нагие девы), проходят дворец-ла­
биринт и попадают в дивный сад, где находят Ринальдо возле Армиды (сле­
дует приводимый отрывок, относящийся к числу наиболее прославленных эпи­
зодов поэмы Тассо). Вернувшись в лагерь крестоносцев, Ринальдо помогает
христианам одолеть неверных и овладеть Иерусалимом. Вновь встретив Арми-
ду (в сердце которой ярость покинутой женщины боролась с любовью к Ри­
нальдо), он удерживает ее от самоубийства и вновь объявляет себя ее рыцарем
и супругом.

М*
212 Итальянская литература

РИНАЛЬДО В ВОЛШЕБНОМ САДУ АРМИДЫ

Покинув замка путаные ходы,


Они в невиданный вступили сад.
Живые струи, дремлющие воды,
Луга долин, холмов отлогий скат,
Цветов разнообразные породы, —
Все восхищало изумленный взгляд
И тем сильнее покоряло чувство,
Что было делом скрытого искусства.

Во всем такая царствовала смесь


Природного с искусственным, что надо,
Казалось, все признать природным здесь,
Хоть подражать оно искусству радо.
Был воздух чарами пропитан весь;
Он вечный цвет дарил деревьям сада,
А рядом с цветом на ветвях дерев
Висели сотни гроэдий и плодов.

Листом смоковницы прикрыт и старый,


И юный плод, его незрелый брат;
Одно из яблок ветки рдеет яро,
А рядом с ним зеленые висят;
Тут, укрываясь от дневного жара,
Цветет под сводом листьев виноград,
А там, под синим пологом небесным,
Блестит он, полон нектаром чудесным.

Прелестных птиц заливчатый синклит


Поет о счастье, словно в кущах рая,
И воздух тихо листья шевелит,
Напевы страстные сопровождая;
Когда же хор внезапно замолчит,
То — в силу ль чар, случайно ли, не знаю, —
Становится певучим воздух сам
И внятно вторит птичьим голосам.

Одна из птиц, что пестрым опереньем


И алым клювом поражала взор,
Своим чарующим произношеньем,
Людской напоминавшим разговор,
Пленяла всю природу. С восхищеньем
Ее словам внимает птичий хор,
Храня благоговейное молчанье,
И умолкает ветра бормотанье.
Тассо 213

Она поет: «Красы прелестней нет,


Чем еле распустившаяся роза.
Как девственно глядит она на свет,
Прикрывши грудь, томима смутной грезой!
Но день пройдет, — увянет пышный цвет,
Улыбку сменят горестные слезы;
Любовники узнать не смогут в ней
Отраду прежнюю своих очей.

Не так же ль к роковой влекутся цели


И люди, в день свой завершая путь?
Утех им не сулит возврат апреля,
Увядшей жизни цвета не вернуть!
Поэтому, пока не побледнели
Огни зари, пока теснится грудь
Восторгом заразительного счастья,
Сорвать спешите розу сладострастья».

Умолкла, и любви небесный дар


Все дружным хором славят вслед за нею;
И поцелуи голубиных пар
Нетерпеливей стали и нежнее.

Ринальдо и Армида в волшебном саду


(с картины Аннибала Караччи, 1560—1609 гг,).
214 Итальянская литература

Внезапно охватил любовный жар


Все, что живет,— зверей, дубы, лилеи;
Казалось, что земля и воздух вдруг
Затрепетали от любовных мук.

Среди соблазнов сердца, слуха, зренья


Все дальше рыцарей чета идет,
Не внемля сладким зовам наслажденья.
Но сделан шаг еще один, и вот
Вдруг оба видят: под зеленой сенью,
У края медленно текущих вод,
Армида и Ринальд на мшистом ложе
Друг друга обнимают полулежа.

Играет прядями ее волос


Прохладный ветер, грудь едва прикрыта,
Чело овеяно крылами грез,
Блистают под испариной ланиты;
Как ключ лучом пронизаны насквозь
Глаза улыбкой страсти неизжитой.
От рыцаря, лицом над ним склонясь,
Она влюбленных не отводит глаз.

Он, опираясь о ее колени,


К ней запрокинул голову на грудь.
Конца нет страстных поцелуев смене,
Нет времени устам передохнуть:
При встрече их — сладчайшем из мгновений —
Ринальдо мнится, что еще чуть-чуть,—
И перейдет душа его в Армиду.
Те все следят, не подавая виду.

У рыцаря на поясе (доспех


Довольно странный!) зеркало висело.
Свидетелем любовных их утех
Армида делает хрусталь тот белый,
В его глуби один предмет из всех
Ее влечет, до прочих нет ей дела.
Она собой любуется, а он
В глаза подруги взором погружен.

Один своим гордится подчиненьем,


Другая властью, — ею он, собой —
Она. И просит юноша с волненьем:
«Ко мне склони ты взор чудесный свой!
Тассо 215

Твоей красы быть верным отраженьем


Одно лишь может — пыл сердечный мой;
В моей душе взволнованной и страстной.
Лишь в ней запечатлен твой лик прекрасный.

Ах, ежели тебе не нужен я,


Хоть на себя взгляни, о дорогая!
Блаженство обретешь ты, на себя
В отображеньи глаз моих взирая,
Неописуема краса твоя,—
В куске стекла не уместиться раю.
Лишь звездами покрытый небосвод
Быть может зеркалом таких красот».

Армида улыбнулась, но, собою


Все так же занята, своих волос
Приглаживает море золотое;
Цветы эмалью, влажною от рос, —
Вплетает в кудри щедрою рукою;
Потом охапкою багряных роз
Грудь осыпает, и груди лилеи
От них становятся еще белее.

Павлин великолепный не с такой


Гордыней хвост свой пестрый распускает,
И радужный Иридин мост а кривой
Во влажном воздухе не так сверкает.
Милей всего ей пояс, — в час ночной,
И то его Армида не снимает,
В нем чудо дивное себе создав:
Необычаен пояса состав.
Притворные отказы, воздыханья.
Смущенный шепот, нежные слова,
Немые слезы, жаркие лобзанья
И стоны страсти, слышные едва, —
Все это, в раскаленном состояньи
Смешав, она посредством волшебства,
Используя запретной власти силу,
В невиданный свой пояс претворила.
Но вот Армида, наконец, встает.
Любовника целует на прощанье
И удаляется. Ей дня приход

* Иридин мост — радуга.


Итальянская литература

Напоминает о ее призваньи
И к чернокнижным таинствам зовет;
Ринальдо остается, на скитанье
По саду обречен, пока закат
Ему подругу не вернет назад.

Когда покроются вечерней тенью


Холмы, и дол, и тайники дубрав,
Любовники в саду под общей сенью
Сойдутся вновь для сладостных забав.
Те двое, что стояли в отдаленьи,
Теперь, уход Армиды увидав,
Тотчас же вышли из зеленой чащи,
Светясь красой оружия блестящей.

Как бурный конь, от воинских трудов


Оторванный, чтоб, не стыдясь досуга,
Дни проводить в лугах средь табунов
С повадкой похотливого супруга,
Вдруг, услыхав трубы могучий зов
Иль блеском стали пораженный, с луга
Готов бежать и в исступленьи ржет,
В бой жаждет всадника нести вперед,—

Так и Ринальдо, блеском упоенный,


От их оружья не отводит глаз;
Дух рыцаря, к деяньям бранным склонный,
До основанья этот блеск потряс,
Как видно, в нем от долгой неги сонной
Огонь отваги не совсем погас.
Меж тем Убальд к нему шаги направил
И перед ним алмазный щит уставил.

Ринальдо бросил взор на этот щит


И в нем свое увидел отраженье.
Какой несвойственный мужчине вид!
Стан и убор постыдной дышат ленью,
И даже меч цветами так обвит,
Что ты его предметом украшенья,
Игрушкой бесполезной счесть готов,
А не оружьем, грозным для врагов.

Как тот, кто медленно в себя приходит,


Безмерно тяжким истомленный сном,
Так самого себя Ринальд находит
Пред обличающим его щитом.
Смущенный взор он от него отводит
И опускает, мучимый стыдом,
Охотно скрылся б он в морской пучине,
В огне, в земной глубокой сердцевине.

И слышит он, Убальдо говорит:


«Земля охвачена войной кровавой;
Все, в чьей душе любовь к Христу горит,
В стране сирийской добывают славу.
Лишь для тебя, Бертольда сын, закрыт
Широкий путь к борьбе святой и правой.
Когда весь мир на ратный стан похож,
Ты поединок с девушкой ведешь?!..

В плену какого сна, какого бреда


Ты обретаешься? Проснись, герой,—
Пусть пробудит тебя призыв Готфреда
И воинов, сражавшихся с тобой.
На поле битвы ждет тебя победа.
Восстань и меч неотразимый свой
Обрушь на голову орды проклятой,
Уже давно тобой в тиски зажатой».

Ринальдо низко головой поник,


Слова Убальдо слушая в смущеньи;
Но стыд в душе героя через миг
Сменился гордым чувством возмущенья,
Покрывшим и дотоле алый лик
Багровой краской страстного волненья;
Неволи знак, убор нарядный свой,
Он в ярости сорвал с себя долой
И без оглядки вон из лабиринта
Пустился к выходу его бежать. —

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ СТРОФЫ ПОЭМЫ

Вождь египтян а , свой всенародно чтимый


Увидев стяг поверженным в песок,
Увидев, что Готфред непобедимый

* Имеется в виду армянин Эмирен, ренегат христовой веры, назначенный


властителем Египта, вождем огромной армии, пришедшей на помощь к иеру­
салимскому царю.
218 Итальянская литература

Сбил полководца Римедона* с ног


И что войска бегут, врагом теснимы,
Решил отважно повстречать свой рок,
Пав от руки прославленной, — и случай
К тому нашелся скоро наилучший.

К Готфреду он понесся сгоряча,


К противнику, увенчанному славой,
И по пути врагов рубил с плеча,
Разя мечом налево и направо.
Коня он гонит, издали крича:
«К тебе спешу за гибелью кровавой,
Но прежде чем в могилу трупом лечь,
Тебя с собой надеюсь я увлечь».

И сразу же они столкнулись яро.


То этот, то другой доспех трещит,
И франкский вождь не выдержал удара:
На шуйце рана, и поломан щит.
Но через миг последовала кара:
Готфред противника в лицо разит;
Тот удержаться на седле стремится,
Но, раненый в живот, к земле клонится.

Скончался Эмирен, за ним вослед


Ушло друзей немало с поля боя.
Разгромленных преследуя, Готфред
Вдруг Альтамора б видит пред собою:
В крови он, — полмеча, полшлема нет,
Ста копий вкруг него кольцо стальное.
«Стой! — крикнул франк своим; — а ты, герой,
В плен сдайся мне, — Готфред перед тобой».

И тот, чей дух гордыней величавой


Был полн и унижаться не умел,
Теперь, услышав имя, громом славы
Весь огласившее земной предел.
Ответил так: «Я пленник твой по праву,
Возьми мой меч, хоть он, увы, не цел,
И знай, что, победивши Альтамора,
Сверх славы золота добудешь горы.

* Римедон — один из доблестнейших витязей египетской рати.


6
Альтамор — царь Самарканда, явившийся на призыв египетского султана.
Тассо 219

Ты за меня получишь от жены


И золото, и ценные каменья».
На то Готфред: «Они мне не нужны,
Мне чуждо к бренным кладам вожделенье.
Все то, чем Фарс и Индия славны,
Пускай в твоем останется владеньи.
В товар твою не обращу беду,—
Я в Азии войну, не торг веду!»

И, передавши страже Альтамора,


Вновь за бегущими он поскакал.
Те кинулись за вал, но от напора
Войск наседающих не спас их вал;
Он взят был приступом, и очень скоро
Среди палаток бой забушевал.
Кровь без конца лилась рекою алой
И варварскую роскошь затопляла.

Так победил Готфред. Еще закат


Не заалел, как славный победитель
Уже вступил в освобожденный град,
В котором жил и смерть приял Спаситель.
С себя не сняв окровавленных лат,
Вождь ввел народ в священную обитель.
Пред алтарем сложив свой меч, Готфред
Благочестивый выполнил обет.
(Песнь XVI, октавы 9—35; песнь XX, октавы 137—144.)

ГЕРЦОГУ ВИНЧЕНЦО Г О Н З А Г А *

Винченцо славный, я томлюсь жестоко,


В тюрьму суровой заточен рукой;
Тупая чернь глумится надо мной,
Беспомощной игрушкой злого рока.

Ах! Ада моего в мгновенье ока


Захлопнулись врата в день брака той,
Которая по матери с тобой
И по отцу — единого истока.

* Винченцо Гонаага — наследный герцог Мантуанскнй, содействовавший


освобождению Тассо на заключения в госпитале св. Анны (1586 г.). По прось­
бе герцога Альфонсо согласился отпустить Тассо в Мантую.
220 Итальянская литература

Меж тем давно ли ласковый твой взор


Был обращен ко мне? О, неужели
Нельзя надеяться и на тебя?
В твоей душе все чувства омертвели,
Коль обо мне не помнишь ты, любя.
Бездушный век, позор тебе, позор!

Гварини
Д ж а м б а т т и с т а Г в а р и н и (Giambattista Guarini, 1538—1612) ро­
дился в Ферраре в знатной семье. Слушал университетский курс в Падуанском
университете. По возвращении на родину стал профессором красноречия в фер-
рарском Атенее. Приглашенный ко двору феррарского герцога Альфонса II
даете, Гварини вошел в число придворных, был возведен в рыцарское досто­
инство, исполнял ряд дипломатических поручений герцога.
Его наиболее прославленное произведение — драматическая пастораль
«Верный пастух» («Pastor Fido», 1580—1583 гг.), которую Гварини писал, со­
ревнуясь с «Аминтой» Тассо. Пьеса имела исключительный успех и оказала
очень большое влияние на развитие европейской пастушеской драмы эпохи Ба­
рокко (XVI — XVII вв.). Значительный художественный интерес представляют
также лирические стихотворения Гварини («Rime», изд. в Венеции в 1598 г.),
из которых выделяются мадригалы, отмеченные печатью тонкого поэтического
мастерства.

Из «ВЕРНОГО ПАСТУХА»

СОН ПАСТУХА МОНТАНА

Было как раз то время,


Когда ни день, ни ночь, и тьму со светом
Еще сливает луч зари неяркий.
Когда я, размышляя
О предстоящей свадьбе,
Прободрствовал до половины ночи,
И, наконец, усталость
Мне тихий сон навеяла на очи,
И было мне столь четкое виденье,
Что я бы мог подумать,
Что бодрствую, заснув.
На берегу преславного Алфея
Сижу я, снилось мне, под сенью
Зеленого платана
И удочкой приманиваю рыбу.
Вдруг в этот миг выходит
Из вод речных старик нагой и важный.-
Гварини 221

Струится борода, струятся кудри;


Обеими руками
Он протянул мне ласково ребенка
Нагого — лил он слезы, —
Сказав: вот твой ребенок.
Смотри, чтоб не погиб он.
И, так сказав, вновь погрузился в волны.
И вот внезапно небо
Густыми тучами заволновалось:
Ужасная мне угрожала буря,—
Настолько, что, в испуге
Прижав ребенка к груди,
Вскричал я: час единый
Иль, дав его, отымет?
И тут мне показалось,
Что небо все как будто просветлело,
И стали падать в реку
Испепеленных молний
Надломленные стрелы, много тысяч.
И ствол платана дрогнул,
И из него явился
Легчайший дух и тоненькою речью
На языке своем сказал мне ясно:
Монтан, Аркадия твоя взрастет прекрасной*

ОБ ОЧАХ ГОСПОЖИ

МАДРИГАЛ
Вам, очи, грозные светила,
Мое дыхание немило;
Жестокие, вы и во сне
Погибели хотите мне;
Смеженные, меня разите,—
Открывшись, что вы сотворите?

ПЕРНАТЫЙ СЧАСТЛИВЕЦ

МАДРИГАЛ
Мой друг пернатый, песнь твоя
Мне по душе. С тобой мы так похожи:
Мы оба узники, и ты и я;
222 Итальянская литература

Ты целый день поешь, пою я тоже;


И оба мы поем для той,
Чью власть признали над собой.
Но между нами то различье,
Что изливаешь ты веселье птичье,
Когда поешь, а я, когда пою,
Влагаю в песнь одну тоску свою.

Джордано Бруно
Д ж о р д а н о Бруно (Giordano Bruno, 1548—1600) — великий ученый
и мыслитель, страстный борец с феодально-католическим обскурантизмом,
сожженный на костре в Риме папской инквизицией. Развивая теорию Коперни­
ка, Бруно утверждал, что Вселенная бесконечна, что наряду с нашей Солнечной
системой в ней существует множество других миров, что материальный состав
Вселенной един. Бруно стремился освободить науку от пут теологии, отстаивал
свободу научных и творческих начинаний. Живя в эпоху феодально-католической
реакции, он особенно остро чувствовал возросшую власть теологов и педантов
разного рода, жестоко преследовавших любое проявление свободной творческой
мысли. В книге «О героическом энтузиазме» (Лондон, 1585 г.) он писал: «Мы
хорошо видим, что никогда педантство не представляло больше притязаний на
управление миром, чем в наши времена... Поэтому в наше время благородные
умы, вооруженные истиной и освещенные божественной мыслью, должны быть
в высокой мере бдительны, чтобы взяться за оружие против темного невежест­
ва, поднимаясь на высокую скалу и возвышенную башню созерцания. Нужно
принимать и всякие другие меры против низкого и пустого» (11,2). И в назван­
ной книге, уверенный в том, что «умственная сила никогда не успокоится, ни­
когда не остановится на познанной истине, но все время будет идти вперед
и дальше, к непознанной истине» (II, 1), Бруно прославляет «героическую лю­
бовь» к мудрости, называемую им «героическим энтузиазмом». Такая любовь
удалена от окружающей пошлости. Это «огонь, зажженный в душе солнцем
ума» (I, 3). Это порыв к абсолютной истине (I, 4). Такая любовь превра­
щает человека в бога (I, 3). В том же сочинении Бруно, подсмеиваясь над эпи­
гонской поэзией петраркистов. все время вращавшейся в тесном кругу тра­
диционных любовных тем, ратует за поэзию сильную, многообразную и само­
бытную, выходящую за окостенелые рамки аристотелевских правил, канонизи­
рованных педантами (см. приводимый отрывок). Свои мысли Бруно облекал
в форму диалогов, аллегорий и стихотворений, стремясь сделать их более до­
ступными широкому кругу читателей («Изгнание торжествующего зверя», «Пир
на пепле», «О причине, начале и едином», «О бесконечности, вселенной и мирах»).
Значительную роль в его творениях играет сатирический, публицистический эле­
мент. Так, например, диалог «Тайна Пегаса с приложением Килленского осла»
(1585 г.) зло осмеивает «святую ослиность» попов и педантов (см. приводимый
отрывок). Особенно полно сатирический талант Бруно проявился в комедии
«Подсвечник» («И candelaio», 1582 г.), бичующей суеверия и ученый педан­
тизм.
Джордано Бруно 223

Из книги «О ПРИЧИНЕ, НАЧАЛЕ И ЕДИНОМ»

К НАЧАЛАМ ВСЕЛЕННОЙ

Вновь направляя свой бег в высоту из Летейских а пределов,


Ты появись, о Титан б , в круге светил, я молю.
Хоры блуждающих звезд, я к вам свой полет направлю,
К вам поднимусь, если вы верный укажете путь.
Ввысь увлекая меня, ваши смены и чередованья
Пусть вдохновляют мой взлет в бездны далеких миров.
То, что так долго от нас время скупое скрывало,
Я обнаружить хочу в темных его тайниках.
Что же мешает твоим, ум озабоченный, родам?
Следует ли эту дань грубому веку отдать?
Землю потоки теней покрывают, — однако вершину
Все же ты, о наш Олимп, к яркому солнцу вздымай.

К СВОЕМУ ДУХУ
Ты глубоко, гора, в земле залегаешь корнями,
Но неудержно стремишь к звездам вершину свою.
Ум, высочайший предел ты всех вещей постигаешь,
Солнечный свет оттенив мраком подземных глубин.
Так не теряй своих прав и понапрасну не медли
Там, где потоки свои мрачный струит Ахеронт.
Смело стремись в высоту, в отдаленные сферы природы,
Ибо вблизи божества ты запылаешь огнем.

Из книги «О ГЕРОИЧЕСКОМ ЭНТУЗИАЗМЕ»

...Чикада. Скажите, кого вы подразумеваете под людьми, ко­


торые похваляются миртами и лаврами?
Т а н с и л л о . Похваляются и могут похваляться миртами те,
которые поют о любви. Им, если они ведут себя благородно, до­
стается венок из растения, посвященного Венере, которая, по их
утверждению, дает им вдохновенье. Лаврами же могут похваляться
те, кто достойно воспевает героические дела, побуждая героические
души к умозрительной и нравственной философии или же, прослав­
ляя и побуждая их, действуя образными примерами, к политиче­
ским и гражданским деяниям.

*в Лета и Ахеронт — реки в подземном царстве.


Титан — солнце.
224 Итальянская литература

Ч и к а д а . Значит есть много видов поэтов и венков?


Т а н с и л л о . Да. Они не только соответствуют числу муз, —
их значительно больше, потому что, хотя существуют несомненные
таланты, все же некоторые виды и модусы человеческого творче­
ства не могут быть точно установлены.
Ч и к а д а . Существуют некоторые сторонники правил поэзии,
которые с большим трудом признают поэтом Гомера, а Вергилия,
Овидия, Марциала, Гесиода, Лукреция и многих других относят
всего только к числу стихотворцев, применяя к их изучению пра­
вила «Поэтики» Аристотеля.
Т а н с и л л о . Знай же, братец, что это сущие животные, ведь
они рассматривают те правила не как то, что главным образом
обслуживает образность гомеровской поэзии или иной подобной,
а обычно применяют эти правила для того, чтобы обрисовать ге­
роического поэта таким, каким был Гомер, а не для того, чтобы
поучать других поэтов, какими бы они ни были, с иной фантазией,
мастерством и вдохновением с равным, схожим или с большим,
то есть поэтов различных родов.
Ч и к а д а . Ведь и Гомер, в его собственном роде, не был поэ­
том, зависевшим от правил, но сам был причиной правил, которыми
пользуются лица, способные скорее подражать, чем творить; и они
заимствуют эти правила у того, кто вовсе не был поэтом, а умел
лишь выбирать правила одного рода, а именно — гомеровской поэ­
зии, чтобы обслужить того, кто желал бы стать не каким-либо
иным поэтом, а только Гомером, и не с собственной музой, но с
обезьяной чужой музы.
Т а н с и л л о . Ты сделал хорошее умозаключение, а именно то,
что поэзия меньше всего рождается из правил, но, наоборот, пра­
вила происходят из поэзии; поэтому существует столько родов
и видов истинных правил, сколько имеется родов и видов настоя­
щих поэтов.
Ч и к а д а . А как можно узнать настоящего поэта?
Т а н с и л л о . Распевая стихи, — потому что когда их распе­
вают, то либо развлекаются, либо извлекают пользу, либо же
одновременно и получают пользу и развлекаются.
Ч и к а д а . В таком случае кому же нужны правила Аристо­
теля?
Т а н с и л л о . Тем, кто не умеет, как это умели Гомер, Гесиод,
Орфей и другие, сочинять стихи без правил Аристотеля и кто, не
имея своей музы, хотел бы иметь любовные дела с музой Гомера.
Ч и к а д а . Значит, неправы кое-какие педанты нашего времени,
исключающие из числа поэтов тех, которые не употребляют обще­
принятых фабул и метафор, или не применяют в книгах и в песнях
правила соответствующих гомеровским или вергилиевским, или не
соблюдают обычая делать призыв к музам, или связывают одну
историю либо басню с другой, или кончают песни эпилогом.
Джордано Бруно lib

подытоживающим уже сказанное, и начинают введением, говоря­


щим о том, что будет сказано далее; всех таких они исключают из
числа поэтов, применяя еще тысячи иных способов исследования,
порицания и правила, основанные на таком-то тексте.
Оттого педанты эти как бы навязывают заключение, что сами
они могли бы (если бы им пришла фантазия) стать истинными
поэтами и достичь таких успехов, каких другие только силятся
достичь; однако в действительности они — всего лишь черви, не
пригодные ни для чего хорошего и рожденные только для того,
чтобы грызть, пачкать и загаживать труды и усилия других; они
не в силах стать знаменитыми благодаря своим собственным заслу­
гам и уму, и поэтому всеми правдами и неправдами они пытаются
выдвинуться вперед на чужих ошибках и пороках.
Т а н с и л л о . Чтобы больше не возвращаться к тому, от чего
мы, увлекшись, отступили довольно далеко, скажу, что существует
и может существовать столько родов поэтов, сколько может быть
и сколько имеется способов человеческого чувствования и изобре­
тательности, которые могут быть украшаемы гирляндами не только
из всевозможных родов и видов растений, но также и из других
родов и видов материи. Поэтому венки для поэтов делаются не
только из миртов и лавров, но также из виноградных листьев за
стихи для празднеств, из плюща — за стихи для вакханалий, из
масличных листьев — за стихи для жертвоприношений и законов,
из тополя, вяза и лаванды — за стихи на возделывание земли, из
кипариса — за стихи погребальные и еще из несчетного множества
иных материалов по многим другим обстоятельствам...
(Диалог первый.)

СОНЕТ (17)
Тот бог, что мир громами сотрясает а ,
К Данае сходит золотым дождем,
Он Леду видом лебедя прельщает,
Он Мнемозину ловит пастухом,

Драконом Прозерпину обнимает,


А сестрам Кадма предстает быком.
Мой путь иной: едва лишь мысль взлетает,
Из твари становлюсь я божеством.

Сатурн был лошаком, Нептун — дельфином,


Лозою — Вакх, а бог богов — павлином,
Был вороном пресветлый Аполлон,
а
Зевс.

1 5 . .Чак 44.4.4
226 Итальянская литература

Был в пастуха Меркурий превращен,


А у меня — обратная дорога:
Меня Любовь преображает в бога!

СОНЕТ (24)
Когда, судьба, я вознесусь туда,
Где мне блаженство дверь свою откроет,
Где красота свои чертоги строит,
Где от скорбей избавлюсь навсегда?

Как дряблым членам избежать стыда?


Кто в изможденном теле жизнь утроит?
В боренье с плотью дух всегда сильней,
Когда слепцом не следует за ней!

И если цели у него высоки,


И к ним ведет его надежный шаг,
И ищет он единое из благ.

Которому дано целить пороки,—


Тогда свое он счастье заслужил
Затем, что ведал, для чего он жил.

СОНЕТ (33)
О старый дуб, ты распростер в лазури
Свою листву, а корни в землю врыл;
Ни сдвиг земных пластов, ни ярость бури,
Что Аквилон в долину устремил,

Ни лютое дыханье зимней хмури,


Тебя не свалят: ты — все тот, что был.
Ты образ истинный моих воззрений,
Не дрогнувших средь стольких потрясений.

Все ту же пядь земли своей


Ты крепко держишь, вечно обнимаешь,
И в благостное лоно погружаешь

Признательную сеть своих корней.


Так я, влеком одной мечтою,
Тянусь к ней чувством, мыслью и душою.
Джордано Бруно 111

Из диалога « К И Л Л Е Н С К И Й О С Е Л » а

. . . О с е л . О безумцы, вы думаете, что я высказываю вам свои


доводы, чтоб вы признали меня полноправным; думаете, что я
сделал это для другой цели, а не затем, чтобы обвинить вас и сде­
лать вас ответственными перед Юпитером? Юпитер, наделив меня
ученостью, сделал меня доктором. Я все ожидал, конечно, что по
разумному решению таких мудрых людей, как вы, будет отвергнуто
мнение, будто бы «неудобно, чтобы ослы входили в академию вме­
сте с нами, людьми». Это мог сказать ученый какой угодно другой
школы, но не должно было всерьез высказываться вами, пифаго­
рейцами. Ведь запрещением мне вступить в вашу школу вы раз­
рушаете принципы, основы и суть вашей философии.
В самом деле, какую разницу вы находите между нами, ослами,
и вами, людьми, если вы судите не поверхностно, не лицемерно
и не по видимости? Кроме того, скажите, неспособные судьи, разве
мало вас шатается по академии ослов? Разве мало обучается в ака­
демии ослов? Сколь многие из вас извлекают пользу от академии
ослов, становятся докторами, загнивают и умирают в академии
ослов? Сколь многие получают привилегии, повышения, возвеличе­
ния, канонизации, прославления и обожествления в академии ослов?
Если бы не было ослиных академий и не было ослов, не знаю,
что было бы и как было бы с вами самими. Разве мало почтенней­
ших и знаменитейших университетов, где читают лекции о том, как
надо наослиться, чтобы получить блага не только в здешней вре­
менной жизни, но и на том свете? Скажите, при помощи скольких
и каких способностей и заслуг входят через дверь ослиности?
Скажите, скольким ученым было запрещено преподавание, сколько
их было исключено, выброшено и подвергнуто поношению за то, что
они не обладают ослиной способностью и не причастны к ослиному
совершенству?
Так почему же будет незаконно, если кто-нибудь из ослов, или
по крайней мере хоть один из них, войдет в академию людей? По­
чему я не должен быть принят по большинству голосов и шаров
в любую вашу академию, принимая во внимание, что если не все,
то по меньшей мере большая и величайшая часть нас, ослов, впи­
сана и отмечена на скрижалях столь универсальной нашей акаде­
мии? Но если мы, ослы, столь щедры и терпимы, принимая всех,
то почему вы должны быть столь воздержанны в приеме по мень­
шей мере хоть одного из нас, ослов?
О б е з ь я н а . Наибольшие затруднения возникают в более до­
стойных и более важных вопросах, чего нет и на что не обращают

* Осел хочет стать полноправным членом Пифагорейской академии. Воз­


мущенная этой дерзостью, пифагорейская обезьяна отвергает его домогатель­
ства.

15*
228 Итальянская литература

внимания в делах незначительных. Хотя без затруднения и без


особых угрызений совести все люди принимаются в академию ослов,
но нельзя так действовать в академиях людей.
О с е л . Но, синьор, позвольте мне узнать и сообщите мне, что
более достойно: когда человек превращается в осла или когда осел
превращается в человека...
А-а, вот появился мой килленец Меркурийа: я узнаю его по
жезлу и по крыльям. Добро пожаловать, крылатый странник, вест­
ник Юпитера, верный толкователь воли богов, щедрый податель
знаний, покровитель искусств, постоянный оракул математиков,
изумительный счетчик, блестящий оратор, красавец лицом, обла­
дающий изящной фигурой, грациозная личность, мужчина среди
мужчин, женщина среди женщин, несчастный с несчастными, бла­
женный с блаженными, с каждым особенный, радующийся с
радостными и плачущий с плачущими! Ты повсюду летаешь и везде
бываешь, тебя приветливо встречают. Какие благие вести ты принес?
М е р к у р и й . Так как ты, Осел, хочешь, чтобы тебя призвали
и чтобы ты стал академиком, я, оделивши тебя разными дарами и
милостями, ныне полновластно приказываю, назначаю и утвер­
ждаю тебя главным академиком и догматиком с тем, чтобы ты мог
всюду ходить и везде обитать и чтобы никто не мог указать тебе
на дверь, или как-либо оскорбить тебя, или как-либо препятство­
вать тебе. Поэтому входи, куда тебе понравится и где покажется
подходящим...

а
Согласно мифу, килленский осел (он же Пегас) родился в пещере горы
Киллен, посвященной Меркурию.
ИСПАНСКАЯ
И
ПОРТУГАЛЬСКАЯ
ЛИТЕРАТУРА
б
НАРОДНЫЕ ИСПАНСКИЕ
РОМАНСЫ

Романс (Romance) — лиро-эпическое стихотворение, распространенная


форма старой испанской поэаии. Состоит чаще всего из восьмисложных сти­
хов, связанных гласным ассонансом в четных строках. Возникнув в средние
века, романс достигает своего наивысшего расцвета в XVI — XVII вв. либо
в виде анонимных народных стихотворений, либо в качестве признанной формы
книжной поэзии (изысканные романсы Гонгоры, Лопе де Вега, Кеведо). Роман­
сы повествуют обычно о различных выдающихся событиях и личностях ис­
панской истории, о войнах, особенно с маврами, подвигах во славу родины и
и веры; существуют также романсы любовные, сатирические, шуточные. Особый
цикл образуют романсы о Сиде — национальном герое средневековой Испании.
С середины XVI в. начали появляться печатные сборники романсов, объеди­
ненные в самом начале XVII в. в монументальный «Генеральный сборник ро­
мансов» («Romancero general», 1-е изд. в 1600—1605 гг., 2-е изд. в 1604—
1614 гг.).

Х И М Е Н А ПРОСИТ СПРАВЕДЛИВОСТИ У КОРОЛЯ

В старом Бургосе на пире


Восседал король наш добрый,
И к нему Химена Гомес
С горькой жалобой пришлаа,
Вся одета в черный траур,
В кружевной косынке черной,
И колени преклонила,
Став на коврик, и сказала:
«Мой король, в бесчестье
горьком
Я живу, и — бог свидетель —
Мать моя живет в бесчестье.
Каждый день должна убийцу

• Сид убил отца Химены, мстя за оскорбление, которое граф нанес его
престарелому отцу.
232 Испанская и португальская литература

Моего отца я видеть.


На коне он гордо скачет,
На руке элодея — сокол.
Чтоб сильней меня обидеть,
Он спускает злую птицу
На моих голубок бедных.
Вскормленных моей заботой,
И уже не раз их кровью
Был камзол его забрызган.
Оттого, король мой добрый,
Справедливости прошу я,
В ней ты отказать не можешь!
Ведь когда король не может
Быть законно справедливым,
Он, я думаю, не должен
Ни страной своею править,
Ни на скатерти обедать,
Ни ласкаться с королевой».
И, слова такие слыша,
Про себя король подумал:
«Как же быть: убью ли Сида,
Заточу ль его в темницу, —
Шум поднимется в кортесах.
Не решусь и буду медлить —
Сам господь меня осудит».
А Химена продолжала
Примечательные речи:
«Мой король, тебе скажу я,
Как поправить это дело.
Хорошо держи кортесы,
Чтоб никто не внес там смуту,
А того, кем был загублен
Мой родитель достославный,
Мне скорей отдай в супруги,
Ибо тот, кто зло мне сделал,
Знаю, будет добр со мною».
И король сказал на это:
«Вот, всегда я только слышал,
А теперь и сам я вижу:
Непонятен женский ум!
До сих пор она просила
Оказать ей справедливость,
А теперь, смотрите, хочет
За убийцу выйти замуж.
Так пошлю письмо я Сиду,
Повелю ему приехать».
Народные испанские романсы 233

И едва сказал он это,


Как письмо уже в дороге.
Но гонец его не Сиду
Отдал, а его отцу.

ОБ УДИВИТЕЛЬНОМ СОБОРЕ,
КОТОРЫЙ БЫЛ В ГОРОДЕ РИМЕ

На собор, собор вселенский


В Рим святой отец сзывает,
И король наш дон Фернандо,
Слову папы повинуясь,
Едет в Рим, и среди прочих
Едет дон Родриго Сид.
Ровно столько дней потратив,
Сколько нужно на дорогу,
В Риме все с коней слезают,
И с учтивостью великой
Наш король подходит к папе
И ему целует руку.
Только Сид стоит в сторонке,
Он не хочет унижаться.
Вот в собор Петра святого
Молча входит дон Родриго,
Видит семь высоких тронов
Для семи высокочтимых
Христианских королей.
Трон французского монарха
Наравне с престолом папы,
Трон испанского монарха —
Целою ступенью ниже.
Пнул ногою Сид во гневе
Золотослоновокостный
Трон французского монарха,—
По ступеням он скатился
И на три куска разбился.
Сид же, взяв испанский трон,
Выше всех его поставил.
И тогда один вельможа,—
Говорят, савойский герцог,—
Крикнул Сиду: «Будь ты
проклят!
Пусть святой отец за это
Отлучит тебя от церкви)
Ибо лучший из монархов
234 Испанская и португальская литература

Здесь тобою обесчещен».


«Королей оставим, герцог,
Все они добры и славны.
Мы ж рассудим сами дело,
Как хорошие вассалы».
И на герцога пошел он,
По щеке его ударил.
И, узнав про это, папа
Отлучил от церкви Сида.
Но смиренно дон Родриго
Перед папой распростерся:
«Отпусти мне грех мой, папа,
Не отпустишь — прогадаешь:
И з твоей богатой ризы
Я коню скрою попону».
И, отец наш милосердный,
Так ему ответил папа:
«Дон Родриго Сид, охотно
Отпускаю грех твой ныне,
Только при дворе моем
Соблюдай вперед учтивость».

РОМАНС О МАВРИТАНСКОМ КОРОЛЕ,


КОТОРЫЙ ПОТЕРЯЛ АЛЬГАМУ1

Гулял раз король мавританский.


Через город он ехал — Гранаду.
От ворот он ехал Альвирских,
И достиг он ворот Виварамбы.
Ой горе, ой горе Альгаме!
К нему доставили письма,
Что взяли Альгаму испанцы.
Велел он посланца зарезать,
И бросил в огонь он посланья.
Ой горе, ой горе Альгаме!
Он с мула сошел, и поспешно
Коня подвели государю.
Сакатином, верхней дорогой,
Домой он проехал в Альгамбру.
Ой горе, ой горе Альгаме!
Повелел мавританский владыка,
Как только вернулся в Альгамбру,
Трубить серебряным трубам.
Пусть к бою готовятся мавры.
Ой горе, ой горе Альгаме!
Народные испанские романсы 235

Всех верных сзывая к оружью.


Зарокочут пускай барабаны.
Пускай готовятся к бою,
Кто в Веге живет и в Гранаде.
Ой горе, ой горе Альгаме!
Все мавры, услышав тревогу —
Призыв кровавого Марса,—
В одиночку и вместе подходят;
Идти все готовы сражаться.
Ой горе, ой горе Альгаме!
К королю обратился тут старец,
И слово такое сказал он:
«К чему, наш король, ты собрал нас?
И зачем ты зовешь нас сражаться?»
Ой горе, ой горе Альгаме!
«Друзья, я скажу вам, что снова
Испанцы грозят нам напастью,
Они завладели Альгамой».
Неверные вновь осмелели:
Ой горе, ой горе Альгаме!
С бородой белоснежной и длинной
Мудрец так сказал государю:
«По заслугам — напасти, король наш.
Король, по заслугам — напасти.
Ой горе, ой горе Альгаме!
Бенсерагов, король, погубил ты,
Погублен тобой цвет Гранады.
Предатели стали вкруг трона.
А Кордова этим славна-то!»
Ой горе, ой горе Альгаме!
По заслугам, король наш, получишь
Двойную тяжелую кару:
Ты царство свое потеряешь,
А также утратишь Гранаду.
Ой горе, ой горе Альгаме! а

РОМАНС О ЮНОЙ Р О З Е

«Юной розы, юной розы


Нежный цвет, прекрасный цвет!
Когда вас держал в объятьях,
Не умел служить вам, нет!

* Романс приводит Перес де Ита в своем романе «Гражданская воина в


Гранаде» (ч. I, 1595 г.).
236 Испанская и португальская литература

А теперь, когда умел бы,


Не владею вами, нет!»
«В этом я не виновата,
Виноваты вы, мой друг.

Сами мне письмо прислали


Вы с одним из ваших слуг.
Не умел хранить он тайну.

Был болтлив, а может — глуп,


Он сказал, что там, в Леоне,
Вы женаты, милый друг,
Что цветам подобны дети,

Что жена во цвете лет».


«Тот, кто так сказал, сеньора,
Не сказал вам правды, нет!
Не был я в земле Кастильской
И в Леоне не бывал.
Может, был я там младенцем,
Но любви тогда не знал».
к& т)
ПЯТ НАД Ц А Т Ы Й ВЕК

C53=fea

Сантильяна
И н ь е г о Л о п е с де М е н д о с а м а р к и з де С а н т и л ь я н а
(Е! marques de Santillana, 1398—1458) — поэт, воин и государственный дея­
тель, основатель «итальянской школы» в испанской поэзии. Он первый ввел
в испанскую литературу форму сонета. В своих 42 сонетах он подражал Пет­
рарке и его предшественникам. Влиянием Данте отмечена поэма «Комедийна
Понсы», описывающая в форме видения поражение испанцев в 1435 г. в мор­
ском сражении с генуэзцами. В творчестве Сантильяны мы встречаемся также
с отзвуками провансальской поэзии и испанского фольклора. К последнему от­
части близко наиболее популярное произведение Сантильяны — сборник пос­
ловиц, составленный им по желанию Хуана II для воспитания его сына Ген­
риха (напеч. в 1496 г.). Сборник состоит из ста рифмованных изречений, из
которых каждое образует пословицу.

СОНЕТ

Когда гляжу на ту, чью надо мной


Власть утвердил нещадный бог крылатый,
Я — как один из тех, что свет когда-то
Узрели на Фаворе неземной а .

С Дианою сходна она порой


Сиянием, не знающим заката;
Пред ней стою, смущением объятый,
Не смея взор на ней покоить свой.

Речь госпожи полна очарованья;


Клянусь, не слышал голоса нежней
Подлунный мир со дня его созданья.

* Апостолы, увидевшие преображение Иисуса Христа.


238 Испанская и португальская литература

А поступь так размеренна у ней,


Так восхитительно скромны движенья,
Что, глядя, в плен сдаюсь без рассужденья.

пословицы
1. А страх лихой
Сколь многих сбрасывал долой
Внемли, возлюбленное чадо, И клал в могилы!
Моим словам: Кто хочет под рукой постылой
Жестокий нрав приносит нам Томиться век?
Лишь муки ада. Всегда стремится человек
Чтоб быть людьми любимым, К свободе милой.
надо
Любить людей;
Чем больше любишь, тем
полней Сын! Праведному неуместно
Твоя отрада. Быть гордецом;
Карает гордых поделом
2. Отец небесный.
Но с теми, кто живет бесчестно,
Внушающего страх тирана Ты не дружи;
Терзает страх, Что жизнь их зла полна и лжи,
Что будет он повергнут в прах Ведь всем известно.
Путем обмана.
Я утверждать не перестану,
Что страх лихой
Смертельную душе людской В своих ответах неизменно
Наносит рану. Любезен будь;
Ведь может многих оттолкнуть
Ответ надменный.
С людьми быть вежливым
Мы все про Цезаря читали, отменно,
Как был сражен Что стоит нам?
Жестоко и коварно он Гордыня же приносит срам
В сенатском зале. Обыкновенно.
Кто не любим людьми, едва ли
Тот оградит
Себя от всяческих обид
И злой печали. Льстецов, речам их не внимая,
Беги всегда,
Как сельские бегут стада
От волчьей стаи.
Любовь сколь многих Ведь в каждом слове их —
возносила, густая
Манрике 239

Сеть западни; Тот мудрый подает совет


В нее влекут тебя они, И чтится светом.
Твой слух лаская.
9.
8.
Делами гордыми дотоле
Напротив дружеским советам, Был славен Рим,
О сын, внимай, Покуда почиталась им
Но своего не забывай Старейшин воля.
Ума при этом. Когда ж его свободной доли
Мужей седых встречай с Исчез и след,
приветом: Стал мало он стяжать побед
Кто стар и сед, На ратном поле.

Хорхе Манрике
Х о р х е М а н р и к е (Jorge Manrique, 1440—1478) — крупнейший ис­
панский лирик XV в. Происходил из старинной аристократической фамилии.
Погиб в сражении под стенами Гарси-Муньоса. Основное создание Манрике —
его проникновенные «Стансы» на смерть отца (1476 г., напеч. в 1492 г.), до*
ставившие ему прочную славу. В отличие от массы вычурных стихотворений
представителей ученой школы поэма Манрике отмечена глубиной подлинного
чувства, изящной простотой и непосредственностью художественного выраже­
ния. Свое произведение поэт облекает в форму староиспанских стансов (cop-
las). Поэма имела огромный успех. Камоэнс пытался ей подражать, Лопе де
Вега заявил, что ее следовало бы написать золотыми буквами, она была переве­
дена на латинский язык, в XVI в. положена на музыку. Перевод Лонгфелло до­
ставил ей всемирную известность. Мы приводим начало поэмы (с некоторыми
сокращениями).

СТАНСЫ НА СМЕРТЬ ОТЦА,


КАПИТАНА ДОН РОДРИГО
Не предавайся скорби тщетной Миг настоящий быстротечен:
Душа, и ясными очами Едва явившись, исчезает
Взгляни вокруг: В пучине лет;
Жизнь иссякает незаметно, И тот, кто мудростью отмечен,
И смерть неслышными шагами О днях грядущих не мечтает
Подходит вдруг. Нисколько, нет!
Отрады длятся лишь мгновенья. Нет основания надежде,
Но мукой каждая чревата, Что будет что-нибудь прочнее
Увы, для нас. В грядущих днях,
Прислушайся к людскому Чем то, что видели мы
мненью: прежде.
Мил только прожитой когда-то, Все в мире Время, не жалея,
Ушедший час. Ввергает в прах.
240 Испанская и португальская литература

Ах, наши жизни, это — реки, Все эти блага мы теряем,


Которые впадают в море, И навсегда.
Чье имя — смерть. Одни уничтожает время,
В нем растворяется навеки Другие — стрелы злых
Исполненная зла и горя несчастий
Дней круговерть. Из рук судьбы;
Бегут могучие потоки Она безжалостна со всеми,
В безбрежную пучину эту, И те, кто на вершине власти,—
Бегут ручьи; Ее рабы.
Мы все равняемся там в роке —
Те, что лишь в рубище одеты, Розоподобные ланиты,
И богачи. Огонь в глазах и нежной кожи
Чудесный цвет,—
Что этот мир, как не дорога Куда деваются, скажи ты,
В другой, где нет ни Все прелести весны пригожей
воздыханий, На склоне лет?
Ни горьких слез? Когда мы, путь свой совершая,
Но трудностей на ней так В предместье старости унылой
много; Вступаем вдруг,
Как уберечься от блужданий — Где наша легкость молодая?
Вот в чем вопрос. Мы чувствуем: нет в мышцах
Путь начинаем с колыбели, силы,
Его, пока живем, свершаем, Шаг не упруг.
И в смертный час
Усталые приходим к цели, Высокое происхожденье,
И вот покой мы обретаем, От благородной готской крови
Во гроб ложась. Ведомый род, —
Как часто ждет их униженье!
Роптать нам было бы не надо На смену шуму славословий
На этот мир, когда б мы жили Позор идет.
Безгрешно в нем; Одни в ничтожество впадают,
Того, мы верим, ждет награда, Давно в глазах всего народа
Кто с незапятнанным к могиле Честь потеряв;
Пришел челом. Другие сан лишь сохраняют,
Сам божий сын сюда спустился, Который им дает природа
Чтоб нас поднять в чертог В знак отчих прав.
небесный
Святой рукой; И то сказать, — ничуть не
Он тут, среди людей, родился странно.
И тут закончил мукой крестной Что в бренных благах тут на
Свой путь земной. свете
Ничтожен прок:
Цена тому, что в жизни этой От госпожи непостоянной
Мы на пути приобретаем, Мы получаем блага эти
Ничтожна, да! На краткий срок.
Еще не покидая света, Фортуны прихоть всем известна.
Манрике 241

И колесо ее — в движеньи Где дивный блеск турниров,


Из века в век. схваток,
Мольба людская неуместна. Где, где веселье удалое
Не прекратит и на мгновенье Встреч боевых?
Оно свой бег. Век, им дарованный, был
краток;
Все те могучие владыки, Теперь с кладбищенской травою
Про чье величие читали Сравнишь ты их.
Мы с юных лет,—
Хоть были их дела велики, Где надушенные наряды
Немало в жизни испытали Прелестных дам и дамы сами
Тягчайших бед. Недавних лет?
Ни обладателям тиары, Где кавалеров серенады,
Ни венценосцам нет пощады: Где их сердец влюбленных
Их смерть во прах пламя,
Кладет рукою столь же ярой, Их страстный бред?
Как пастуха, который стадо Где лютней сладостное пенье,
Пасет в горах. Где стихотворных излияний
Стесненный жар?
Оставим Трою, чьи страданья Где танцев легкое движенье
И славу мы не лицезрели, И где прогулки на поляне
Оставим Рим, Нарядных пар?
Хотя мы знаем из преданья
Не об одном великом деле,
Свершенном им; О, сколько герцогов всесильных,
Оставим древние могилы, Маркизов, графов превосходных
Тому, что тьмой веков покрыто, Навек легли
Дадим покой Под сень тяжелых плит
И вспомним, что вчера лишь могильных,
было Чтобы в объятьях тлеть
И что не менее забыто холодных
Людской молвой. Сырой земли!
Трудов их в мирные годины
Что с королем Хуаном сталось? И подвигов на поле брани
Куда инфанты Арагона Бледнеет след...
Ушли от нас? Все злой завершено кончиной.
Куда вся роскошь подевалась, Смерть, от твоей жестокой
Которая наш восхищенный длани
Пленяла глаз? Спасенья нет!..

16. Лак AY.V.i


242 Испанская и португальская литература

НЕИЗВЕСТНЫЕ АВТОРЫ XV ВЕКА

ПЕСНЯ ЗАКЛЮЧЕННОГО

Это было в мае месяце, жаркие стояли дни,


Заливались в небе жаворонки, рокотали соловьи,
Уходили все влюбленные славить таинства любви.
Только я жил в горькой муке, заточен в глухой острог.
День ли, ночь ли за стеною, я бы сам узнать не мог,
Только птичка возвещала песенкой мне каждый срок.
Арбалетчик застрелил ее, пусть его накажет бог!

АЛЬБОРАДА
ИСПАНО-ЕВРЕЙСКАЯ ПЕСНЯ

— «Цветок мой апельсинный! вставайте от сна скорей!


Вы слышите, как сладко поет сирена морей?»
— «Нет, это не сирена, нет, не сирена морей;
Это мой милый хочет доплыть до груди моей.
Но волны сильно бьются, он далеко от камней.
Хоть день и ночь страдай он, не доплывет он ко мне!»
Услышал это мальчик, бросается плыть скорей.
— «Нет, не бросайся, мальчик: то воля звезды моей!»
Она бросает косы, по ним он взлетает к ней а .

АНОНИМНЫЕ СТРОФЫ ПРОТИВ КОРОЛЯ


ГЕНРИХА IV З А ЕГО ДУРНОЕ УПРАВЛЕНИЕ б

...Открой же, открой свои уши.


Послушай, послушай, пастух.
Ужели же к овцам ты глух?
Так тяжко страдают их души,
Что к небу доходит их стон,
Несется со всех он сторон.
Стрижешь ты их шерсть бесконечно,
Стрижешь круглый год ты беспечно.
Иль ты глухотой поражен?
а
Стихотворения впервые напечатаны в книге Валентина Парнаха «Испан­
ские и португальские поэты, жертвы инквизиции» (М.—Л., «Academia», 1934).
6
Генрих IV, король Кастилии (1423—1474), был крайне распущенным и
безвольным монархом. Его царствование ознаменовалось гражданской войной,
которая была начата кастильским дворянством, недовольным дурным управ­
лением короля. Приводимый фрагмент может служить примером оппозиционной
сатирической поэзии X V в., наиболее известным памятником которой была ано­
нимная сатира в форме эклоги «Стансы Минго Ревульго» (ок. 1472 г.).
Неизвестные авторы XV века 243

А стадо тремя стригачами


Стрижется. Томит его страх.
Все овцы в надежных руках —
Стригутся тремя палачами.
До кожи обрив, наконец,
Ты шкурникам хвалишь овец.
А овцы все вытерпеть могут —
Овчарки и те не помогут,
Отгонишь их, добрый отец.
Пастух, как и в прошлом бывало,
Овец понемногу стриги,
Ты стадо свое береги.
А шерсти ужель тебе мало?
Не будет губить их жара
И зимняя также пора.
И будет за это награда —
Дождешься приплода от стада.
Получишь ты много добра.

Нет, полно, обмана не надо!


Иль, думаешь, глупы мы так,
Что примем волков за собак?
Возможно ль плодиться для стада,
Коль сторожем в нем станет волк?
А будет ли пастырю толк,
Коль овцы его и бараны
Погибнут? Нет, брось ты обманы,
Ужели же разум твой смолк?

Тот волк, нарядившись овчиной,


Тебе столь любезный пузан а .
По виду смиренный баран
Питается ль пищей единой
Сухих только трав и корней?
Ягнят он терзает верней.
С тех пор, как пришел сюда — нищий,
Другой он не ведает пищи,
Он жрет все сильней и сильней.

Ты дал в своем стаде жилище


Волкам, кто лисицы умом.
К чему им мечтать об ином!
Им нравится вкусная пища.

• Cueva (бочка, пузан) — намек на Дона Бельтрана де ла Куева, фаворита


короля.
16*
244 Испанская и португальская литература

Ты хищным зверьем окружен.


А плач? Нет, не слышится он.
С тобою грабители рядом,
Овец не отыщешь ты взглядом —
К тебе не достигнет их стон!

«Селестина*
«Селестина», или «Трагикомедия о Калисто и Мелибее» («La Celestina,
tragicomedia de Calisto у Melibea», конец XV в.) — роман в форме драмы, вы­
дающийся памятник испанского Возрождения. Автором романа, видимо, явля­
ется Ф е р н а н д о де Р о х а с , бакалавр, еврей по происхождению. Старей­
шие из дошедших до нас изданий «Селестины» содержат 16 актов (Бургос,
1499 г., Севилья, 1501 г.), в изданиях позже 1501 г. — 21 и 22 акта. В романе
с большой реалистической силой показана история трагической любви молодого
рыцаря Калисто и Мелибеи, девушки знатного происхождения. Огромное место
в произведении отведено ловкой своднице Селестине, образ которой обрисован
с исключительным мастерством. Она — воплощение алчности, лукавства, изво­
ротливости и хищного эгоизма. Возникающий буржуазный мир с его практикой
«бессердечного чистогана» щедро наделяет ее своими пороками. Селестина вы­
растает в романе в собирательный обрав, в грозный символ разрушительной
мощи своекорыстия чувств. В то же время своими действиями она помогает Ме­
либее восторжествовать над ветхими нормами феодальной этики, пробуждает в
ней пламя подлинной человеческой любви, которая пробивается сквозь толщу
средневековых обычаев и представлений и увлекает к гибели «дерзких» любов­
ников. С Селестиной в романе связано изображение общественных низов, это
слуги и проститутки, в уста которых автор вкладывает протест против аристо­
кратической кичливости знатностью происхождения и меткую характеристику
тяжелого положения служанок в домах богатых и знатных. В романе проявля­
ются также черты антиклерикальной сатиры (рассказ Селестины о распущен­
ности духовенства). Яркий реализм «Селестины» оказал значительное влияние
на развитие испанского романа в XVI—XVII столетиях (плутовской роман,
Сервантес). Имя Селестины стало нарицательным. Роман приобрел европей­
скую популярность. До появления «Дон Кихота» ни одна из испанских книг не
пользовалась такой широкой известностью, как «Селестина».

«Из СЕЛЕСТИНЫ»
ИЗ АКТА I
[Однажды Калисто встретил юную Мелибею в саду ее отца Плеберио,
куда он зашел, чтобы отыскать своего сокола. Он признается ей в любви, но
Мелибея с негодованием отвергает притязания незнакомца. Калисто удаляется
к себе домой, где предается тоске и отчаянию.]
(Комната в доме Калисто)
К а л и с т о . Семпронио!
С е м п р о н и о . Сеньор!
К а л и с т о . Дай мне лютню.
С е м п р о н и о . Сеньор, вот она.
«Селест una» 245

К а л и с т о. Может ли быть печаль такой, чтобы сравниться с


моей тоской?
С е м п р о н и о . Эта лютня расстроена.
К а л и с т о . Как может настроить ее расстроенный? Как может
чувствовать гармонию тот, кто сам с собой в таком раздоре, тот, в
ком воля не повинуется разуму? Кто скрывает в своей груди шипы,
мир, войну, перемирие, любовь, неприязнь, позор, опасения, подоз­
рения и все по одной причине? Поэтому играй и пой самую груст­
ную песню, какую знаешь.
С е м п р о н и о . Смотрел Нерон с Тарпеи, как весь Рим горел.
Кричали старики и дети, но ни о чем он не жалел.
К а л и с т о . Больше мой огонь и меньшее встречает сочувствие
со стороны той, о которой я сейчас говорю.
С е м п р о н и о . Я не ошибаюсь, когда говорю, что мой хозяин
сошел с ума.
К а л и с т о. Что ты там бормочешь, Семпронио?
С е м п р о н и о . Я не говорю ничего.
К а л и с т о. Скажи, что ты говоришь, не бойся.
С е м п р о н и о . Что я говорю? Каким образом может быть боль­
ше тот огонь, который мучает живого, чем тот, который сжег такой
город и такое множество народу?
К а л и с т о . Каким образом? Я тебе это скажу: больше тот
огонь, который продолжается восемьдесят лет, чем тот, который
проходит в один день, и больше тот пожар, который сжигает душу,
чем тот, который сжег сто тысяч тел. Какая разница существует
между явлением и сущностью, между живым и нарисованным, между
тенью и реальностью, такая же разница существует между тем огнем,
о котором ты говоришь, и тем, который меня сжигает. Конечно,
если огонь чистилища таков, то я желал бы больше, чтобы мой дух
был с духами неразумных животных, чем посредством этого огня
приобщиться к славе святых.
С е м п р о н и о . Мало того, что я сказал, это приведет его еще
дальше. Он не только сумасшедший, но и еретик.
К а л и с т о . Разве я тебе не сказал, чтобы ты говорил громко?
Что ты говоришь?
С е м п р о н и о . Я говорю, что бог никогда этого не захочет: это
род ереси, то, что ты сейчас говоришь.
К а л и с т о. Почему?
С е м п р о н и о . Потому что то, что ты говоришь, противоречит
христианской религии.
К а л и с т о. Какое мне дело?
С е м п р о н и о . Ты не христианин?
К а л и с т о . Я? Я мелибеец, обожаю Мелибею, и верю в Мели-
бею, и люблю Мелибею.
[Семпронио — слуга и поверенный Калисто — советует ему обратиться за
помощью к своднице Селестине. Калисто дает на это свое согласие.]
246 Испанская и португальская литература

(На улице)
С е м п р о н и о . О, матушка! Брось все прочие дела, будь вни­
мательна и слушай то, что я тебе скажу; и не разбрасывай твоих
мыслей в разные стороны, ибо тот, кто кидает их в разные места,
не находит их нигде, разве только случайно попадет в настоящее
место. Я хочу, чтобы ты узнала от меня то, о чем ты еще не слыша­
ла: а именно, с тех пор, как я доверился тебе, я никогда не мог
желать какого-либо добра, от которого не уделил бы тебе часть.
С е л е с т и н а . Пусть бог воздаст тебе, сынок, и он это сделает
не без причины, так как ты сжалился над старой грешницей. Но
говори, не медли; ибо дружба, которая утвердилась между мною
и тобой, не нуждается ни в предисловиях, ни в короллариях, ни в
подготовительных частях, чтобы получить мое согласие. Будь кра­
ток и приступи прямо к делу; ибо напрасно говорится многими
словами то, что может быть понято посредством немногих.
С е м п р о н и о . Пусть будет так. Калисто пылает любовью к
Мелибее, он нуждается в тебе и во мне. Так как мы вместе будем
работать, то вместе и воспользуемся прибылью; ибо люди преус­
певают тогда, когда умеют узнать подходящее время и пользовать­
ся случаем.
С е л е с т и н а . Ты хорошо сказал, и я готова; я вмиг все пойму.
Я говорю, что меня радуют эти новости, как радуют хирургов раз­
битые головы. И подобно тому, как последние растравляют сна­
чала раны, чтобы взять дороже за спасение, так и я думаю по­
ступить с Калисто. Я усилю в нем уверенность в лекарстве, ибо,
как говорят, постоянная надежда поражает сердце, а когда он по­
теряет ее, я постараюсь возбудить ее в нем опять. Ты меня хоро­
шо понимаешь?
С е м п р о н и о . Замолчи, так как мы стоим у двери, и, как го­
ворят, стены имеют уши.
[Селестина уверенно обещает Калисто, что Мелибея будет принадлежать
ему, и с этого времени приобретает неограниченную власть над ним и всеми
его окружающими.]

ИЗ АКТА III

(Комната в доме Селестины)


С е м п р о н и о . Делай, как тебе угодно, это не первое дело, ко­
торым ты займешься.
С е л е с т и н а . Первое, сынок? Благодарение богу, ты видел
мало девушек в этом городе, которые открыли ларек для продажи и
которым бы я не доставила первого покупателя. Когда рождается
девушка, я ее вношу в мой список для того, чтобы посмотреть,
сколько из них ускользнет из моих сетей. Как ты думаешь, Семпро­
нио? Разве я живу воздухом? Разве я получила наследство? Раз-
«Селестина» 247

ве я имею другой дом или виноградник? Разве я имею другие до­


ходы, чем от того ремесла, благодаря которому я ем и пью? Откуда
я получаю платье и обувь? Я родилась в этом городе, в нем воспи­
талась, в нем честно добываю себе пропитание, как это знает весь
свет. Разве я не известна? Кто не знает моего имени и моего дома,
того ты можешь считать чужестранцем.
С е м п р о н и о . Думаешь ли ты, что ты сумеешь чего-либо до­
биться у Мелибеи? Есть ли у тебя какие-либо хорошие приметы?
С е л е с т и н а . Нет ни одного хирурга, который при первом по­
сещении мог бы судить о ране. То, что я вижу сейчас, я тебе ска­
жу. Мелибея красива, Калисто сумасброден и расточителен, и ему
ничего не будет стоить тратиться, а мне хлопотать; пусть льется
золотой дождь, и пусть длится процесс, сколько может. Все преодо­
левают деньги: разбивают скалы, переходят реки посуху; нет та­
кого высокого места, по которому не прошел бы осел, нагруженный
золотом. Его сумасбродство и его пыл достаточны для того, чтобы
погубить его и доставить прибыль нам. Это я думаю, это я уга­
дала, это я знаю от него и от нее; это есть то, чем мы должны вос­
пользоваться. Я иду к дому Плеберио, оставайся с богом; какой
бы смелой ни была Мелибея, она не первая, благодарение богу,
которую я заставлю перестать кудахтать. Все они щекотливы, но
после того, как согласятся раз надеть на спину седло, никогда не
желают отдыхать. Они остаются победительницами; они скорее
умрут, чем устанут; если они гуляют ночью, то желают, чтобы ни­
когда не рассветало; проклинают петухов за то, что те возвещают
день, и часы за то, что идут так быстро; ищут Плеяды и Поляр­
ную звезду и делаются звездочетами. А когда видят сияние зари,
то у них душа готова выйти из тела; ее свет омрачает их сердце.
Это путь, сынок, по которому я никогда не уставала ходить и ни­
когда не чувствовала себя утомленной: и хотя я теперь и стара,
видит бог мою добрую волю. Насколько же он более привлекателен
для тех, которые кипят без огня, покоряются после первого объя­
тия, умоляют того, кто их умолял, страдают из-за страдающего, де­
лаются рабынями тех, госпожами которых они были, перестают
приказывать и подчиняются, ломают стены, открывают окошки, из­
мышляют болезни, льют масло на скрипящие петли дверей, чтобы
те делали свое дело без шума. Я тебе не могу сказать, какое силь­
ное действие оказывает на них та сладость, которая остается у них
от первых поцелуев их возлюбленных. Они враги середины и всегда
кидаются в крайности.
С е м п р о н и о . Я не понимаю этого выражения, матушка.
С е л е с т и н а . Я говорю, что женщина или очень любит того,
кто ее желает, или же питает к нему сильную ненависть; таким
образом, если они перестают любить, то они не умеют удержать
свою ненависть в границах. Будучи в этом уверенной, я иду силь­
но утешенная к дому Мелибеи, как будто бы она была у меня в
248 Испанская и португальская литература

руках, так как я знаю, что, хотя сейчас я ее буду просить, напосле­
док она будет меня умолять, что, хотя вначале, она мне будет
угрожать, в конце концов она мне будет льстить. Я понесу туда
немного пряжи в моем кармане с другими мелочами, которые я
всегда ношу с собой, чтобы иметь повод войти в первый раз туда,
где меня не знают: то воротнички, обшивки, бахрома, головные
сетки, щипчики для выдергивания волос, черная краска для бро­
вей, ресниц и волос, свинцовые белила, румяна, иголки и булавки.
Они выбирают то, что им угодно, а я между тем начинаю гово­
рить и располагаюсь раскинуть свои приманки и делать им пред­
ложения о первом свидании.
С е м п р о н и о . Матушка, подумай хорошенько о том, что ты
делаешь; ибо когда ошибаются вначале, то не может быть хоро­
шего конца. Подумай о ее отце, который знатен и силен, о ее ма­
тери, которая бдительна и смела, а ты — само подозрение. Мели-
бея у них единственная дочь; если они потеряют ее, то потеряют
все. Я дрожу, когда подумаю о пословице: «За шерстью пойдешь,
общипанным придешь».
С е л е с т и н а . Общипанной, сынок?
С е м п р о н и о . Или утыканной перьями, матушка, что еще
хуже х.
С е л е с т и н а . К черту, будь проклят, я не нуждаюсь в тебе
как компаньоне. Ты хочешь обучать Селестину ее ремеслу? Когда
ты только родился, я уже ела хлеб с корочкой. Хорош ты был бы,
как начальник, смущаемый предзнаменованиями и опасениями.
С е м п р о н и о . Не удивляйся, матушка, моему страху. Это
общечеловеческое свойство, что когда желают чего-либо очень
сильно, то думают, что никогда не добьются его. Особенно в этом
случае, я боюсь твоей и моей неудачи. Я желаю прибыли; я бы
хотел, чтобы это дело кончилось хорошо не для того, чтобы мой
господин избавился от мук, а для того, чтобы я освободился от
нищеты. И таким образом, я с моим малым опытом предвижу го­
раздо больше препятствий, чем ты, будучи старой мастерицей.

Э л и с и я а . Крестная сила с нами, Семпронио. Что это за но­


вость, что ты приходил сюда сегодня два раза?
С е л е с т и н а . Молчи, дура, оставь его, мы с ним думаем о бо­
лее важных делах. Скажи мне, эта комната свободна? Ушла ли та
девушка, которая ждала священника?
Э л и с и я. После этого была другая, которая также ушла.
С е л е с т и н а . Но не без дела?
Э л и с и я. Сохрани господь. Хотя он и пришел поздно, «но
больше стоит тот, кому помогает бог, чем тот, кто рано встает».
А
Проститутка, любовница Семпронио.
«Селестина» 249

С е л е с т и н а . Пойди скорее на верхний чердак и принеси сюда


бутылку со змеиным жиром. Ты найдешь ее подвешенной к концу
веревки, которую я сняла с поля прошлой ночью, когда шел дождь
и было темно. Открой корзину с бельем, и с правой стороны ты
найдешь бумагу, написанную кровью летучей мыши под крылом
дракона, у которого мы вчера вырвали когти. Смотри, не разлей
майскую воду, которую мне дали для дела.
Э л и с и я. Матушка, их нет там, где ты говоришь; ты никогда
не помнишь, куда ты кладешь свои вещи.
С е л е с т и н а . Ради бога, не брани меня за мою старость; не об­
ращайся плохо со мной, Элисия. Не воображай о себе слишком
много, потому что здесь Семпронио, и не возгордись. Он предпочи­
тает иметь меня своей советчицей, чем тебя своей подругой, хотя ты
его сильно любишь. Поди в комнату для мазей, и ты там найдешь
все в шкуре черного кота, куда я тебя посылала положить глаза
волчицы. И принеси кровь козла и часть бороды, которую ты у
него отрезала.
Э л и с и я . Возьми, матушка, вот они. Я поднимусь наверх вмес­
те с Семпронио.

С е л е с т и н а . Я заклинаю тебя, мрачный Плутон, господин


адских глубин, император падшего двора, гордый начальник осуж­
денных ангелов, господин серных огней, которые выплевывают ки­
пящие горы Этны, управитель и наблюдатель мучений и мучите­
лей грешных душ, советник трех фурий — Тизифоны, Мегеры и
Алекто, властелин всех черных дел царств Стикса и Дите со всеми
их лагунами и адскими тенями и полного раздоров хаоса, сторож
летающих гарпий со всей остальной компанией страшных и ужас­
ных гидр. Я, Селестина, твоя наиболее известная клиентка, закли­
наю тебя могуществом и силою этих черных букв, кровью этой
ночной птицы, которою они написаны; важностью этих чисел и
знаков, которые содержатся в этой бумаге; острым ядом гадюк,
из которого этот жир и которым помазана эта пряжа; приходи без
промедления повиноваться моей воле; облекись этой пряжей и
пребывай в ней, не отходя ни на мгновение, пока Мелибея при
первом благоприятном случае не купит ее; пусть она до такой сте­
пени запутается в ней, что чем больше будет смотреть на нее, тем
больше ее сердце ослабнет и уступит моей просьбе; пронзи и по­
рази ее жестокой и сильной любовью к Калисто, пока, отбросивши
всякую честь, она не откроется мне и не наградит моих хлопот и
моего посредничества. Сделавши это, проси и требуй у меня все,
что тебе угодно. Если же ты не сделаешь этого тотчас же, то
считай меня своим смертельным врагом; я поражу светом твои
мрачные и темные логова; буду разоблачать жестоко твою непре­
рывную ложь; буду теснить суровыми словами твое ужасное имя; я
250 Испанская и португальская литература

тебя заклинаю еще раз и еще раз. Таким образом, уверенная в


моей власти, я ухожу туда со своей пряжей, убежденная, что я те­
бя ношу с собой.

ИЗ АКТА IX

(Комната в доме Селестины)


С е л е с т и н а . Садитесь, мои дети, здесь достаточно места для
всех, благодарение богу; пусть нам дадут столько в раю, когда мы
пойдем туда. Садитесь по порядку, каждый со своей подружкой.
Я, будучи одинокой, поставлю рядом с собой этот кувшин и кубок,
ибо я живу только тогда, когда беседую с ними. С тех пор, как я
стала старухой, я не знаю лучшего занятия за столом, как пить;
ибо «кто имеет дело с медом, всегда в нем замажется». В зимние
ночи никто не согревает лучше мою кровать; если я выпью два
таких кувшина пред тем как лечь в кровать, то не чувствую хо­
лода во всю ночь; это заменяет мне подкладку под все мои платья,
когда приходит рождество; это согревает мою кровь; это поддер­
живает во мне постоянно жизнь; это позволяет мне ходить всегда
бодрой; это освежает меня. Если этого будет много в моей комнате,
то меня никогда не будет пугать плохой год; ибо корочки хлеба,
отъеденного мышами, мне достаточно на три дня. Это изгоняет пе­
чаль из сердца лучше, чем золото и кораллы; это дает отвагу
юноше и старику силу, дает румянец бледному, мужество трусли­
вому, усердие ленивому; укрепляет мозги, изгоняет холод из же­
лудка, заглушает зловонное дыхание, дает крепость простужен­
ным, позволяет утомленным жнецам выносить тяжести полевых
работ, выгоняет дурные соки из тела в виде пота, излечивает на­
сморк и зубную боль, сохраняется в море, не портясь, в отличие
от воды. Много я бы тебе могла рассказать о его свойствах; их у
него больше, чем у вас всех волос на голове; я не знаю, кто не ра­
дуется при упоминании о нем. Только один недостаток есть в нем:
хорошее дорого стоит, а плохое вредит; таким образом, то, что ле­
чит печень, вредит кошельку. Однако я стараюсь достать лучшего
и предпочитаю пить мало. Одна дюжина глотков при каждой еде;
я никогда не преступлю меры, если только я не буду приглашена,
как сегодня.
П а р м е н о * . Матушка, все мудрецы говорили, что выпить три
стаканчика это хорошо и почтенно.
С е л е с т и н а . Это ошибка, сынок; тринадцать вместо трех 2 .
С е м п р о н и о . Тетушка сеньора, было бы лучше, если бы мы
обсудили наше дело за столом, так как потом не будет времени го-

а
Слуга Кал исто.
«Селестина» 251

ворить о любви этого нашего погибшего хозяина и об этой гра­


циозной и красивой Мелибее.
Э л и с и я. Уходи отсюда, грубый и несносный человек! Пода­
вись тем, что ты ешь; вот чем ты меня угощаешь! Клянусь душой,
я бы хотела изрыгнуть все, что я съела, когда я слышу, что ты на­
зываешь ее красивой. Смотрите! Какая красавица! Иисус! Иисус!
Что за досада и тоска видеть твое бесстыдство! Кто красив? Пусть
меня бог накажет, если она красива, она нисколько не красива,
разве только, что имеет глаза, которые гноятся. Пусть меня крест­
ная сила спасет от твоей глупости и твоего невежества. Какая
польза была бы спорить с тобой о ее красоте и миловидности!
Мелибея миловидна? В таком случае, реки молочные текут в ки­
сельных берегах; эта красота продается за монету с лотка. Право,
я знаю на той улице, где она живет, несколько девушек, которым
бог уделил больше от своей милости, чем Мелибее; если в ней есть
что-либо красивого, то это только хорошие украшения, которые она
носит. Надень их на бревно, и ты скажешь, что оно красиво. Кля­
нусь жизнью, я это говорю не для того, чтобы хвастаться; но я
думаю, что я также красива, как ваша Мелибея.
А р е у з а * . Но ты ее не видела в таком виде, как я, моя сестра.
Если бы ты ее видела натощак, то пусть бог меня накажет, если бы
ты могла в тот день что-либо скушать. Весь год она себя мажет
всякою гадостью, как только ей надо показаться в каком-либо ме­
сте, где ее можно видеть. Она мажет себе лицо желчью и медом,
накладывает себе на лицо гренки и сушеные фиги и другие вещи,
которых я не желаю назвать, потому что мы за столом. Богатства
позволяют этим красавицам гордиться, а не прелесть их тел;
пусть я буду так счастлива; будучи девушкой, она имеет такие
груди, как будто бы уже рожала три раза. Они кажутся двумя
большими тыквами. Я не видела ее живота, но, судя по всему
остальному, я думаю, что он такой же дряблый, как у пятидесяти­
летней старухи. Я не знаю, что в ней увидел Калисто, что он не
хочет любить других, которых мог бы иметь гораздо легче и с ко­
торыми он наслаждался бы гораздо больше; но испорченный вкус
считает часто горькое сладким.
С е м п р о н и о . Сестрица, я вижу, что всяк кулик свое болото
хвалит: противоположное этому говорят в городе.
А р е у з а . Нет ничего более далекого от истины, чем мнение
черни; и ты никогда не будешь жить хорошо, если будешь руко­
водствоваться мнением большинства, ибо истинное заключение со­
стоит в том, что все, что думает толпа, — суета, то, что она гово­
рит, — ложь, то, что она порицает, — добро, то, что она одобря­
ет, — зло. И поскольку таковы нравы и обычаи народа, то не суди
по тому, что он утверждает, о нежности и красоте Мелибеи.
а
Проститутка.
252 Испанская и португальская литература

С е м п р о н и о . Сеньора, чернь не прощает пороков своим гос­


подам; и, таким образом, я думаю, что если бы Мелибея имела
какие-либо недостатки, то они были бы открыты теми, которые
бывают с нею больше, чем мы. И если даже согласиться с тем, что
ты говоришь, то Калисто — рыцарь, а Мелибея — дворянская
дочь; люди же благородного происхождения ищут друга друга.
Так что нечего удивляться тому, что он любит ее больше, чем дру*
гих.
А р е у з а . «Низок тот, кто считает себя низким»; дела делают
благородными, потому что в конце концов мы все происходим от
Адама и Евы. Пусть каждый постарается быть хорошим для себя
и не стремится искать добродетели в знатности своих предков.
С е л е с т и н а . Дети, клянусь своей жизнью, пусть прекратятся
эти докучные споры; а ты, Элисия, вернись к столу и перестань
сердиться.
Э л и с и я . На того, кто причинил мне столько зла, так что у
меня каждый кусок застревает в горле. Могу ли я кушать с этим
злодеем, который имеет дерзость утверждать мне в лицо, что его
потаскуха Мелибея красивее, чем я.
С е м п р о н и о . Молчи, моя жизнь, ведь это ты начала эти
сравнения; всякие сравнения ненавистны3. Это твоя вина, а не
моя.
А р е у з ' а . Пойдем, сестрица, кушать; не доставляй сегодня
этого удовольствия — дуться на них — этим дерзким сумасбродам,
не то я встану из-за стола.
Э л и с и я . В угоду тебе я уступлю этому моему врагу и буду
кротка со всеми.
С е м п р о н и о . Э-е, хе-хе.
Э л и с и я . Чему ты смеешься? Пусть этот несносный и против­
ный рот будет изъеден злым раком.
С е л е с т и н а . Не отвечай ей, сынок; не то мы никогда не кон­
чим. Обсудим наше дело. Скажите мне: как поживает Калисто?
Каким вы его оставили? Как вы сумели оба ускользнуть от него?

Э л и с и я . Матушка, стучат в двери. Конец забавам.


С е л е с т и н а . Посмотри, дочка, кто это. Может быть, это кто-
нибудь такой, с кем станет еще веселее и забавнее.
Э л и с и я . Или меня обманывает слух, или это моя двоюродная
сестра, Лукресия *.
С е л е с т и н а . Отвори ей, и пусть она войдет, и в добрый час;
она также знает толк в том, о чем мы говорим; хотя уединенный
образ жизни, который ей приходится вести, мешает ей наслаждать­
ся своей молодостью.
а
Служанка Мелибси.
«Селестина» 253

А ре у за. Пусть я так радуюсь, как верно то, что те, которые
служат госпожам, никогда не наслаждаются жизнью и не знают
сладких наград любви. Никогда они не имеют дела с родственни­
цами или с равными себе, с которыми они бы могли говорить на
«ты», которым они могли бы сказать: что ты ела за ужином? бе­
ременна ли ты? сколько кур ты развела? пригласи меня на за­
куску в твою комнату; покажи мне твоего любезного; как давно он
тебя не видел? как твои дела с ним? кто твои соседи? и другие
подобные вещи. О, тетушка! Какое суровое имя «госпожа»; как
важно и надменно оно звучит для того, кому приходится постоянно
его произносить! Вот почему я живу сама по себе с тех пор, как я
себя знаю; меня никогда не называли иначе, как моим именем.
Особенно трудно с теперешними госпожами: теряешь с ними луч­
шую часть своего времени, и за десятилетнюю службу они платят
изношенной юбкой, которую они готовы выбросить. Они дурно
обращаются с прислугами, наносят им оскорбления, а те так пора­
бощены, что не смеют разговаривать в их присутствии. А когда
приходит время и они должны выполнить свое обязательство и
выдать их замуж, то они выдумывают всякие увертки, упрекают
их, что они лежали в кровати с сыном или слугой, что завели
шашни с мужем, или впустили чужих мужчин в дом, или украли
кубок, или потеряли кольцо. Дают им сотни ударов и выбрасывают
их за дверь с задранной над головой юбкой, говоря: «Уходи от­
сюда, воровка, распутница, не порти доброго имени моего дома».
Таким образом, они ждут вознаграждения, а получают оскорбле­
ния, думают выйти замуж, уходят с позором, надеются получить
свадебные платья и драгоценности, но уходят обнаженные и
оскорбленные. Вот каковы их награды, вот каковы их благодея­
ния и жалование, замуж выдать обещают, а последнее платье сни­
мают; самая большая честь, которую они им оказывают, это заста­
вить их шататься с их поручениями от дуэньи к дуэнье. Никогда
они не называют их собственным именем, а только: «Распутница,
сюда, распутница, туда. Куда ты идешь, паршивая? Что ты сде­
лала, негодница? Почему ты это съела, обжора? Как ты вымыла
сковороду, свинья? Почему ты не вычистила плаща, грязнуха?
Как ты это сказала, дура? Кто разбил тарелку, неловкая? Каким
образом пропало полотенце, воровка? Ты его отдала своему лю­
бовнику, дурная. Поди сюда, скверная женщина, куда делась ря­
бая курица; разыщи ее скорее, а не то вычту за пропажу из твоего
жалования». И между тем они дают тысячу ударов туфель, щип­
ков, ударов палкой и плетью. Никто не может их удовлетворить;
нет никого, кто бы мог их вынести. Их удовольствие— кричать,
их слава — браниться. Чем лучше что-либо делаешь, тем менее
они довольны. Вот почему, матушка, я предпочитаю жить в малень­
кой хижине свободной госпожой, чем в богатых дворцах порабо­
щенной и покоренной.
254 Испанская и португальская литература

С е л е с т и на. Ты в своем уме. Хорошо знаешь то, что де­


лаешь. Ведь и мудрецы говорят: «Лучше есть хлебные крошки с
миром, чем иметь полный дом припасов с раздорами». Но теперь
прекрати эти рассуждения, так как входит Лукресия.
Л у к р е с и я . Здравствуйте, тетушка и компания. Пусть бог
благословит такое многочисленное общество, столь почтенное.
С е л е с т и н а . Такое многочисленное, дочка? Ты его считаешь
многочисленным? Сразу видать, что ты меня не знала в мои сча­
стливые времена, двадцать лет тому назад. Ах, кто меня видел
тогда и кто меня видит теперь, не знаю, как у него не разорвется
сердце от боли. За этим самым столом, где сидят теперь твои по­
други, я видела, моя любезная, девять девушек твоих лет, самая
взрослая была не старше восемнадцати лет, и ни одна не была мо­
ложе четырнадцати. Таков свет, все проходит, кружится в хороводе,
одни жалобы полны, другие пусты. То закон фортуны, что ни одна
вещь не остается долго без изменения, в своем существовании; ее
строй — перемены. Я не могу говорить без слез, каким почетом я
пользовалась прежде, хотя по грехам моим и несчастиям, он посте­
пенно пошел на убыль; как склонились мои дни, так умалилась и
уменьшилась моя прибыль. Есть старая поговорка, что все, что
есть в мире, или увеличивается или уменьшается; все имеет свои
границы, все имеет свои степени. Моя добрая слава достигла вер­
шины, уделенной ей; необходимо, чтобы она склонилась и уменьши­
лась; я приближаюсь к своему концу. Я вижу, что мне остается
мало жить; так как я хорошо знаю, что поднялась для того, чтобы
спуститься, расцвела для того, чтобы завянуть, радовалась для
того, чтобы печалиться, родилась для того, чтобы жить, жила для
того, чтобы расти, росла для того, чтобы состариться, состарилась
для того, чтобы умереть. И так как я давно в этом уверена, то
выношу легче мои несчастия; но все же я не могу окончательно
избавиться от сожаления, так как образована из чувствующей
плоти.
Л у к р е с и я . У тебя было, матушка, много хлопот со столь-»
кими девушками, ведь трудно сторожить такое стадо.
С е л е с т и н а . Хлопот, моя любезная? Наоборот, то был от­
дых и наслаждение. Все меня слушались, все меня почитали, всеми
я была уважаема, ни одна не выходила из моей воли, все, что я
говорила, было хорошо, я заботилась о каждой. Они не были раз­
борчивы, кого бы я им не предложила: хромого, кривого, однору­
кого; кто мне давал больше денег, тот для них был хорош. Моя
была прибыль, а их — труды. А сколько народу старалось мне
услужить благодаря им? Дворяне, старики, юноши, священники
всех степеней, от епископа до пономаря. Когда я входила в цер­
ковь, в мою честь снимали шапки, как будто я была княгиней;
с кем я меньше всего имела дело, тот считал себя хуже всех. Когда
они видали меня за полмили, то бросали свои молитвенники; по
«Селестина» 255

одному, по два приходили туда, где я стояла, посмотреть, не нужно


ли мне чего, и справиться о своей милой. А во время обедни стоило
мне войти в церковь, как они смущались, делали не то, что нужно, и
говорили невпопад. Одни меня называли сеньорой, другие — тетуш­
кой, третьи — возлюбленной, четвертые — почтенной старушкой.
Там сговаривались, когда они придут ко мне в дом или когда мы их
посетим. Там мне предлагали деньги или другие подарки, целуя
край моего плаща; некоторые целовали меня в лицо, чтобы доста­
вить мне больше удовольствия. А теперь фортуна довела меня до
такого состояния, что мне говорят: «Носи на здоровье свои башма­
ки» 4.
С е м п р о н и о . Ты приводишь нас в ужас такими рассказами
о религиозных людях с благословенными тонзурами. Однако не все
они таковы.
С е л е с т и н а . Нет, сынок, избави бог, чтобы я говорила такую
вещь. Я знала многих набожных стариков, от которых я получала
мало прибыли и которые даже не хотели меня видеть; но я думаю,
что это было больше потому, что они завидовали другим, которые
разговаривали со мной. Так как там было много духовенства, то
были люди всякого рода: одни были более целомудренны, другие
же старались поддержать женщин моего звания; я думаю, что и
теперь дело так обстоит. Они посылали своих оруженосцев и слуг
сопровождать меня, и стоило мне войти в мой дом, как через мою
дверь входило множество цыплят и кур, гусей, утят, куропаток,
голубей; окорока, пшеничные торты, поросята. Каждый посылал
мне всю эту провизию в таком виде, в каком получал ее в качестве
десятины для бога; я тотчас же регистрировала все, чтобы съесть
вместе с их духовными сестрами. А сколько было вина? Не было
недостатка в лучшем вине, которое пили в городе. Оно приходило
из разных областей: из Морвиедро, из Луки, из Торо, из Мадри­
гала, из Сан-Мартина и из многих других мест. Их было столько,
что, хотя мой язык сохранил разницу их вкусов, я, однако, не пом­
ню всех мест; это много для такой старухи, как я, что стоит мне
понюхать какое-либо вино, и я могу сказать, откуда оно. А потом
были другие священники — без прихода; не успеет прихожанин
поцеловать епитрахиль, как кутия, предложенная священнику, в
то же мгновение переселялась в мой дом. Густыми толпами вхо­
дили, в мою дверь слуги, нагруженные провизией. Не знаю, как я
могу жить, потеряв такое положение.
А р е у з а . Ради бога, так как мы пришли наслаждаться, не
плачь, матушка, не утомляйся; бог все исправит.
С е л е с т и н а . Я не могу удержаться от слез, дочка, когда
вспоминаю это веселое время и эту жизнь, которую я вела, когда
все старались мне услужить; я первая пробовала от новых плодов
тогда, когда другие даже не знали, поспели ли они. Их можно было
найти в моем доме, когда их искали для какой-либо беременной.
256 Испанская и португальская литература

С е м п р о н и о . Матушка, память о минувшем добром времени


не приносит никакой пользы, а только печаль, если его нельзя
вернуть. Так и сейчас, ты вырвала у нас из рук удовольствие.
Встанем из-за стола, будем наслаждаться, а ты дай ответ этой де­
вушке, которая пришла сюда.
[Под предлогом продажи женских безделушек Селестина проникает в дом
отца Мелибеи. Искусными и лукавыми речами она постепенно пробуждает в
сердце девушки любовь к Калисто.]

ИЗ АКТА X

(В доме Плеберио)
М е л и б е я . Ты столько раз называла мне этого кавалера, что,
несмотря на обещание и на слово, которое я тебе дала, я не могу
выносить твоих речей. Чем я его должна вознаградить? Разве я
ему должна что-нибудь? Имею ли я какое-либо обязательство к
нему? Что он сделал для меня? Почему, когда я страдаю, я нуж­
даюсь в том, чтобы он был здесь? Я бы предпочла, чтобы ты мне
разрезала тело и вырвала сердце, чем слушать подобные речи.
С е л е с т и н а . Не разрывая твоих платьев, любовь устреми­
лась к тебе в сердце; мне не нужно разрезать твоего тела, чтобы
исцелить тебя.
М е л и б е я . Скажи, как называют эту мою печаль, которая го­
сподствует над лучшей частью моего тела?
С е л е с т и н а . Сладкая любовь.
М е л и б е я . Это мне объясняет, что оно такое, потому что я
радуюсь при одном только названии ее.
С е л е с т и н а . То скрытый огонь, нежная язва, вкусный яд,
сладкая горечь, приятная болезнь, радостная мука, сладкая и жесто­
кая рана, ласковая смерть.
М е л и б е я . Ох, я несчастная. Если верен твой рассказ, то
сомнительно мое спасение. Ибо при той противоположности, кото­
рая существует между этими названиями, то, что с одной стороны
было бы полезно, причинило бы тем большее страдание с другой
стороны.
С е л е с т и н а . Сеньора, не теряй надежды в спасении твоей
благородной юности; когда великий бог посылает рану, он же по­
сылает и исцеление. А главное, я знаю, что в мире родился цве­
ток, который освободит тебя от всего этого.
М е л и б е я . Как он называется?
С е л е с т и н а . Я не смею назвать его тебе.
М е л и б е я . Скажи, не бойся.
С е л е с т и н а . Калисто! Ради бога, сеньора Мелибея! Как мало
мужества! Что за слабость! О, я несчастная! Подыми голову. О, я
злополучная старуха. Вот чем кончились мои хлопоты. Если она
«Селестина» 257

умрет, то меня убьют: но если даже она останется жива, об этом


узнают, — она не сумеет скрыть своей болезни и моего лекарства.
Сеньора моя, Мелибея, мой ангел! Что ты чувствуешь? Что стало
с твоей нежной речью? Что стало с твоим живым румянцем? От­
крой твои ясные очи. Лукресия, Лукресия, поди скорее сюда! Ты
видишь, как твоя госпожа умирает на моих руках; принеси скорее
кувшин воды.
М е л и б е я . Тише, тише, я сделаю усилие над собой; не вы­
зывай скандала в доме.
С е л е с т и н а . О, я несчастная! Не падай в обморок, сеньора,
говори по-прежнему.
М е л и б е я . Мне много лучше; молчи, не утомляй меня.
С е л е с т и н а . Что ты хочешь, чтобы я сделала, моя драгоцен­
ная жемчужина? Что ты чувствуешь? Я думаю, что швы, нало­
женные мною на твою рану, лопнули.
М е л и б е я . Пропала моя честь, пропало мое смущение, исче­
зла моя великая стыдливость; и так как они были для меня есте­
ственны и привычны, то они не могли так быстро исчезнуть с
моего лица, не похитивши с собой на несколько мгновений его
цвета, не лишивши меня моей силы, языка и большей части рас­
судка. О, моя добрая учительница, моя верная доверенная, то, что
ты так хорошо знаешь, я напрасно старалась утаить от тебя. Про­
шло много и много дней с тех пор, как этот благородный кавалер
говорил мне о своей любви. Его речь вызвала во мне тогда такое
же раздражение, какую радость причинила потом, после того, как
ты назвала его. Твои иглы закрыли мою рану, я покорилась твоей
воле. Вместе с моим поясом ты завладела моей свободой; его зуб­
ная боль стала моим наибольшим мучением а ; его страдание стало
моим наибольшим страданием. Я хвалю и одобряю твое великое
терпение, твою разумную дерзость, твои благородные усилия, твои
заботливые и верные хлопоты, твою нежную речь, твое многозна-
ние, твое чрезмерное усердие, твою полезную навязчивость. Мно­
гим тебе обязан этот господин, а еще больше я, что мои упреки
никогда не могли ослабить твои усилия и настойчивость, в то время
как ты доверяла своему великому лукавству. Раньше ты, как вер­
ная раба, чем больше тебя оскорбляли, тем больше была прилежна;
чем больше была немилость, тем больше были усилия; чем хуже
ответ, тем лучше лицо; чем больше я была разгневана, тем ты была
смирнее. Отбросивши всякий страх, ты вырвала из моей груди то,
что я никогда не думала открыть ни тебе, ни другому.
С е л е с т и н а . Моя любимая госпожа, не удивляйся этому, так
как предвидение результата дает мне смелость выносить суровое

а
В одно из своих первых посещении Мелибеи Селестина выманила у нее
ее пояс, который ей якобы нужен для уврачевания зубной боли некоего достой­
ного юноши, влюбленного в Мелибею.

1 7 . :ьк >м.ч.ч
258 Испанская и португальская литература

и своевольное обращение таких замкнутых девушек, как ты. Прав*


да, раньше, чем я решилась, я как по пути, так и в твоем доме дол*
го колебалась, обратиться ли мне с моей просьбой к тебе. Видя
большое могущество твоего отца, я боялась; принимая во внимание
любезность Калисто, я осмелела; видя твою скромность, я опаса­
лась; принимая во внимание твое присутствие духа и милосердие,
я решилась. В одном случае говорил страх, в другом — уверенность.
И так как ты, сеньора, пожелала открыть большую милость, кото­
рую ты нам оказываешь, то объяви свою волю, открой свои тайны
моему сердцу, предоставь мне руководить этим делом. Я найду
средство, чтобы вскоре были исполнены твои желания и Калисто.
М е л и б е я . О, мой Калисто и мой господин! Моя сладкая и
приятная радость! Если твое сердце чувствует сейчас то же, что
и мое, то я удивляюсь, каким образом ты можешь жить в разлуке.
О, моя мать и повелительница! Сделай так, чтобы я его могла тот­
час видеть, если тебе дорога моя жизнь.
С е л е с т и н а . Видеть и говорить.
М е л и б е я . Говорить? Это невозможно.
С е л е с т и н а . Для людей, которые сильно чего-нибудь жела­
ют, нет ничего невозможного.
М е л и б е я . Скажи мне, как?
С е л е с т и н а . Я об этом думала, и я тебе скажу: между дверь­
ми твоего дома.
М е л и б е я . Когда?
С е л е с т и н а . Этой ночью.
М е л и б е я . Ты будешь для меня благословенной, если ты это
устроишь. Скажи, в котором часу.
С е л е с т и н а . В двенадцать.
М е л и б е я . Пойди, моя госпожа, моя верная подруга, и скажи
этому сеньору, пусть он придет потихоньку, и все устроится, со­
гласно его желанию, в тот час, который ты назначишь.
С е л е с т и н а . Прощай, сюда идет твоя мать.
[При посредстве Селестины Калисто ночью проникает в сад Мелибеи. Воз­
любленные соединяются. Сердца их преисполнены радости и любовью. Между
тем приближается трагическая развязка.]

ИЗ АКТА XII

(В доме Селестины)
С е м п р о н и о . Дай нам наши обе доли из того, что ты полу­
чила от Калисто на наш счет, если ты не желаешь, чтобы откры­
лось, кто ты такая. Обращайся к другим с этими льстивыми реча­
ми, старуха.
С е л е с т и н а . А кто я такая, Семпронио? Помешаешь ли ты
мне заниматься сводничеством? Удержи свой язык, не позорь моих
«Селестина» 259

седин; я такая старуха, какой меня бог сделал, не хуже других.


Я живу от своего ремесла, как и всякий другой от своего, вполне
порядочно. Кто меня не любит, того я не ищу, меня вызывают из
моего дома, меня просят в моем доме. Живу ли я хорошо или плохо,
бог читает в моем сердце; не думай, чтобы ты в своем гневе мог
дурно обращаться со мной, правосудие существует для всех; не­
смотря на то, что я женщина, меня выслушают не хуже вас, какими
бы вы ни были лощеными. Оставьте меня в моем доме с моим иму­
ществом; а ты, Пармено, не думай, чтобы я стала твоей пленницей
ввиду того, что ты узнал мои тайны, мою прошедшую жизнь, собы­
тия, которые произошли со мной и с твоей несчастной матерью. Она
также обращалась со мной дурно, когда богу было угодно.
П а р м е н о . Не раздражай меня этими воспоминаниями; не то
я тебя пошлю с этими новостями к ней, где ты сумеешь лучше жа­
ловаться.
С е л е с т и н а . Элисия, Элисия, вставай с кровати, дай мне
скорее мой плащ; клянусь богом и всеми святыми, я побегу за
полицией и буду кричать, как сумасшедшая. Что это такое? Что
значат эти угрозы в моем доме? Вы показываете свое мужество и
отвагу кроткой овечке, связанной курице? Шестидесятилетней
старухе! Прочь отсюда, испытайте свою ярость на мужчинах, как
и вы, которые опоясывают себя шпагой, а не на моей бессильной
прялке. То признак большой трусости — нападать на слабых и на
бессильных: навозные мухи кусают только тощих и слабых быков,
шавки яростнее всего лают на бедных странников. Если бы та,
которая спит на этой кровати, послушалась меня, то этот дом никог­
да не оставался бы ночью без мужчины и наш сон не был бы таким
беспокойным. Но чтобы угодить тебе, чтобы остаться верными
тебе, мы терпим это одиночество; а вы, имея перед собой женщин,
говорите и требуете с дерзостью; вы бы этого не делали, если бы
знали, что в доме имеется мужчина. Как говорят: «Суровый про­
тивник охлаждает гнев в бешенство».
С е м п р о н и о . О, скупая старуха, умирающая от жажды по
деньгам. Ты не довольна третьей частью того, что получила?
С е л е с т и н а . Какая третья часть? Идите с богом из моего
дома, ты и вот тот, не то я закричу, созову соседей; не выводите
меня из себя; берегитесь, чтобы не стали предметом пересудов те
вещи, которые делали Калисто и вы.
С е м п р о н и о . Ори или кричи; ты должна исполнить то, что
обещала, или я сегодня покончу с тобой.
Э л и с и я . Оставь, ради бога, свою шпагу. Держи его, Пар­
мено, держи, не то этот сумасшедший убьет ее.
С е л е с т и н а . Полицию, полицию, господа соседи, полицию:
эти разбойники убивают меня в моем доме.
С е м п р о н и о . Разбойники? что ты говоришь? Погоди, ста­
рая колдунья, я с тобой отправлю в ад письма.
17*
260 Испанская и португальская литература

С е л е с т и н а . Ах, он меня убил! Горе мне, горе мне! Священ­


ника!
П а р м е н о . Дай ей, дай ей, приканчивай, раз ты начал, не то
нас услышат; пусть умрет, пусть умрет; одним врагом будет
меньше.
С е л е с т и н а . Священника!
Э л и с и я. О кровожадные враги! Вы кончите плохо! На кого
вы наложили руку! Умерла моя мать, а вместе с нею и все мое
добро.
С е м п р о н и о . Беги, беги, Пармено, собирается много народу.
Берегись, берегись, альгвасил идет.
П а р м е н о . Увы мне, бедному грешнику; некуда убегать, вы­
ход занят!
С е м п р о н и о . Выскочим в окно, чтобы не умереть от руки
правосудия.
Па р м е н о. Выскакивай, я следую за тобой.
[Попытка к бегству убийц Селестины оканчивается неудачно. Они попадают
в руки правосудия и кончают свои дни на плахе. Вскоре погибает и Калисто.
В одну на ночей он, как обычно, проникает по лестнице в сад Мелибеи. Услы­
шав на улице шум драки, он решает поспешить на помощь своим слугам, од­
нако падает с лестницы и разбивается насмерть.]

ИЗ АКТА XX

(На башне)
П л е б е р и о . Дочь моя, Мелибея, что ты делаешь одна? Что
ты хочешь мне сказать? Хочешь ли ты, чтобы я поднялся наверх?
М е л и б е я . Отец мой, не стремись и не старайся прийти туда,
где я нахожусь, ибо ты смутишь настоящую речь, которую я желаю
тебе держать. Ты скоро будешь огорчен смертью твоей единствен­
ной дочери: наступил мой конец, наступил мой отдых и твое стра­
дание; наступило мое утешение и твоя мука; наступил час, когда я
соединюсь с своим спутником, и время твоего одиночества. Почтен­
ный отец, тебе не надо употреблять музыкальных инструментов*,
чтобы утишить мою боль, а остается только поле, чтобы похоро­
нить мое тело. Если ты меня выслушаешь без слез, то услышишь
отчаянную причину моей насильственной и радостной смерти: не
прерывай плачем моих речей; если же нет, ты будешь еще больше
печалиться оттого, что не узнал причины моей смерти, чем оттого,
что увидишь меня мертвой. Не расспрашивай меня ни о чем, не
отвечай мне ничего, не прибавляй ничего к тому, что я тебе желаю
сказать добровольно; ибо, когда сердце охвачено страстью, то уши
а
Перед тем как подняться на башню. Мелибея послала своего отца аа му­
зыкальными инструментами, уверяя его, что музыка облегчит ее страдания.
«Селестина» 261

закрыты для советов, и в такое время добрые слова, вместо того


чтобы укротить, лишь увеличивают ярость. Послушай, старый
отец, мои последние слова, и если ты их поймешь так, как я наде­
юсь, то не будешь меня обвинять за мое заблуждение. Ты, конечно,
видишь и слышишь грусть и печаль, охватившие весь город; ты,
конечно, слышал этот колокольный звон, этот жалобный крик лю­
дей, этот вой псов, этот грохот оружия; это я причина всего этого.
Это я одела в этот день большую часть городского рыцарства в
траурную одежду; я лишила многих слуг их господ; я лишила жал­
ких нищих их ежедневного хлеба; я была причиной того, что мерт­
вые получили своим товарищем наиболее совершенного и привлека­
тельного человека; я лишила живых образца изящества, галантных
вымыслов, нарядов и украшений, речи, манер, вежливости, добро­
детели; я была причиной того, что земля преждевременно услажда­
ется самым благородным телом и самой жизнерадостной юностью,
которая когда-либо была в нашем городе. И так как ты будешь по­
ражен рассказом о моих необычайных преступлениях, то я желаю
тебе разъяснить события. Много дней прошло, мой отец, с тех пор,
как стал страдать любовью ко мне рыцарь, который назывался Ка-
листо, которого ты хорошо знал, так же как и его родителей и знат­
ный род; его добродетели и мягкость были всем известны. Так ве­
лика была его любовная мука, и он имел так мало поводов говорить
со мной, что он открыл свою страсть пронырливой и хитрой стару­
хе, которую называли Селестиной; она, со своей стороны, пришедши
ко мне, вырвала тайну моей любви из моего сердца. Я открыла ей
то, что скрывала от моей любимой матери; она имела способы по­
лучить мое согласие; устроила так, чтобы исполнилось его и мое
желание. Если он меня сильно любил, то я ему платила взаимно­
стью; произошла печальная встреча, и я согласилась на сладкое и
несчастное исполнение его воли. Побежденная его любовью, я по­
зволила ему войти в мой дом; он преодолел посредством лестницы
стены твоего сада; преодолел мое сопротивление: я потеряла мою
девственность. Этим восхитительным заблуждением любви мы на­
слаждались около месяца; прошлой ночью он ко мне пришел по
обычаю; а при его возвращении произошло то, что устроила измен­
чивая фортуна согласно своему своенравному обычаю: стены были
высоки, ночь была темна, лестница слаба, слуги, которых он привел
с собой, не были искусны в этом роде службы; он торопился по­
смотреть, что за спор произошел с его слугами на улице; при своей
стремительности он не видел хорошо своих шагов, поставил ногу в
пустоту и упал, и при его печальном падении его мозги разбились
о камни и стены. Парки перерезали его нить; перерезали его жизнь
без исповеди; перерезали мою надежду, перерезали мою славу, пе­
ререзали мой союз. А теперь? После того, как он умер, сорвавшись
с высоты, какая жестокость была бы, мой отец, чтобы я жила в
муках. Его смерть призывает мою: призывает, чтобы она произо-
262 Испанская и португальская литература

шла немедленно, без отсрочки; показывает мне, что я должна сбро­


ситься с высоты для того, чтобы следовать ему во всем. Пусть не
говорят обо мне: «У мертвых и ушедших нет друзей»6. И таким
образом, я его удовлетворю в смерти, так как не имела времени
удовлетворить его при жизни. О, моя любовь и мой господин, Ка-
листо! Подожди меня, я иду; задержись, если ты меня ждешь; не
обвиняй меня в опоздании, что я отдаю этот последний отчет моему
старому отцу, так как я ему многим обязана. О, мой отец, сильно
любимый! Заклинаю тебя, если ты меня любил в этой прежней и
тягостной жизни, пусть будут соединены наши могилы; пусть нам
вместе окажут эту любезность. Я бы тебе сказала несколько утеши­
тельных слов перед моим приятным концом, взятых из этих старых
книг, которые ты мне давал читать для того, чтобы больше про­
светить мой разум, но моя ущербленная память забыла их из-за
великого смятения, хотя я и вижу, как твои плохо скрытые слезы
текут по твоему морщинистому лицу. Передай привет моей дорогой
и любимой матери; пусть она узнает от тебя подробно печальную
причину, почему я умираю. Я чувствую большое удовольствие от
того, что не вижу ее здесь! Прими, старый отец, удел твоей старос­
ти; ибо когда долго живут, то терпят большие страдания. Получи
приданое, полагающееся твоей древней старости; получи здесь твою
любимую дочь. Я чувствую большую печаль из-за меня, еще ббль-
шую из-за тебя, самую большую из-за моей старой матери. Пусть
будет бог с тобой и с нею; я ему вручаю свою душу; а ты позаботь­
ся о моем теле, которое я сбрасываю вниз.

[Мелибея бросается с башни. Роман заканчивается горестными сетования­


ми убитого горем отца над бездыханным телом дочери.]
П Е Р В Ы Е ОПЫТЫ
РЕНЕССАНСНОЙ Д Р А М Ы
В ИСПАНИИ И ПОРТУГАЛИИ
XVI в.

Х у а н д е л ь Э н с и н а (Juan del Encina, 1469—1529)— драматург и


поэт, основоположник испанской светской драмы. Окончил университет в Са-
ламанке, участвовал в осаде Гранады, был придворным поэтом герцога Альбы,
в 1498 г. отправился в Италию, в Риме был рукоположен в священники, со­
вершил путешествие в Иерусалим, был приором монастыря в Леоне. Наиболее
значительным разделом творчества Энсины являются его эклоги — коротенькие
пьесы в стихах, близкие к эклогам Вергилия, переводами которых Энсина за­
нимался в начале своей литературной деятельности. Ряд эклог имел религиоз­
ную тематику, остальные разрабатывали светские, преимущественно любовные,
сюжеты. Драматический элемент развит в них еще сравнительно слабо, при
всем том эклоги Энсины оказали решающее влияние на развитие испанской
драматургии эпохи Возрождения н были первыми испанскими пьесами, испол­
ненными публично. ^Эклога об оруженосце, который сделался пастухом»
(1494 г.), написана двойными редонднльями (redondilla — строфа из четырех-,
восьми- или шестисложных стихов, рифмующихся по схеме: abba) и заканчива­
ется, как и другие эклогн Энсины, деревенской песенкой (villancico).

ЭКЛОГА
ОБ ОРУЖЕНОСЦЕ. КОТОРЫЙ СДЕЛАЛСЯ ПАСТУХОМ
МЕЖДУ ПАСТУХОМ МИНГО, ПАСТУШКОЙ ПАСКУАЛОЙ
И ОРУЖЕНОСЦЕМ
Минго
Паскуала, бог тебе ограда.

Паскуала
А, Минго, здравствуй! Где жена?
Ты здесь, Мангилия, одна.
Так поступать, мой друг, не надо.
264 Испанская и португальская литература

Минго

Зачем я тут, моя отрада?


К тебе одной, скажу я вновь.
Влечет меня моя любовь,
Моя ты радость и отрада.

П а с к у а ла
Ты тут не по моей вине,
Не трать напрасно ты усилья,
Со мной дружна твоя Мангилья,
А ты, ты не угоден мне.

Минго
Любить так сладко по весне.
Ты протяни мне нежно руки
И исцели меня от муки.
О будь моей, моей вполне.

Паскуала
Ты страстью хвалишься своею.
Скажи, любил ты сколько дней
Мангилью? Т ы не верен ей.
Как верить мне в твою затею?

Минго
Тебя люблю душою всей.
Ты так волшебно хороша,
В тебе мой свет, моя душа.
Тебя не видя, я болею.
Ужель любовь — моя вина?
Тебя люблю я поневоле,
Ты не противься втой доле —
Покинута моя жена.
Сорвал я розу. Вот она!
Возьми ее ты без боязни,
Хоть нет в тебе, увы, приязни,
Она прекрасна, как весна.

Паскуала
Минует сладость этой розы.
Не трать ты, Минго, вешних дней.
Энсина 265

Ты жизнью насладись сильней.


Пускай тебя минуют грозы.

М инго
Не радость ты даришь мне — слезы,
Да много жгучих, горьких слез.
Дай локон мне твоих волос,
Как память о минувших грезах.

Паскуала
К чему все это приведет?
Напрасно стал ты на колени.
Смотри скорее: из-под сени
Оруженосец к нам идет.
Ты выступи скорей вперед, —
Пусть знает, что пасешь ты стадо.
Его приветствовать нам надо.
Какую новость он несет?

Оруженосец
Пастушка, здравствуй. Бог с тобою!

Паскуала
Господь с тобою, мой сеньор!

Оруженосец
Пусть счастьем твой сияет взор.

Паскуала
Храним да будешь ты судьбою.

Оруженосец
Обворожительна собою,
Пастушка, ты. Твоя краса
Затмит блеск солнца, небеса.

Паскуала
В красе я лишь равна с любою.
266 Испанская и португальская литература

Оруженосец
Пойдем, красавица, со мной.
Доверься мне, расстанься с хатой
И будешь знатной и богатой.
Любовь так радостна весной.

Паскуала
Как? Жить за городской стеной?
Нет. мой сеньор! Вы очень ловки!

Оруженосец
Поверь мне. Это не уловки.
Покинь со мною край родной.
Оставь ты пастуха и боле.
Пастушка, не общайся с ним.
Не может быть тобой любим,
Кто в низкой и ничтожной доле.

М инго
Не отдавай своей ты воли.
Он щеголь, он — придворный враль.
Обманет он; ему не жаль
Прельщенных дев. Не слушай доле!

Оруженосец
Мужлан невежливый! Нахал!
Уродливый, косматый с виду.

М и нго
Несешь сюда ты лишь обиду.
Ох, только б бог тебя убрал!

Оруженосец
Тебя прошу молчать. Что стал?
Ну, угоняй скорее стадо.

М инго
Мне уходить отсель не надо;
Хоть ты придворный, ум твой мал»
Энсина 267

Иль думаешь, что поселяне


Пред дерзостью склонятся в прах?
Внушить не могут сильный страх
Сюда забредшие дворяне.
Барчонок, может быть, в изъяне:
Найдутся руки и слова.
Не так убога голова,
Нет, не трусливы мы, крестьяне!

Оруженосец
Паскуала, милая подруга,
Что медлить нам? Уж солнце село.

Паскуала
Нет, подожди!

Оруженосец
Идем же смело!

Паскуала
Но мы должны понять друг друга.
Ох, Минго, ждет тебя супруга.

Оруженосец
О, милая, тебе молюсь,
Тебе я в верности клянусь.
Мы будем жить, любя друг друга,
Да, жизнь постыла без тебя,
Страдаю, если ты далеко.
Не покидай того жестоко,
Кто так терзается, любя.
Коль ты уйдешь, меня губя, —
Утешусь я одной могилой.

Минго
Люблю сильней я, всею силой,
И больше самого себя.
268 Испанская и португальская литература

Оруженосец

Но что ты дашь пастушке милой?


Твоя любовь ей не нужна.
Твоя ли верность так ценна?

М инго
Клянусь, сеньор, небесной силой, —
Я дам ей много, что открыла
Жизнь пастуха мне. Ей же ей,
Я дам ей множество вещей,
Что от других природа скрыла!

Оруженосец
А что ты подаришь, пастух,
Достойное красы небесной.
Под клятвой нам скажи ты крестной.

Минго
Я пеньем услажу ей слух,
Я буду бегать во весь дух,
Я позабавлю быстрой пляской,
Свирелью нежной, милой сказкой.
Носиться буду я, как пух.
Я дам ей перстни золотые;
Сошью я милой башмачки;
Я дам ей ленты, кошельки;
Я дам запястья ей витые,
И кольца подарю литые;
Я камни дам прозрачней слез,
Наряды краше вешних грез,
Исполню все ее мечты я.
Я дам ей праздничный наряд;
Я дам жемчужные монисты;
Я дам алмазы, что лучисты, —
Пусть тешит ими ясный взгляд.
Тарелки выточить я рад
Из бука горного и ложки,
Солонки, мисочки и плошки —
Все дам ей, не считая трат.
Плоды на деревах ветвистых
Висят и зреют по горам,
И яблоки найдешь ты там,
Энсина 269

И много персиков пушистых.


Растет по долам и лугам
Не мало вкусных трав душистых
Близ рек и ручейков сребристых,
Все принесу к ее ногам.
Ловить умея разных птиц,
Я дам в подарок горлиц нежных,
И голубей ей белоснежных,
И робких сизых голубиц.
Я дам ей маленьких синиц,
И бабочек я дам ей алых,
И всех цветов букашек малых,
И ярких пестрых гусениц.

Оруженосец

Нет, нет не говори ты доле,


Твои дары все не по ней.
Нет, я люблю ее сильней,
Я подарю гораздо боле.

Минго
Ее, сеньор, хоть скромной долей
Любил я раньше. Но она
Пускай решит, к кому нежна;
Пусть изберет своею волей.

Оруженосец
Ты, Минго, правильно решил.
О ней мы спорили довольно.
Пускай же избирает вольно
И нам откроет, кто ей мил.
Но как ее ты ни любил,
Не нарушай ты договора
И удались без разговора,
Коль рок мне счастье б подарил.

Минго

Паскуала, ты нас двух пленила.


Кого ты изберешь из двух?
Вот он — сеньор, а я — пастух.
Скажи, кого ты полюбила?
270 Испанская и португальская литература

Паскуала
Сеньор, тебя б я полюбила,
Тебя б я выбрала из двух,
Коль пас стада ты, как пастух.
Храни тебя господня сила!

Оруженосец
Паскуала, верь я очень рад
Ходить с тобою за стадами.
Пускай царит любовь меж нами.
Не оглянуся я назад.

Паскуала
Вот брачный дар любви в заклад —
То сумка с посохом, мой милый.

Ору женосец

О вешний день, о день счастливый,


Вот высшая из всех наград!
Друг Минго, мучиться не надо.
Утешься ты в своей беде,
Хоть горько, но ужель нигде,
Тебя не ждет еще услада.
Ты добрый малый и досада
Напрасна. Будем же дружны.
За мною, Минго, нет вины.
Пасти мы будем вместе стадо.

Минго
Закончен между нами спор.
Хоть больно от сердечной муки,
Но мы пожмем друг другу руки.
Желаю счастья вам, сеньор!
Но время стадо гнать во двор.
Иль вы останетесь на месте,
Иль мы стада погоним вместе,
Чтоб их пасти по склонам гор.
Висенте 271

ПЕСЕНКА

Песни громче заводи! Не зевай, и будет толк,


Ну, к чему же быть Бродит близко хищный волк.
печальным? Ты во все глаза гляди!
Не стремись к краям ты С нами будь, не уходи!
дальним. Охраняй свое ты стадо.
С нами будь, не уходи! Коль пасешь ты, никогда
Побледнели ночи тени. Не дремли, а то беда.
Вот на небе семь Плеяд. Пастуху дремать не надо.
Будь доволен ты и рад, Ждет тебя за труд награда.
Веселей! Не нужно лени! Ты овец своих блюди!
Песни громче заводи, С нами будь, не уходи!
С нами будь, не уходи! Как не верить нам примете:
Веселей шагай вперед Хороши тогда стада,
Позабудь печаль и скуку! Коль пастух влюблен. О, да,
Позабудь тоску и муку! Пусть царит любовь на свете!
И не ведай ты забот! Песни громче заводи!
Но овец своих блюди! С нами будь, не уходи!

Висенте
Ж и л ь В и с е н т е (Gil Vicente, ок. 1465—1540) — испано-португальский
драматург, прозванный «португальским Плавтом». Происходил иэ дворянской
семьи. Рано посвятил себя литературной деятельности. Свои пьесы писал преи­
мущественно для придворных спектаклей Мануэля Великого и Хуана III. Дра­
матургическое наследие Висенте многообразно. Им написаны на португальском
и испанском языках 42 пьесы в различных жанрах: эклоги, в которых он подра­
жал Энсине, ауто, фарсы, комедии, трагикомедии. Они отличаются более
искусной, чем у Энсины, разработкой интриги и характеров. Первый драмати­
ческий опыт Висенте относится к 1502 г. Наибольший интерес представляют
его 12 фарсов, в которых Висенте обнаруживает незаурядный комедийный
талант и мастерство реалистических характеристик. Его ауто подчас пронизаны
тонким лиризмом. Как и Энсина, Висенте оказал большое влияние на последу­
ющее развитие испанской драмы, до Лопе де Вега и Кальдерона включительно.

АУТО О СВЯТОМ М А Р Т И Н Е

Настоящее ауто о милосердии всеблаженного святого Мартина,


отдавшего половину своего плаща нищему, было представлено пе­
ред сеньорой королевой Доньей Леонор в церкви las caldas
(в Лиссабоне), при торжестве Корпус Кристи а . Ауто было пред­
ставлено в 1504 году от рожденья спасителя.
а
Corpus Christi — тело Христово.
272 Испанская и португальская литература

Нищий
Немного дольше поддержите, ноги.
О посох мой, не выпадай из рук!
Господь, дай отдохнуть от тяжких мук.
Смягчи, всевышний, приговор свой строгий,
С мученьями иду я вдоль дороги,
Шатаясь, чтоб дневной свой хлеб купить.
Смерть, разорви печальной жизни нить,
Тебя прошу я, жалкий и убогий.

Болезнью беспощадной я сражен.


О дайте мне, молю, на пропитанье.
Вы видите — в ужасном я страданьи,
Я изувечен, страшно изъязвлен.
Весь в ранах я. Услышьте горький стон.
На ноги вы взгляните и на руки.
Тяжел недуг и полон смертной муки.
Но жизнь пресечь все ж не желает он.

Червями я изъеден до кончины.


О, христиане, сжальтесь надо мной!
Без рук, без ног, расслабленный, больной.
Убитый неизбывностью кручины,
Я, грешный, жертвой стал лихой судьбины.
Ужели состраданья луч погас?
О дайте мне на хлеб, молю я вас,
Чтоб отпустил господь и ваши вины.

Я был когда-то весел, юн. Недуг


Меня сковал и обратил в калеку.
О дайте подаянье человеку,
Что строен был, что искривлен от мук,
Чей вид отвратен и родит испуг.
А были дни, когда его красою
Все любовались. Смерть рази косою!
Пусть смолкнет мой последний скорбный звук.

Ты, Иова терпенье, не могу я


Сносить, как он, так много тяжких бед!
Прости мне бог; уж силы больше нет
Так без надежды жизнь влачить тоскуя,
Да, в этот мир родился на беду я.
О майский цвет, живящая роса
И вешних дней волшебная краса,
Ужели облегченья не найду я!
Висентс 273

Оставь детей! К чему все жертвы эти?


Не трогай, смерть, красивых юных дев.
Пускай звучит свободно птиц напев.
Пусть радостно все дышит на рассвете.
Освободи меня от гнусной сети
Гниющей плоти. Тех же сохрани,
Чья жизнь нужна и чьи привольны дни.
К чему же, смерть, томиться мне на свете?

У пахарей прошу, у горожан


Я именем того, кто в муке крестной
Нас спас от ада милостью небесной,
Всех искупив ценою смертных ран.
Подайте мне. Богатые, вам дан
Удел счастливый. Не скупитесь. Средства
Отдайте для небесного наследства,
Названье заслужите христиан.

(Увидя всадника с тремя пажами — св. Мартина, он говорит ему.)


Постой, о всадник царственный. Свой взор
Склони ко мне. Мою ты видишь хилость,
И счастье бог пошлет тебе за милость;
Я болен, нищ. Смотри на мой позор.

Св. Мартин
Страдаешь, брат, ты страшно с давних пор.
Мой паж, скажи: ужель у нас нет злата.
Чтоб дать могли мы для питанья брата?

Один из пажей
Нет ничего, конечно, мой сеньор.

Нищий
О пожалей! Я скорбный, я несчастный.
Гнетет меня отчаянье и боль.

Св. Мартин
О бедный брат, спросить ты мне позволь,
Какой недуг тебя терзает властный?
18. :J;.K A AM
274 Испанская и португальская литература

Нищий

Пусть рок тебя минует столь ужасный,


Пусть пощадит жестокая беда,
Дай денег мне на хлеб, и я всегда
Запомню, мой сеньор, твой лик прекрасный.

Св. Мартин
Что дать? Утешу ль скорбь души больной?
Да, жизнь его страданьем так богата.
Я поделюсь плащом. Согрею брата.
Здесь ничего другого нет со мной.
Но ждет тебя, мой брат, удел иной:
З а то, что испытал в печальном мире.
Ты будешь встречен гимном в горнем клире»
И отдохнешь в стране своей родной.
(Св. Мартин, разрезая мечом свой плащ, поет гимн. Этим пред­
ставление закончилось, так как было очень поздно.)

Из фарса
« П О Г О Н Щ И К И МУЛОВ*
СЦЕНА ВТОРАЯ

Большая дорога
(На сцену входит с навьюченным мулом Перо Ваз:
под звон бубенцов он поет.)
Я в гору поднялся по темным тропам
И с юной горянкой встретился там.

Живей ворочайся, влюбленный мул.


Не забывай, что должен возместить
Семь тысяч девятьсот сентимов мне,
Которые, с налогом, ты мне стоил.
Проворней будь, — небось, у короля
Не числимся среди пенсионеров.
Тогда, по мне, ты мог бы и гулять.
Ну, ну, вперед! Не видишь разве ты,
Что вечер к нам пожаловать спешит.
Вот вредное животное! Подхвостник
Совсем повис, подпруги за пупком...
В корчме последней напился ты, что ли?
Висенте lib

(Поет)

Я в гору поднялся по темным тропам


И с юной горянкой встретился там.
Ты что же раскорячился? Иль в кегли
Играть задумал, черт тебя дери.
Вот, погоди, тебе по морде дам,
Да так, что ухнет под хвостом. По яслям
Соскучился? Вперед, не то велю
Не подстилать тебе соломы чистой,
Чтоб комары тебе впивались в бок.
(Поет)

Я с юной горянкой встретился там.


«Пойдем, — ей сказал я, — одною дорогой».
Тебе не терпится попасть в Авейро,
Где булочница милая живет,
И сбросить вьючное седло с себя?
Его мы кинем в мерзкую башку
Хозяину-мошеннику, который
Берет реал за кислое вино, —
Вслед за лепешками его и домом
И крышей новенькой. И вот когда
Под каменным дождем погаснет свет,
С волынкой вместе можешь ты к калитке
Подкрасться тихо. Эй, вперед, вперед!
Довольно, косолапый, спотыкаться, —
А то на з... твоей очки
Такие выведу, что станешь видеть,
Куда ступаешь. Сатана тебя
Пускай сквозь ад навьюченным прогонит.

(Поет)
«Пойдем, — ей сказал я, —одною дорогой,
Коль мил тебе я хотя бы немного».
(С другой стороны появляется Васко Аффонсо, также с мулом.
Они встречаются посреди сцены.)

Перо
Аффонсо Васко? Ты никак? Откуда?

Васко
Вверх по долине.
18*
276 Испанская и португальская литература

Перо
Где же бубенцы
И прочее? Все там внизу оставил?

Васко
В корчме паршивой обокрал меня
Проклятый вор.

Перо
Мы по пути сюда
Стакан винца там пропустить успели.

Васко
А вьюк, скажи, кому принадлежит?

Перо
Да рыцарю, — чтоб черт его навьючил.

Васко
Как погляжу, великолепный тюк.

Перо
Мула накрыл с макушки до хвоста.

Васко
А тот справляется, как видно, с грузом.

Перо
Эй, эй! Гляди, они уже пасутся,—
Пронюхали крапиву под песком.

Васко
Да дай же пощ,ипать им эту сушь, —
Пока за дрок еще не принялись.
Ты много ли получишь за провоз?

Перо
Свидетель бог, понятья не имею.
Висенте 277

Васко
Заране не условился? Смотри,
Чтоб он не расплатился тумаками.

Перо
Я полагал, что он, из благородства,
Меня как следует вознаградит.

Васко

Из благородства? Где ж оно? При нем?


Иль ждет его на месте назначенья?
Такая сделка курам на смех, право.
Бьюсь об заклад, что нынче же себя
Ты будешь проклинать за легковерье.

Перо
С рукой на бороде поклялся он,
Что все отдаст тотчас же до полушки.

Васко
На бороду он руку положил
Иль, может быть, на жалкие усы?

Перо
Лишь богу и алькальду из Саморы
Известно это. Но ведь рыцарь он.

Васко
Да что там рыцарь? Нынче, Перо Ваз,
Средь рыцарей ты можешь встретить всяких.
Ну, как твоя жена и кумовья?

Перо
Что ж, кумовья на месте, как всегда.

Васко
Ну, а жена твоя?
278 Испанская и португальская литература

Перо
Жена? Тю-тю.

Васко
Да неужель? Ты, верно, вне себя?
Перо
Нисколько.
(Бежит за мулом.)
Снова к пробковому дубу
Пробрался, черт! — Мне наплевать, ей-ей.
Васко
Признайся, что тебе не по себе,
Когда в корчмах смеются над тобой.

Перо
А мне-то что? Ты погляди, твой мул
На холмике задумал растянуться.

Васко
Ты огорчен, но хочешь это скрыть.

Перо
Ни капельки. Ты знаешь, — летом бабы
Ведь беспокойней блох. Ну, и кусают.
А что до пересуд людских, то им
Лишь грош цена. Сбежавшая жена —
Не честь сбежавшая. Остался я,
Небось, все тем же, чем доселе был.
Я — Перо Ваз, Аффонсо Ваза сын,
Жоан Диаза, каменщика, внук
И Бранки Анны из-под Абрантеса.
Нет, этим я нисколько не задет.
Одно мне грустно: что она, сбежав,
Была права. Ей приходилось спать
Всегда одной, — я ночевал с мулами
В степи. Ее на старость я берег.
Как теплое из шерсти одеяло,
Одно из тех, что делают в Медине.
Лопе де Руэла 279

Но эта муха улетела прочь


От дурака, ища сытнее кухни.

В а с ко
И что теперь?
Перо
В Корначе заночую.
А завтра, знать, в Куканье. Ну, прощай.
Мне нужно тут поблизости зайти
По делу, — заработаю, быть может.
(Поет)
Красотка ответила мне, смеясь:
«Какая же спутница я для вас?»
(Уходит.)

*
Если спишь, моя голубка,
То проснись и дверь открой!
Ведь пора уже в дорогу
Нам отправиться с тобой.
Не беда, коль ты разута, —
Можешь выйти босиком;
Все равно ведь через реку
Мы с тобой сейчас пойдем.
Чуть осталось до утра...
Нам чрез волны Алкевира
Переправиться пора.

Лопе де Руэда
Л о п е д е Р у э д а (Lope de Rueda, ок. 1510—1565)—испанский драма­
тург и актер, основоположник профессионального театра в Испании. Был золо­
тых дел мастером в Севилье, оставил свое ремесло ради театра. Возглавлял
труппу бродячих комедиантов. Писал эклоги, комедии и интермедии. В эклогах
он близок к Энсине, в комедиях — Плавту, итальянской ученой комедии и но­
велле. Венцом его творчества являются интермедии в прозе (pasos), оказавшие
большое влияние на Сервантеса, восторженно отзывавшегося о Лопе, как о
«человеке замечательном по актерским и авторским дарованиям и способно­
стям». Это небольшие забавные сценки бытового характера, в которых Лопе
с сочным народным юмором изображает различные комические происшествия
из жизни демократических кругов. Он искусно строит диалог, с отличным реа­
листическим чутьем обрисовывает фарсовые ситуации.
280 Испанская и португальская литература

«оливы»
ИНТЕРМЕДИЯ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Т о р у в и о, старик крестьянин
А г е д а д е Т о р у э г а н о , его жена
М е н с и г е л а , его дочь
А л о х а, сосед
Т о р у в и о . Господи, что за буря разразилась? Казалось, что
небо хочет разорваться, а тучи обрушиться на землю. А теперь я
бы спросил, что приготовила мне поесть сеньора моя жена? А, убей
ее гнев!.. Слышите вы? Малютка Менсигела! Так все спят в Само-
ре... Агеда де Торуэгано! Слышите вы?
М е н с и г е л а . Иисусе, отец! Вы хотите сломать нам дверь?
Т о р у в и о . Смотри, как она говорит, как она говорит! А где
ваша мать, сеньора?
М е н с и г е л а . Она у соседки, пошла помочь ей мотать нитки.
Т о р у в и о . К черту нитки, и ее, и вас! Подите и позовите ее.
А г е д а . Ну, ну, чучело, принес несчастную вязанку дров, кото­
рую никто даже не заметит.
Т о р у в и о . Так! это кажется сеньоре маленькой вязанкой?
Клянусь небом, что я и ваш крестник старались поднять ее и не
могли.
А г е д а . Ну, это очень жаль, мой супруг. А как вы промокли!
Т о р у в и о . Я точно выкупался в супе. Женщина, ради вашей
жизни, дайте мне чего-нибудь поесть.
А г е д а . Какого же черта я вам дам, когда у меня ничего нет.
М е н с и г е л а . Иисусе, отец! Как намокли эти дрова!
Т о р у в и о . Да, потом твоя мать скажет, что вязанка большая.
А г е д а . Беги, малютка, свари отцу пару яиц закусить и при­
готовь ему сейчас же постель. Я уверена, супруг, что вы и не
вспомнили о посадке того отвода оливы, что я просила вас посадить.
Т о р у в и о . Почему же я и запоздал, как не сажая его, как вы
меня просили?
А г е д а . Замолчите, супруг. А где вы посадили?
Т о р у в и о . Там, близ ранних смоковниц, где, если вы помни­
те, я вас впервые поцеловал.
М е н с и г е л а . Отец, можно идти есть, все уже приготовлено.
А г е д а . Супруг, знаете, что я сообразила? Что этот отвод оли­
вы, который вы сегодня посадили, через шесть или семь лет прине­
сет четыре или пять фанет а олив и, давая отростки сюда и отростки
а
Фанета — испанская мера — 12 селеминов — 55 !/г литов.
Лоле де Руэла 281

туда, через двадцать пять или тридцать лет превратится в настоя­


щую оливковую плантацию.
Т о р у в и о. Это правда, жена, нельзя отрицать, что это пре­
красно.
A r e да. Слушайте, супруг, знаете, что мне представилось?
Что я буду собирать оливы, вы — привозить их на осле, а Менсиге-
ла будет продавать их на площади. И послушай, малютка, я хочу,
чтобы ты у меня не продавала их меньше как по два кастильских
реала за селемин.
Т о р у в и о. Как, по два кастильских реала? Разве ты не знаешь,
что это преступление и инспектор мер и весов каждый день будет
нас штрафовать? Вполне достаточно брать по четырнадцать или
пятнадцать динеро за селемин.
A r e да. Замолчите, супруг! Вы — отпрыск одного из родов
Кордовы.
Т о р у в и о. Пускай я буду отпрыском одного из родов Кордо­
вы,— достаточно брать, как я сказал.
A r e д а . Однако не морочьте мне голову! Послушай, малютка,
я тебе не велю отдавать селемин дешевле чем по два кастильских
реала.
Т о р у в и о . Как по два кастильских реала? Поди сюда, малют­
ка: почем ты будешь продавать?
М е н с и г е л а . Почем вы захотите, отец.
Т о р у в и о . По четырнадцать или пятнадцать динеро.
М е н с и г е л а . Я так и сделаю, отец.
A r e да. Однако не морочьте мне голову! Послушай, малютка,
почем ты будешь продавать?
М е н с и г е л а . Как вы прикажете, мать.
А г е д а. По два кастильских реала.
Т о р у в и о . Как, по два кастильских реала? Я вам обещаю,
что вы получите две сотни плетей, если не сделаете так, как я при­
казываю. Почем будешь продавать?
М е н с и г е л а . Как вы скажете, отец.
Т о р у в и о . По четырнадцать или пятнадцать динеро.
М е н с и г е л а . Я так и сделаю, отец.
A r e да. Как, «я так и сделаю, отец»? Постой, постой... делай,
что я тебе велю.
Т о р у в и о . Оставь малютку.
М е н с и г е л а . Ай, мать, ай, отец, мне больно!
А л о х а . В чем дело, соседи? Почему вы так обижаете малютку?
A r e да. Ах, сеньор, этот человек хочет продавать за бесценок,
он хочет разорить наш дом. Оливы — в орех величиной.
Т о р у в и о . Клянусь костями моих предков, они не больше зер­
на пинии.
А г е д а. Вот такие.
Т о р у в и о . Совсем не такие.
282 Испанская и португальская литература

А л о х а . Позвольте, госпожа соседка, сделайте мне такое удо­


вольствие, пойдите туда внутрь, и я все разберу.
А г е д а. Разберите или пусть будет все разбито.
А л о х а . Господин сосед, что за оливы? Принесите их сюда, я их
куплю, хоть двадцать фане.
Т о р у в и о. Нет, сеньор, дело обстоит не так, как вам кажется.
Олив нет здесь в доме, они у нас в саду.
А л о х а . Так принесите их сюда, я их куплю у вас все по спра­
ведливой цене.
М е н с и г е л а . Моя мать хочет продавать их по два реала за
селемин...
А л о х а . Это дорого.
Т о р у в и о. Не кажется ли вам?
М е н с и г е л а . А мой отец — по пятнадцать динеро.
А л о х а . Если бы у меня был образчик их.
Т о р у в и о. Господи, сеньор! Вы не хотите меня понять. Сегод­
ня я посадил отводок оливы, и моя жена говорит, что через шесть
или семь лет он принесет четыре или пять фане олив и что она их
будет собирать, я привозить, а малютка продавать. И она всячески
настаивает, чтобы просить по два реала за каждый селемин; я не
хочу, она хочет, из-за этого у нас раздор.
А л о х а . О, какой любопытный раздор, я никогда не встречал
такого. Оливы еще не посажены, а малютка уже пострадала из-за
них!
М е н с и г е л а . Как вам кажется, сеньор?
Т о р у в и о. Не плачьте, дочка. Эта малютка, сеньор, — золото!
Однако идите, дочка, и приготовьте стол. Я вам обещаю безрукав­
ку от первых проданных олив.
А л о х а . Теперь идите, сосед, к себе и помиритесь со своей
женой.
Т о р у в и о. Прощайте, сеньор.
А л о х а . Какие, право, удивительные вещи видим мы на свете!
Оливы еще не посажены, а из-за них уже ссоры. Будет справедли­
во, чтобы я кончил свою миссию.
W y j S , ^ ,U,»4»>>r,VSB3

ИСПАНСКАЯ И ПОРТУГАЛЬСКАЯ
П О Э З И Я XVI в.

Хуан Боскан
Х у а н Б о с к а н (Juan Boscan, ок. 1495—1542) — выдающийся поэт.
Участвовал в итальянских походах, путешествовал, был воспитателем герцога
Альбы. Ранние поэтические произведения Боскана еще связаны с традициями
старинной кастильской поэзии. В дальнейшем он, наряду со своим другом Гар-
силасо де ла Вега, стремился приобщить Испанию к достижениям итальянской
гуманистической литературы. Им переложен на испанский язык трактат Б. Кас-
тильоне «Придворный» (1540 г.), а также начата реформа испанской поэзии по
итальянским образцам. Он писал сонеты, вводил в литературный обиход кан­
цоны, терцины, октавы, белый стих, обращался к античным сюжетам (поэма
«Геро и Леандр»). Поэтические творения Боскана опубликованы лишь после
смерти поэта (Барселона, 1543 г.).

СОНЕТ

Зачем любовь за все нам мстит сполна:


блаженство даст — но слезы лить научит,
удачу принесет — вконец измучит,
покой сулит — лишит надолго сна,

лишь в плен захватит — схлынет, как волна,


лишь сердцем завладеет — вмиг наскучит,
подарит счастье — все назад получит?
Неужто впрямь двулична так она?

О нет! Амур безвинен; вместе с нами


горюет он, когда придет беда,
и плачет, если нас терзают муки.

В своих несчастьях мы повинны сами;


любовь, напротив, служит нам всегда
подмогой — ив печали и в разлуке.
284 Испанская и португальская литература

СОНЕТ
Встревожен шкипер небом грозовым,
но стоит солнцу вспыхнуть на просторе,
он все тревоги забывает вскоре,
как будто почва твердая под ним.
И я плыву по волнам штормовым:
любовь моя бездонна, словно море;
но, лишь на краткий миг утихнет горе,
мне чудится, что я неуязвим.
Когда ж на судно вновь свой гнев обрушит
свирепый вихрь, вздымая гладь валами,
моряк дает обет не плавать впредь
и замолить грехи в господнем храме —
ведь лучше землепашцем быть на суше,
чем властелином в бездне умереть.

Гарсиласо де ла Бега
Г а р с и л а с о де ла Be га (Garcilaso de la Vega, 1503—1536) — вы­
дающийся испанский поэт. Родился в Толедо в дворянской семье. Был воином
и дипломатом, погиб в бою. Наряду с поэтом Босканом Гарсиласо является
виднейшим представителем «итальянской школы», утвердившей победу италь­
янских ренессансных форм и мотивов в испанской поэзии. Его перу принадле­
жит 38 сонетов, написанных в духе Петрарки, 3 эклоги, ряд поэм, элегий
и пр. Стихотворения его отличаются высоким мастерством, изысканностью и
изяществом. Особенного мастерства достигает композиция его семи- и одиннад-
цатисложных стихов (метр lira, заимствованный Гарсиласо у итальянского
поэта Бернардо Тассо). Сервантес очень высоко ценил Гарсиласо, во многом
ставил его себе образцом и считал его крупнейшим испанским поэтом своего
времени.

ЭКЛОГА I
Посвящается вице-королю неаполитанскому
(Два пастуха — Салисио и Неморосо — сидят в виду пасущихся
стад, они ведут беседу, поют песни, жалуются на горестную судьбу.
Салисио тоскует об измене прекрасной пастушки (см. приводимые
строки). Неморосо скорбит о смерти любимой женщины.)

САЛИСИО
Т ы тверже мрамора моим стенаньям
И жаркому огню, где я сгораю,
Т ы холоднее снега, Галатея!
Я жить страшусь, хотя уж умираю.
Гарсиласо де ла Веха 285

Я жизнь отныне отдал бы страданьям,


Жить без тебя иначе не умея;
И от стыда не смея
Перед людьми явиться,
Решил я схорониться
И от себя, от собственного взора.
Зачем покинуть хочешь ты так скоро
Ту душу, что была твое владенье,
И алчешь лишь простора?
О, лейтесь, лейтесь, слезы сожаленья!
Уж солнце шлет свои лучи златые
На горы и поляны, пробуждая
От дремы птиц, животных и людей:
Одни взмывают в воздух, улетая.
По горным кручам разбрелись другие
Или пасутся мирно средь полей;
Чуть станет посветлей,
Спешат уж третьи на работу.
Обычную явив заботу,
Как им и склонности и долг повелевают.
Мои лишь слезы все не иссякают,
Покроется ли мир ночною тенью,
Или лучи сверкают.
О, лейтесь, лейтесь, слезы сожаленья!
А ты, меня забывшая беспечно,
Ты и сочувствием того не одарила.
Кто здесь из-за тебя умрет в печали,
Ты ветру и любовь вручила,
Что мне должна принадлежать бы вечно
И мне лишь одному принадлежала!
О господи, нельзя ли
(Тебе с высот возможно
Знать, кто клянется ложно),
Чтоб столь жестокую с печальным другом
Само судило небо по заслугам?
Раз другу за любовь дарят одни мученья,
Врага дарят досугом.
О, лейтесь, лейтесь, слезы сожаленья!
Из-за тебя тенистых рощ молчанье,
Из-за тебя вершин уединенных
Безлюдье и покой меня пленили.
Из-за тебя я жаждал трав зеленых,
И сладкого весны благоуханья,
И алых роз, и белоснежных лилий.
286 Испанская и португальская литература

О, как отличны были


Те чувства, что до срока
Таила ты глубоко,
О, как я был несчастлив, заблуждаясь!
Недаром грай вороний, повторяясь,
Вещал одни обманы и мученья,
Зловеще раздаваясь.
О, лейтесь, лейтесь, слезы сожаленья!
О, сколько раз в лесу, объятый дремой
(Порой сродни бывавшею кошмару),
Терзался я и в снах моей судьбою!
Мне снилось, что гоню мою отару
На берег Тахо, издавна знакомый, —
Чтоб отдохнула в полдень — к водопою.
Иду своей тропою,
И вдруг, необъяснимо,
Поток, бегущий мимо,
Путь новый и нежданный избирает.
И, чувствуя, как зной меня сжигает»
Спешу вдоль незнакомого теченья
Воды, что убегает.
О, лейтесь, лейтесь, слезы сожаленья!
Чьи уши сладкими чаруешь ты речами?
Чью шею нежными руками обвиваешь?
Кем ты меня так скоро заменила?
И на кого ты Ласково взираешь
Теперь своими ясными очами?
И верность ложную кому ты подарила?
Из камня сердце б было,
Когда бы, плющ знакомый
Вдоль стен чужого дома
И милую лозу вкруг дерева чужого
Узрев, в слезах растаять в те мгновенья
Уж не было готово.
О, лейтесь, лейтесь, слезы сожаленья!
Каких еще потерь, какого краха,
Какого в чувствах нового разлада,
Скажи, отныне ожидать пристало?
И что теперь считать надежным надо,
Пред чем влюбленный не познает страха,
Раз положила ты всему начало?
Когда ты покидала
Меня с моей тоскою,
Явила ты собою
Гарсиласо де ла Веха 287

Дурной пример для всех под небесами,


Ведь даже за надежными замками
Боишься потерять любимое именье;
Струитесь же ручьями,
О, лейтесь, лейтесь, слезы сожаленья!

Парное молоко вкушаю летом,


И хладною зимой: моя отара
Дает мне сыр и масло в изобилье;
Ты моего не отвергала дара
И песнь мою встречала ты приветом,
Как будто пред тобою сам Вергилий.
Сдается, не явили
Мои черты уродства,
Не чужды благородства
Они и самому мне показались,
Когда в ручье прозрачном отражались;
Я с тем не поменял бы отраженья,
С кем счастьем поменялись.
О, лейтесь, лейтесь, слезы сожаленья!
Как понят был столь мало я тобою?
Чем заслужил подобную брезгливость?
Как ненавистен сделался столь скоро?
Не будь в твоей душе такая лживость,
Я был бы век ценим одной ценою,
И между нами не было б раздора.
Ты знаешь, без надзора
Порою летней стадо
Прохладе свежей радо
Гористой Куэнки, а зимой суровой
Эстремадуры ищет лес дубовый.
Но что все блага? Мне одни томленья
Даны судьбою новой.
О, лейтесь, лейтесь, слезы сожаленья!
Моим рыданьям камни сострадают,
Свою теряя твердость и ломаясь,
И древеса склоняются в печали,
И даже птицы, трелью заливаясь,
Меня услышав, голос свой меняют,
Как будто смерть мою предугадали.
И звери, что дремали,
Устав, в лесу прохладном,
Забыв о сне отрадном,
От моего печалуются стона.
288 Испанская и португальская литература

Одна лишь ты доныне непреклонна,


Твоя душа не знает угрызенья
От моего урона.
О, лейтесь, лейтесь, слезы сожаленья!
Но если помощи ты мне не оказала,
Не оставляй места, что так прекрасны,
И верь в мое смиренье: я покину
Места, где я покинут был, несчастный;
Я не хочу, чтоб ты их забывала,
Коли я верно угадал причину.
Ты помнишь ли долину
Со свежею травою,
С прозрачною струею,
Любезною тому, кто плачет одиноко?
Ты здесь найдешь, когда уйду далеко,
Похитившего клад, что мне всего дороже;
Не будет уж жестоко,
Похитив клад, отнять долину тоже.

СОНЕТ 10
О вы, сокровища мои, богами
Ниспосланные на одни страданья!
Вас берегут мои воспоминанья,
Но обречен на пагубу я вами.
И где ж мне было знать, когда часами
Я вами жил в плену очарованья.
Что в некий день последнего прощанья
Останусь я со скорбными мечтами?
Раз у меня вы отняли в мгновенье
Все то добро, что мне же даровали.
Похитьте заодно и огорченье;
Иль заподозрю вас — уж не спроста ли
Вы захотели видеть сокрушенье,
С которым буду умирать в печали!

СОНЕТ 11
Прекрасные наяды! Вы с отрадой
Проводите свой век среди хором,
Сверкающих на самом дне речном
Искристою, хрустальной колоннадой.
Монтемайор 289

То кружева плетете вы с усладой


Иль ткете шелк, склонившись над станком,
То шепчетесь о бытии земном
И о любви, овеяны прохладой.

На миг оставьте труд, мой слыша зов,


И русые головки наклоните
Ко мне, когда брожу вдоль берегов!

Но если слушать жалоб не хотите,


Здесь плачущий, скользну под влажный кров,
Где страждущего скорбь вы утолите!

Монтемайор
Х о р х е де М о н т е м а й о р (Jorge de Montemayor ок. 1520—1561)—
испанский писатель и поэт, прославившийся своим пасторальным романом «Диа­
на» (1558—1559 гг.), сыгравшим значительную роль в развитии европейской
пасторальной литературы X V I — XVII вв. Родился Монтемайор в Португа­
лии в еврейской семье, вел жизнь, полную приключений. В качестве поэта был
близок кастильской школе лириков-традиционалистов, в противовес поэтам
«итальянской школы», отстаивавшим традиционные формы испанской поэзии.
Глоса (glosa) — распространенная форма старой испанской поэзии: стихо­
творение, написанное на тему стихотворного отрывка, помещенного в эпигра­
фе (mote, motto), причем каждый стих mote вплетается в соответствующую
строфу глосы.

ГЛОСА

Чьих дело рук, Хуан-пастух,


Печальный взор и лик твой впалый?
А был веселым ты, бывало.

Не удивляюсь я, Хуан,
На взор твой грустный и смущенный,
Ведь каждый искренне влюбленный
От ран сердечных обуян
Тоской безгранной и бездонной.
Тому дивлюсь я, что твой дух
Облагородили мученья;
Сама Любовь, пожалуй, вслух
Готова высказать сомненья:
«Чьих дело рук, Хуан-пастух?»

19. :*ак лл:м


290 Испанская и португальская литература

Природа спутала немного


При лепке человечьих тел:
Тебе был рыцарский удел,
Уверен я, сужден от бога,
А слеплен ты для жалких дел.
Среди влюбленных очень мало
Таких, которые на нас
Глядят всегда из-под забрала,
Нам открывая только глаз
Печальный взор и лик свой
впалый.

Хоть всех влюбленных отличает


Насупленная мрачно бровь,
Ты так мрачнеешь вновь и
вновь,
Что, думаю, не замечает
Твоей любви сама любовь.
В себе лелея страсти жало,
Ты так в страданье погружен,
Что никому б на ум не вспало,—
С тобой случайно встреться он,
Что был веселым ты, бывало.

Кастпилъехо
К р и с т о в а л ь де К а с т и л ь е х о (Christdbal de Castillejo, 1490—
1550) — видный представитель старокастильской школы поэтов. Большую часть
жизни провел вне Испании, умер ь Вене, где он был императорским секрета­
рем. Культивируя традиционные формы староиспанской поэзии (глосы, villan-
cicos, canciones и др.). Кастильехо нападал на Боскана, Гарсиласо де ла Вега,
на «всех, отвергающих кастильскую стихотворную форму и подражающих
итальянской». Стихотворения его отличаются легкостью и живостью. Интерес­
ны его сатиры, например стихотворный диалог «Жизнь при дворе» («La vida
de corte»), а также бурлескно-юмористические стихотворения, в которых он
набрасывает живые картины современных нравов. Многие его стихотворения,
распространявшиеся в рукописях, за свой вольнодумный характер были за­
прещены инквизицией.

ПЕСНЯ

Очи милой!.. Вы ль, маня, Наслаждаетесь вы,— таю


Для себя приберегли В огорченьях и заботе.
Только радости земли, Ясного яснее дня:
А печали — для меня? Хочет так творец земли.
Глядя на меня, живете, Чтобы жить вы не могли,
Я ж от взгляда умираю. Не убив сперва меня!
Кастильехо 291

вильянсико
Сон очей не отягчает, Неожиданно задремлют
Не смежит их сон. И забудут все мученья.
Но тяжелые виденья
Разгоню ли их тоску, Их теснят со всех сторон.
В миг, когда их окружат Разгоняют сон.
Скорби в облике солдат,
Постоянно — начеку! Если ж очи и сомкну я,
Очи устремлю к стрелку, Где ты, сон мой беспробудный?
Даст им битву тотчас он Так зеницы безрассудны,
И разгонит сон. Что, безумный, их дразню я
Милым обликом, тоскуя.
Пусть, устав от огорченья, Сплю и вместе пробужден,
И уснут, их сны объемлют: Разгоняя сон.

ГЛОСА О КРАСАВИЦЕ,
НЕСЧАСТНОЙ В ЗАМУЖЕСТВЕ

О, красавица младая!
С кем сравнишься красотой?
Вижу: ты хандришь, вздыхая;
Вместе сетую с тобой.

Тяжки узы Гименея.


Ах, зачем тебя венчали?
Скрыты поводы к печали
В прелестях твоих, лилея!
Чем печалиться, страдая,
Лучше б ты была уродом.
Ты обречена невзгодам,
О, красавица младая!

Потому-то в час досуга


Страсти волю ты даешь
И наперсника зовешь
Ты в отсутствии супруга.
Ах, досадно мне порой,
Что Амур к тебе жесток.
Ты, ведь, роза, ты — цветок.
С кем сравнишься красотой?

19*
292 Испанская и португальская литература

Сладко у тебя в неволе.


Мне твоя любезна сеть
И готов я умереть,
Чтоб не мучилась ты боле.
На тебя лишь уповая,
Прихожу к тебе я кротко,
Но разгневана красотка.
Вижу, ты хандришь, вздыхая,

И клоню я долу взгляды,


И кляну судьбу свою,
Причитаю, слезы лью,
Все — из-за твоей досады.
Ты измучена хандрой,
Умираю я, влюбленный,
И, тобою сокрушенный,
Вместе сетую с тобой.

ЖИЗНЬ ПРИ ДВОРЕ


(ОТРЫВОК ИЗ ДИАЛОГА)

Лукреций
Вы, Пруденций, правы! Да! Бедствия войны и горе.
И намерений моих Быть при свите
Станет цель ясна, когда Королевской — вы поймите —
Разъясню в словах простых: Что на свете веселее,
Часто бродят Что приятней и милее?
И искусно так заводят А обильные доходы?
Во дворце интригу лица, Чтоб их славить — мало оды!
Что из малых сих выходят На мой взгляд,
В люди знатные и, мнится, Хоть и люди говорят:
Обретают Славы, пользы нет особой
Счастье, жиром обрастают; В грабежах, в огнях палат
Точно индюки, надуты; Приютились сладко оба
Их, надменных, почитают. На одном и том же ложе.
Хорошо они обуты. К славе сердцем склонный тоже,
Без сомненья, В дело воплощу затею.
Им неведомы волненья Выгоды любя и спесь,
Ни на суше, ни на море; Где, в каких краях сумею
Их минуют приключенья, Наслаждаться так, как здесь?
Луис де Леон 293

Пруденций

Мне приятен Только слово вспоминайте,


Ваш рассказ. Он мне понятен. Хоть творец вас направляет,
Все, однако, в божьей воле. Ах, не все — так вы и знайте
Ведь и солнце не без пятен. Золото, что там сверкает.
Без забот, живите в холе, Не всегда
Фаворит, Всем равно блестит звезда,
Как пословица гласит: И фортуна — переменна:
«У того счастливый жребий, Для счастливцев негорда,
Кто в дворце по горло сыт, Для несчастных же — надменна
В масле плавая и в хлебе». И скупая.
И дай бог, Щедрой дланью отсыпая
Чтобы случай вам помог Всем счастливцам горы злата,
Стать придворным, коль хотите. Ничего не понимая,
Под собой не чуя ног, Для других нетаровата
Поспешите жить при свите, И скудна;
Процветайте! Ой, и скаредна ж она!

Луис де Леон
Л у и с де Л е о н (Luis de Le6n, 1527—1591) — выдающийся испанский
поэт и ученый. Родился в семье юриста, рано окончил Саламанкский универси­
тет, профессором которого он вскоре стал. В ,1561 г. получил степень доктора
богословия. В 1572 г. предстал перед судом инквизиции по обвинению в ереси и
переводе «Песни песней» на испанский язык. В обвинительном акте указыва­
лось также на его еврейское происхождение. Брошенный в темницу, он провел
в заключении около 5 лет. Луису де Леон принадлежит ряд трактатов на бого­
словские темы, многочисленные переводы из античных писателей и Библии
(Вергилий, Гораций, Пиндар, книга Иова, псалмы и пр.). Как лирик он нахо­
дился под известным влиянием Горация, оды которого он частью перевел на
кастильский язык. С Горацием его роднит и стоический идеал уединенной со­
зерцательной жизни на лоне природы; этот идеал отражен в его знаменитой
оде «Блаженная жизнь» («Que descansada vida»). Широко культивируя форму
оды, он достигает в своих лучших стихотворениях подлинно классической за­
конченности и ясности художественного выражения. Его эстетическим идеалом
была величавая простота. Любимый размер поэта — старинные испанские quin-
tilas (строфы, состоящие из пяти семисложных стихов).

БЛАЖЕННАЯ ЖИЗНЬ

Блажен, кто от забот


И грохота мирского убегая,
По той тропе идет,
Где горстка небольшая
Шагает мудрецов, скорбей не зная.
294 Испанская и португальская литература

На зданья богачей
Он взор не устремляет удрученный,
Не спрашивает, чей
Дворец позолоченный.
Что яшмами украсил мавр ученый.

Не грезит он о том,
Чтобы везде его гремела слава,
Чтоб лживым языком
Толпы тысячеглавой
Хвалимым быть, хотя б и не по праву.

Нам в том велик ли прок,


Что указуют все на нас перстами,
Коль, не жалея ног,
За этой тенью сами
Должны бежать мы днями и ночами?

Река! Гора моя!


О сельский мой приют уединенный!
Как утлая ладья,
К тебе я, истомленный,
Бегу из волн пучины разъяренной.

Отрада вольных дней


И мирных сновидений мне милее
Нахмуренных бровей
Тех, кто меня знатнее
Иль ровня знати, деньгами владея.

Хочу, чтобы меня


Будило пташек сладостное пенье,
А не заботы дня —
Причина пробужденья
Всех тех, чья жизнь проходит в подчиненьи.

Хочу наедине
С самим собою жить, благословляя
Судьбу за то, что мне
Дано, как в кущах рая,
Дни проводить, земных страстей не зная.

Разбит моей рукой


Прелестный сад на этом горном склоне,
И каждою весной
Луис де Леон 295

Он, полон благовоний,


Несет плоды в своем цветущем лоне.

В мой сад с поднебных круч,


В ущелиях среди камней синея,
Бежит прозрачный ключ
То тише, то быстрее,
Как бы любуясь красотой своею.

И, весело сбежав,
Он меж деревьев бег свой замедляет,
Коврами свежих трав
Лужайки устилает
И пестрые цветы на них бросает.

Не ведая оков,
Душистый ветер странствует по саду,
И тихий шум дерев
Столь дивную усладу
Душе дарит, что ей богатств не надо.
Пускай свой множат клад
Те, что пускаются отважно в море;
Пусть без меня кричат
От ужаса и горя.
Когда бушует буря на просторе.
Мрак воцарился днем,
Болтаются изодранные снасти,
Свирепо воя, гром
Рвет небосвод на части,
И все богатства — в злобной моря пасти!
Мне по сердцу простой
И скромный стол; пусть тешатся другие
Посудой золотой,—
Все те, кого лихие
Угрозы не страшат морской стихии.
В то время как они,
Не зная жизни ясной и счастливой,
Свои проводят дни
В погоне за наживой,—
Я, растянувшись под тенистой ивой.

Мечтаю и пою,
Венок из лавра возложив зеленый
296 Испанская и португальская литература

На голову свою,
И внемля восхищенно
Смычку, ведомому рукой ученой.

ТЮРЬМА

Здесь ложь и зависть пять лет И в этом доме убогом,


Держат меня в заточеньи. Как в поле блаженства, он
Но есть отрада в смиреньи Равняется только с богом
Тому, кто покинул свет, И мыслит в покое строгом,
Уйдя от злого волненья. Н е прельщая, не прельщен.

Камоэнс
Л у и с К а м о э н с (Louis Camdes, 1524 ( ? ) — 1580) — великий португаль­
ский поэт. Родился в Лиссабоне или Коимбре в обедневшей дворянской семье.
Получил гуманистическое образование. В 1542—1546 гг. жил в Лиссабоне, вра­
щаясь в придворном обществе, сочиняя многочисленные стихотворения «на слу­
чай». Впав в немилость, подвергся высылке в провинцию Сантарем, позднее
поступил в армию, два года сражался в Марокко. Вернувшись в 1551 г. в Лис­
сабон, он во время религиозного праздника ранил одного царедворца, за что
был брошен в тюрьму. В 1553 г. он отправляется простым солдатом в
Индию (только на этом условии
его освобождают из заключения).
В Индии он в течение 16 лет ведет
жизнь, полную разнообразных
приключений, принимает участие
в военных экспедициях. В 1570 г.
возвращается на родину. Величай­
шее создание Камоэнса — поэма н
в октавах «Лузиады» («Os Lusi-
adas»), над которой он работал
на протяжении многих лет (изд.
в 1572 г.). Поэма воспевает герои­
ческую экспедицию Васко да Гамы
в Индию (1497—1498 гг.) и при­
надлежит к числу ярчайших созда­
ний европейской литературы эпохи
Возрождения. Камоэнсу принадле­
жат также многочисленные стихо­
творения, в том числе 356 сонетов,
в которых поэт достигает высокого
мастерства. В качестве лирика Ка­
моэнс отдает дань увлечению Пет­
раркой, охватившему европейскую
поэзию X V I в. («петраркнзм»).
В его стихах звучат мотивы «миро­
вой дисгармонии», характерные для
наступающей эпохи Барокко.
Камоэнс (с гравюры XVIII в.).
Камоэнс 297

Из «ЛУЗИАД*
ВСТУПЛЕНИЕ
Отвагу и героев знаменитых,
От Запада прошедших по морям
До берегов, дотоле не открытых,
Империю основывая там,
И славою военною покрытых,
Не мыслившейся ранее умам,
Заставив удивляться их победе
Оцепененных ужасом соседей;

И также память славных королей,


Завоевавших христианской вере
Всю Африку и Азию до дней,
Вознаградивших доблесть и потери;
И полководцев, в грохоте мечей
Бесстрашию учивших на примере,
Стихами вдохновенно воспою,
Коль окрылит искусство песнь мою.

Пусть не гордятся греки и трояне


Прошедшими по множеству дорог;
Молва об Александре и Траяне !
Не оживит воинственных тревог;
Я воспою ваш подвиг, луситане 2,
Кому противиться Нептун не мог!
Песнь о героях древних стала тише,
Звезда другая заблестела выше!

МАРШРУТ ПУТЕШЕСТВИЯ

Вдоль островов Канарских мы прошли 39


Где жители не ведают обиды,
И открываются уже вдали
Блаженные природой Геспериды 4 ;
Земля, в которой чудеса цвели
И несравненные для взора виды:
Там остановку сделали в пути
Припасы на дорогу запасти.

Мы к острову причалили, в котором


Сан-Яго ^оживает, имя дав,
Всегда сиявший пред испанским взором.
Когда в бою он поникал, устав.
298 Испанская и португальская литература

Но только ветр повеял над простором,


Нам медлить боле не позволил нрав,
И мы с землею сладкою расстались,
Чтобы вокруг лишь воды расстилались.

Часть Африки большую обогнут


Суда, сворачивавшие к востоку;
Провинция Жалофо, где живут
Лишь черные, неведомые оку;
Мандинга, чей великолепный труд
Не уступает золота потоку.
Где Гамбия струит громады вод
И до границ Атлантики течет.

ЖИЗНЬ МОРЯ
Рассказывать, как грозен океан,
Который нам постигнуть невозможно,
Когда, прибыв из отдаленных стран,
Гроза огни воспламенит тревожно.
Как ночью завывает ураган
И наполняет ужасом неложно,
Наверно бы, подробней не сумел,
Хотя б железный голос я имел.

Я видел то, что моряки простые,


Наученные опытом одним,
Считают истиной в часы ночные.
Судить предоставляя остальным;
А изучивший тайны мировые,
Умом и знанием руководим,
Отказывается признать такими
И называет грезами пустыми.

Огонь мне вспыхивал из темноты,


Считаемый священным моряками а ,
Когда ревела буря с высоты,
Не умолкая долгими часами.
Не меньшим страхом было для мечты
Ужаснейшее между чудесами,
Как облака, повиснув над водой,
Пьют волны моря длинною трубой б .

* Электрические световые явления, наблюдаемые на мачтах судов.


6
Смерч.
Камоэнс 299

Я видел ясно (и не допускаю,


Чтоб зренье обмануло), как вставал
Дымок, скользивший в небесах по краю,
И при порыве ветра вырастал:
Трубу спускал на воду, точно сваю,
Столь тонкую, что взор не отличал
Ее сперва от облака большого,
Но быстро вырасти была готова.

Подобной мачте делалась она


И, выросшая в длинную дорогу,
Желая волны осушить до дна,
В себя их втягивала понемногу.
Лохматым облаком окружена,
Потом раздулась, вызовя тревогу,
И становилась явно тяжелей
От выпитых чудовищных эыбей.

Как пьявка, замершая на животном,


Которое над мчащимся ручьем
Склонилось пить в движеньи беззаботном.
От крови впитанной растет потом,
Вбирая воду прикасаньем плотным,
Все увеличивала свой объем,
Подобная колонне непомерной,
И облако росло над ней безмерно.

Когда же стала сытою вполне,


Оставила волнуемую воду
И, расстилаясь вдоль по вышине,
Грозила тяжким ливнем мореходу.
Развеяв соль в воздушной глубине,
Вернула морю влажную природу.
Пускай же одаренные умом
Теперь подумают над естеством!

Когда бы знали мудрецы былые


Сверх тайн, представившихся в мире им,
Те чудеса стихийно грозовые.
Которыми на море был томим,
О грандиознейшем слова простые
Они бы заповедали другим:
Влиянье звезд раскрылось бы понятно
В своей загадочности необъятной.
300 Испанская и португальская литература

СТОЛКНОВЕНИЕ С НЕГРАМИ
Мы пересекли знаки Козерога
И находились ныне между ним
И ледяною южною дорогой,
Которою безвестный мир таим.
Вдруг видим мы объятого тревогой
Туземца с изумлением немым:
Матросы наши силой завладели
Им между зеленеющих ущелий.
Себя не чувствовал он никогда
Настолько для него необъяснимо:

•жт
тяжьяяэшшш&тжтшш
Открытие Америки (с итальянской гравюры 1493 г.).
Камоэнс 301

Взор то сюда вращая, то туда,


Смотреть старался не в упор, а мимо,
Мы начали показывать тогда,
Чтоб задержать глаза неодолимо,
То серебра, то золота куски,
То пряности бросали на пески.
Но черный озирался безразлично,
И лишь обыкновенное стекло,
Сияющее краскою различной,
Внимание туземца привлекло.
Мы поняли по мимике отличной,
Что виденное в память залегло,
И отпустили тотчас на свободу
Вернуться в горы к своему народу.
На утро обнаженные пришли
Его товарищи, прося подарки:
Явились через горы издали
Себе выпрашивать бубенчик яркий.
Настолько смирными себя вели,
Что пожелал Вельозо в утлой барке
Отправиться на эти берега,
Не опасаясь увидать врага.
Фернан Вельозо был уверен в силе
И никакой опасности не ждал.
Но, лишь холмы собою их укрыли,
С тревогою на берег я взирал,
Когда глаза внезапно уловили
Отважного, как по горе сбегал
И к морю направлялся торопливо,
Стремясь достигнуть поскорей залива.
Коэльо лодку высылать спешит,
Взволнованного видя необычно,
Но эфиоп, преследуя, бежит
И уж натягивает лук привычно,
Другие видны меж скалистых плит,
К сражению готовые отлично.
Я тороплюсь к Вельозо, чтоб помочь
Ему скорее ноги уволочь.
Уж дротики и камни полетели,
На нас обрушившиеся дождем,
И знаком, что не все легли без цели,
Я эту ногу двигаю с трудом.
302 Испанская и португальская литература

Но мы такой ответ им дать сумели.


Что не забудут никогда о том,
И не один, облившись кровью алой,
Бежал, насколько скорости хватало.

Когда Вельозо нами был спасен,


Отправились мы тотчас на армаду.
Увидя зло, которым заражен
Народ, казавшийся безвредным взгляду.
Узнать об Индии среди сторон,
Коварностью плативших за награду,
Конечно, ничего мы не могли
И вновь в дорогу по ветру пошли.

БУРЯ

Но между тем, как спор еще кипел,


Им кормщик, не спускавший с дали взора,
Дает свисток: едва он прозвенел.
Матросы мчатся спугнутою сворой,
И так как ветер явно посвежел,
Фок-марсы взять приказывает скоро.
«Живей, пока не дует с тех сторон,
Где стал от тучи черным небосклон!»

Матросы не покончили с работой,


Как темнотой оделись небеса.
Слова полны тревожною заботой:
«Живее опустите паруса!»
Но порыванья яростного Нота а ,
Покрывшие людские голоса,
На клочья парус разорвали с шумом,
Стенающе протяжным и угрюмым.

Под небом заволоченным звучит


Крик ужаса молящихся бесслезно,
А на корабль кренящийся летит
Огромный вал, переливаясь грозно.
«Сливайте же,— им командир кричит,—
Сливайте воду или будет поздно;
Другие пусть возьмутся за насос.
Чтоб погрузиться в воду не пришлось!»
ш
Нот (греч.) — южный ветер.
Камоэнс 303

Бросаются отважные солдаты


К насосу и откачивать взялись,
Но перелившейся волною сжаты
К другому борту вместе понеслись.
Три моряка, энергией объяты,
Руль поворачивая, напряглись:
Неистовостью ветра так их било,
Что слабою была людская сила.
Порывы ветра были так страшны,
Что погребли б средь яростного лона
Горой вздымающейся глубины
Огромнейшую башню Вавилона.
Пред вышиной поднявшейся волны
Корабль, на склон взлетающий со склона,
Мог показаться лодкой небольшой,
Едва держащеюся над водой.
На корабле большом Пабло да Гама
Наполовину мачта сорвалась,
Исторгнутая безысходной драмой,
Везде молитва к небесам неслась.
Не мене слышалось людского гама
Над кораблем Коэльо, в этот раз
Настроенного боле осторожно
И парус снизившего бестревожно.
То в затемнившуюся вышину
Взлетали волны гневного Нептуна,
То сокровеннейшую глубину
Распахивали девственной и юной.
Нот, Австр, Борей и Аквилон* ко дну
Все уносили яростью буруна:
Ночь черною и страшною была
И полюс мертвым заревом зажгла.

О ДОБЛЕСТИ

Дорогою опасно величавой


Ужасных и томительных трудов
Достигнут, озаряемые славой,
Бессмертной почести во мгле годов;
Ни в упоении молвой лукавой,
Хвалящей нас деяньями отцов,
а
Австр (лат.) — южный ветер, Борей (греч.) и Аквилон (лат.) — север­
ные ветры.
304 Испанская и португальская литература

Ни на постели, где мы засыпаем,


Окутаны московским горностаем;
Ни новою изысканной едой,
Ни вялой и расслабленною волей,
Которая пред вставшею бедой
Являет грудь, открытую для боли,
Ни духом, опьяненным новизной
Увеселений и роскошной доли,
Который не позволит никому
Пробиться героически сквозь тьму;
Но в отыскании рукой могучей
Наград, к которым конкистадор зван;
В неустрашимом бдении под тучей,
Быть может, затаившей ураган;
В терпении среди зимы трескучей
Меж негостеприимных южных стран,
Довольствуясь испорченною пищей
И позабыв надежное жилище;
И закалением лица в бою,
Чтобы оно не поддавалось бедам,
Когда ядро в неведомом краю
Внезапно разорвется над соседом;
Лишь воспитавши так мечту свою,
Летящую к действительным победам,
Заставить можно презирать почет,
Который роскошь праздно достает.

(Песнь I, октавы 1—3; песнь V, октавы 8—9, 16—23,


2 7 - 3 4 ; песнь VI, октавы 7 0 - 7 6 , 9 5 - 9 8 . )

СОНЕТЫ

Колокола сзывали в божий храм,


И люди шли, как реки льются в море,
Чтобы того прославить в общем хоре,
Кто указал пути к спасенью нам.
Но притаился бог незрячий там,
И я в груди стрелу почуял вскоре,
И он сломил мой разум в жарком споре,
Прекрасный лик явив моим глазам.
Язычник одолел меня во храме,
Но я в душе не чувствую укора,
Слепого супостата не кляну.
Я дал ему обвить меня цепями,
Я славил этим вас, моя сеньора,
И жаль, что прежде не был я в плену.

З а что?! Сижу прикованный к стене.


За днями дни в тюрьме идут, как тени,
Потоком смутным мыслей, чувств, видений,
Бесследным и бесплодным, как во сне.
Лишь прошлое стучится в дверь ко мне
Тоской невыносимых сожалений,
Да колесом, бессменным в общей смене,
Слышней скрипит Фортуна в тишине.
И, в хаосе бегущих дум затерян,
Мой скорбный дух не знает, не уверен,
То говорит со мною ночь и тьма,
Иль, предаваясь тягостному бреду,
С собой я сам веду в ночи беседу,
Здоров ли я или схожу с ума.


Вы, струи Тахо, ты, прозрачный ток,
Ты благодать несешь лугам и нивам,
И пастухам, и нимфам шаловливым,
Поишь траву, и зверя, и цветок.
Могу ли знать, какой мне выпал срок,
Когда вернусь, вернусь ли вновь счастливым
Внимать твоим журчащим переливам,
Не навсегда ль велит расстаться рок.
Судьба торопит в дальнюю дорогу,
И я покой меняю на тревогу,
И многого мне стоит мой отъезд.
Чтобы слезой мутить чужие воды,
Чтобы вздыхать среди чужой природы,
Бегу от милых, незабвенных мест.

20. ;ьк 4-ш


306 Испанская и португальская литература

• *

Будь проклят день, в который я рожден!


Пусть не вернется в мир, а коль вернется,
Пусть даже Время в страхе содрогнется,
Пусть на небе потушит солнце он.

Пусть ночи тьма завесит небосклон,


Чудовищ сонм из ада изрыгнется,
Пусть кровь дождем из туч гремящих льется
И сын отца убьет, поправ закон.
Пусть люди плачут и вопят, не зная,
Крепка ль еще под ними грудь земная,
Не рушится ли мир в бездонной мгле.
Не плачьте, люди, мир не заблудился,
Но в этот день несчастнейший родился
Из всех, кто был несчастен на земле.

Мучительно за годом год идет,


А дней уже осталось так немного.
Но чем их меньше, тем длинней дорога,
Тем больше в сердце горестных забот.
Мой дар слабеет, и который год
Не знает радость моего порога.
И только опыт, все измерив строго,
Порой обман грозящий узнает.

Гонюсь за счастьем — вот оно! попалось!


Увы! рванулось и опять умчалось.
Я падаю, встаю, пропал и след...

Бегу опять, зову — оно далеко.


Вперяю в даль отчаянное око...
Оно исчезло, и надежды нет.

Излюбленного вечера прохлада,


Зеленые тенистые каштаны,
Движение реки через поляны,
Где размышлений никаких не надо,
Эрсилья 307

Далеких волн прибой, чужие страны,


В закатном воздухе холмов ограда,
Последний топот согнанного стада,
Птиц в нежной битве радостные станы,
Все, наконец, чем это мирозданье
В разнообразии нас одарило,
Когда тебя не вижу, все — напрасно,

Все без тебя — докучно и постыло,


Я без тебя встречаю ежечасно
В великой радости одно страданье.

Эрсилья
А л о н с о де Э р с и л ь я и С у н ь и г а (Alonso de Ercilla у Zuniga,
1533—1594) — испанский эпический поэт. Родился в Мадриде. В 1554 г.
вступил в испанские войска, отправлявшиеся в Америку, участвовал в подав­
лении восстания туземцев в Чили. Здесь в условиях лагерной жизни он начал
писать свою поэму в октавах «Араукана» («La Araucana»), посвященную войне
испанцев с восставшими туземцами (племя арауканцев). В 1562 г. он вернулся
в Европу с 15 начальными песнями поэмы, в 1569 г. вышла первая часть поэ­
мы, в 1578 г.— вторая, к 1590 г. поэма была закончена (37 песен). Поставив
себе задачу воспеть славу испанского оружия, Эрсилья в то же время с нескры­
ваемым восхищением повествует об отваге и героизме туземцев. Вниматель­
ный наблюдатель, он описывает нравы и обычаи арауканцев, касается различ­
ных перипетий чилийской кампании. Наибольшую творческую силу Эрсилья
обнаруживает в речах действующих лиц. Ораторский талант явственно прева­
лирует у него над даром эпического повествования. Соревнуясь с Ариосто, он
подчас перегружает поэму сказочно-мифологическим материалом. При всех сво­
их недостатках поэма Эрсильи — крупнейший памятник испанской эпической
поэзии эпохи Возрождения.

Из «АРАУКАНЫ*

ВСТУПЛЕНИЕ

Не о любви, не о галантных нравах,


Не о прекрасных дамах я пою,
Не о пирах, турнирах и забавах,
Не о влюбленных ласках. Песнь свою
Я поведу о подвигах кровавых
Воителей испанских в том краю,
Где жил дотоль народ непокоренный,
Испанскою рукой порабощенный.

О племени сказанье передам,


Не признававшем королевской власти,
20*
308 Испанская и португальская литература

Известном всем по воинским делам,


Победно отразившем все напасти.
В стране той улыбнулось счастье нам:
Добились мы успеха в бранном счастье.
Лишь над врагом отважным принесет
Победа славу, торжество, почет.

РАЗДОРЫ МЕЖДУ АРАУКАНСКИМИ КАЦИКАМИ»


ПРИ ВЫБОРЕ ВЕРХОВНОГО ВОЖДЯ. РЕЧЬ СТАРОГО КАЦИКА
Ни честь, ни власть прельстить меня не в силе,
О кацики,— вы это знать должны.
Но все напасти ум мой не сломили,
И многое я сделал для страны.
Хоть я давно одной ногой в могиле,
Хоть слабость и недуг во мне видны,
Я дам совет, как сохранить свободу,
И этим пользу принесу народу.

Откуда в вас все честолюбье это?


К чему, друзья, ожесточенный спор?
Скажите, можем пред лицом мы света
Укрыть разгром, плененье и позор?
Останутся ль обиды без ответа?
Меж всеми вами царствует раздор.
Не лучше ль, бросив распри, укоризны,
Обрушить ярость на врагов отчизны?

Вожди Арауко, что случилось с вами?


Безумны вы, как будто яд вам дан.
Черед мечей настанет за словами,
Готовя гибель для родимых стран.
А час настал, вы знаете и сами,
Ударить на тиранов христиан.
Вы для своих готовите секиру,
Не для врагов, на удивленье миру.

Стремитесь все к одной великой цели:


Испанцев бейте, не щадите сил!
Они вас в рабство ввергли, не жалели.
Нет никого, кто б воли не любил.
Ярмо врага отбросьте! Неужели
Свободный край для вас уже не мил.
а
Кацики — вожди и правители Арауко. В руках 16 кациков была сосре­
доточена верховная власть в стране.
Эр силья 309

Теперь свои несите в жертву жизни,


Когда нужда приспела для отчизны!
Всегда я, Арауканцы, видел ясно,
Что ваша мощь и доблесть не мала.
Боюсь, что страстность, хоть она прекрасна,
Без удержу к беде б не привела.
Борьба меж вами всеми столь ужасна,
Что смерть зову, лишь бы не видеть зла.
От вашего пусть я умру кинжала,
Живым мне оставаться не пристало.
Старик я ныне дряхлый, изнуренный
Превратностью судьбы. В сраженье пасть
Желал бы я, клинком врага пронзенный
В победный день. О, да, благую часть
Тот получил, кто, в битве пораженный,
Пал юношей, не зная про напасть.
Вас наставлять мне позволяют годы.
Скажу, как добиваться вам свободы.
В ответе, в силе, в доблести вы сходны,
По своему рожденью вы равны,
По воле неба вы высокородны,
И каждому богатство, сан даны.
По доблести и по уму способны
Вы миром управлять, но вы должны
Понять, что ваша смелость, сила власти
Стране родной лишь принесла напасти.
Я верю, зная мощность вашу в брани,
Что все исправить будет вам дано,
Но высший вождь необходим нам ране,
Чтоб племена сплотились все в одно.
Таким вождем пусть будет тот, кто в длани
Тяжелое дубовое бревно
Продержит дольше. Вы равны судьбою,
Так в силе рук померьтесь меж собою.

СМЕРТЬ ОДНОГО ИЗ ВОЖДЕЙ


Лаутаро снял тяжелые доспехи,
Желая отдохнуть хоть ночь одну.
Случилось так, что мог он без помехи
Забыть свои заботы и войну.
Он, задремав, проснулся без утехи
310 Испанская и португальская литература

И уж опять не мог вернуться к сну.


Жена тревожно вопросила: «Милый,
Скажи, какой томим ты злою силой?»

«Родная, — отвечал ей Арауканец,


«Я только что увидел страшный сон.
Путь преградил мне дерзкий чужестранец.
Вступил со мной в единоборство он.
Сильней меня казался мне Испанец,
И был я им повергнут, поражен,
Ничтожною моя казалась сила,
Но боль меня и ярость пробудила».

Гуакольда отвечала: «Я заснула.


Но в ужасе проснулась я от сна.
Мне горе снилось. Неужель минула
Былая радость? Горестей волна
Нахлынула на нас? Хоть обмануло
Нас счастье, знай, я верная жена.
Я смертью сокращу свой путь унылый,
Но жить не буду без тебя, мой милый».

Он со слезами обнимая нежно


Прекрасный арауканки гибкий стан,
Сказал, к груди склонившись белоснежной:
«Уверен я, тобою будет дан
Пример любви, но не томись мятежно:
Быть может, сновиденье лишь обман.
Блаженства миг, нам посланный судьбою,
Не омрачай, когда я здесь с тобою.

Не потому, что страх меня тревожит,


Страдаю также я твоей тоской,
Но в нас любовь все опасенья множит,
И ею нарушается покой.
Коль любишь ты меня, пускай не гложет
Тебя печаль: сеньора, никакой
Враг не опасен мне. Напрасны слезы.
Верь, не боюсь я никакой угрозы.

Кто возвратил достоинство народу,


Когда сложил он малодушно меч,
И был готов отдать свою свободу
Не побежденный и без грозных сеч?
Эрсилья 311

Я воскресил в нем вольную природу;


Я бремя рабства снял с согбенных плеч,
И ныне у друзей призыв мой бранный
Звучит в ушах родимый и желанный».

Прильнув к его устам, в немом укоре


Руками крепко обняла она.
Моля его с отчаяньем во взоре:
«Я вся — твоя, любовью я полна.
О пожалей безвыходное горе!
Любовь твоя ужели не сильна?
Тебя я заклинаю этой силой.
Властитель мой, друг нежный мой и милый.

Я заклинаю горестью разлуки,


Терзаньями твоими в этот час,
И ужасом моей сердечной муки,
И верностью, соединившей нас,
Чтоб ты надел броню, взял меч свой в руки,
Пошел к своим, со мною разлучась,
Берег себя, укрывшись за стеною,
Не угрожаемый опасностью иною.

Когда судьба готовит мне лишь горе


И смерть твоя мне роком суждена,
В любви нуждаясь и в твоей опоре,
Я жизни не хочу. К чему она?
И для меня конец наступит вскоре.
Рыданьями душа моя полна.
О мой родной, теперь я б не страдала,
Коль счастием таким не обладала».

Пытаясь разогнать ее тревоги,


Спокойствие стараясь ей вернуть,
Лаутаро был то ласковый, то строгий,
Чтоб душу облегчить ей как-нибудь.
Не находя утехи хоть убогой.
Она страдала, но не знала путь,
Как боль смирить его душевной раны.
Вдруг грянула труба и барабаны.

Как над своим дрожащий вечно кладом


И все отдавший, чтоб богатым стать,
312 Испанская и португальская литература

Его ж утрату мнящий лютым адом,


Бросается скупец, услышав тать;
Как, не колеблясь пред горящим взглядом,
На крик ребенка прибегает мать
Спасать его от зверя, так он смело
Бежит во тьму, где схватка закипела.

Свистящая стрела его сразила.


Она впилася прямо в левый бок
И сердце безупречное пронзила.
Такое сердце! О несчастный рок!
Пропала доблесть, красота и сила!
Печально так герой погибнуть мог!
Смерть пусть ликует! Редко ей, державной,
Торжествовать над гибелью столь славной!

ПЛЕНЕНИЕ ВОЖДЯ. РЕЧЬ ЕГО ЖЕНЫ

«Ты ль витязь тот отваги непомерной,


Чьи подвиги повсюду так славны,
Великий вождь, оплот отчизны верный,
Надежная защита в час войны,
Герой, кто дал обет тот беспримерный,
Испанцев победив, из всей страны
Извергнуть вон, их овладеть державой,
Облечь Арауко почестью и славой?

Как заблуждалась я. О горе! горе!


Вот наш защитник, покоритель стран,
Вот он в цепях, в безвыходном позоре
Мой славный муж, наш вождь Кауполикан.
Он дал обет вернуть нам волю вскоре,
Но взят врагом без боя и без ран.
О горе мне! Он не достоин мести!
Он умереть бы мог, но пал без чести!

К чему тогда лилася кровь рекою


И подвиги великие к чему?
И все, что куплено ценой такою
В боях упорных — тщетно? Не пойму,
К чему ты этой скованной рукою
Разил врагов? Иль это все к тому
Лишь повело, что ты в презренной доле
Окованный, средь черни, в алой неволе?
Бальтасар де Алькасар 313

Скажи, ужель в тебе ослабла сила?


Зачем ты смерти не приблизил срок?
Над храбрыми не властвует могила:
Себя убив, бессмертным стать ты мог!
Смотри, вот сын! Его стыдом покрыла
Отцовская трусливость. Твой порок
Ему в позор... А я благой судьбою
Считала гибель разделить с тобою!
Вот наш малютка сын. Он наши доли
Связал в одно. Возьми его, возьми!
Иссякла грудь моя от острой боли.
Нет молока. Ты сам его корми,
Стал женщиною ты. По доброй воле
Ты сдался в плен тиранам. Так пойми,—
Не мать уж я. Пусть остается вместе
С отцом бесчестным сын, лишенный чести!»
(Песнь I, октавы 1—2; песнь II, октавы 28—35; песнь XIII, октавы 44—46,
48—53, 56; песнь XIV, октавы 13—14, 17; песнь XXXIII, октавы 77—81.)

Бальтасар де Алькасар
Б а л ь т а с а р де А л ь к а с а р (Baltasar de Alcazar, 1530—1606) —
поэт и государственный деятель. Входил в «Севильскую школу» поэтов. Пере­
водил оды Горация и эпиграммы Марциала. Его яркая поэма «Веселый ужин»
свидетельствует о том, что в испанской ренессанснои поэзии наряду с поэзией
«высокой» и даже чопорной существовала поэзия, не пренебрегавшая житей­
ской прозой, подобно тому как у Сервантеса наряду с новеллами «романти­
ческими» появлялись новеллы «плутовские», содержавшие зарисовки повседнев­
ной жизни, в том числе выразительные «застольные» натюрморты.

УЖИН

В Хаэне у нас проживает


Некто дон Лопе де Coca.
Мы коснулись такого вопроса,
Что смешней, Инее, не бывает.
У него португалец лакеем
Служил, да и вдруг исчез...
Но поужинаем, Инее,
Поболтать и после успеем.
Хочется есть до зарезу,
И хорошая ты хозяйка.
Уж в чашах вино, давай-ка,
Пора начинать трапезу.
314 Испанская и португальская литература

Молодого вина — избыток,


Его я благословлю:
Я набожен и люблю
Крестить благородный напиток.
Приступим-ка чин по чину:
Подай мне бурдюк, сестрица,
Мне красное это сгодится —
За каплю дашь по флорину.
Откуда его приносят?
Ах да... из таверны «Башня»:
По десятке за четверть. Не страшно,
Дешевле у нас не просят.
Богом клянусь, что редко
Приятней таверну найдешь;
А в общем, сладко живешь,
Когда таверна — соседка.
Старо оно или ново,
Не знаю даже примерно,
Но дивное, право слово,
Изобретенье — таверна.
Туда прихожу, алкая:
На выбор — разные вина;
Отмерят, нальют, опрокину,
Плачу — и пошел, напевая.
Можно хвалить бы вечно
Блаженство, Инее, такое,
В одном лишь вижу плохое —
Что слишком оно быстротечно.
Что нам теперь подадут?
Салат и закуски съели.
Госпожа колбаса? Неужели?
Приветствую ваш дебют!
В каком же соку и силе!
Как стянута! Как дородна!
Сдается, Инее, ей угодно,
Чтоб тотчас мы к ней приступили.
Входи, кровяная, ну-тка,
Дорожка узка, осторожно...
Воду в вино? Невозможно!
Инее, не обидь желудка!
Налей вина постарее,
Чтоб кушаньям вкусу придать;
Храни тебя бог, не сыскать
Мне ученицы мудрее.
Еще колбасы подай-ка,
Такую бросать не дело.
Бальтасар дс Алькасар 315

Во рту прямо все сгорело —


С лучком, с чесночком, негодяйка!
В ней есть и орешки — славно!
Чем только она не набита!
Проперчена тоже сердито.
Готовишь, сестрица, исправно.
Чувства во мне закипают
От такого блаженства. А ты?
Впрочем, твои черты
Удовольствие выражают.
Я рад, хоть шумит в голове,
Но... не думай, что я шучу:
Ты одну ведь зажгла свечу,
Почему ж их сделалось две?
Впрочем, там, где питье и еда,
Вопросов не задают:
Когда так здорово пьют.
Размножаются свечи всегда.
Попробуем тот кувшин:
Небесный в нем, знаю, ликер;
Лучшим он даст отпор
Из самых отборных вин.
Нежен-то как, прозрачен!
Приятно как горьковат!
Пряный какой аромат!
Ну до чего ж удачен!
Но на сцену выходит сыр
(Колбасу мы съели, бедняжку)
И, кажется, требует чашку,
Чтобы закончить пир.
Сыр овечий, как ты хорош!
Пою тебе гимн хвалебный;
А вкус у маслин — волшебный.
Что, сестрица, их не берешь?
Теперь, Инее, как обычно:
Бурдюк — и глоточков пять.
Ну, пора со стола убирать.
Мы поужинали отлично.
И поскольку с тобой на диво
Мы поели, вернуться сразу
Будет, Инее, справедливо
К прерванному рассказу.
Так слушай: тому лакею
Вздумалось вдруг простудиться...
Бьет одиннадцать, время ложиться;
Досказать и завтра успею.
316 Испанская и португальская литература

Эррера
Ф е р н а н д о де Э р р е р а (Fernando de Неггега, 1534—1597) — ис­
панский лирик, прозванный современниками «Божественным» (El Divino). По­
лучил отличное гуманистическое образование. Провел жизнь в Севилье. При­
мыкая к поэтической школе Боскана и Гарсиласо де ла Вега, Эррера явился
создателем «высокого стиля» в испанской поэзии, враждебного всему «вуль­
гарному» и «низменному». Опираясь на Пиндара и Горация, он разработал фор­
мы высокой политической оды, долженствовавшей откликаться на выдающиеся
политические события современности. Прославленным образцом этого жанра
является «Ода на битву при Лепанто», в которой Эррера в торжественном
приподнятом стиле, в терминах библии воспевает победу христианского оружия
над неверными. Эррера писал также элегии, канцоны, стансы, секстины, редон-
дильи. Значительный художественный интерес представляют его сонеты, в ко­
торых он нередко обращается к темам античной истории. В своей любовной
лирике он следует за Петраркой и его подражателями. Поэзия Эрреры оказа­
ла значительное влияние на творчество испанских поэтов конца XVI — нача­
ла XVII в. Лопе де Вега писал, что в своих поэтических произведениях всегда
ставил себе образцом Эрреру.

Н А ПОБЕДУ ПРИ Л Е П А Н Т О 1

Сеньора а мы поем за то, что он


Разбил Фракийца на морском просторе.
Ты, бог войны, его сразил десницей!
Как древле, с колесницей
В пучину ввергнут был кичливый фараон б .
Со всей громадой войск потоплен в море.
И все военачальники его
Как камень шли ко дну,— до одного.
Тем, на кого Сеньор свой гнев обрушит,
Пощады нет. Так смерч пустыню сушит.
Он слишком верил в свой могучий флот,
Что создан был тираном тем нескромным
Посредством пленников... Дрожа от муки,
Пускали в дело руки
И наши, зная: смерть их близким шлет
Любой, поверженный с усилием огромным
На землю знойную красавец стройный кедр,
В чью плоть вонзался их топор до жестких недр.
И наши под бичом, в великом напряженье,
Тот снаряжали флот в их воды для сраженья.
Тирана все боятся, все дрожат.
Гнев нечестивца ужас на народы
а
Гбспода.
0
Так Эррера называет султана; в дальнейшем он же — «тиран».
Эррера 317

Наводит. Дерзостный дошел до спора


С самим творцом! Сеньора
На бой он вызвал. По морю кружат
Его суда, спеша туда, в те воды,
Где две Гесперии а , две западных страны,
У горизонта, тихие, видны.
Они тебе, сеньор, верны. В любви да вере
Вооруженье их, оплот их против зверя.

И нечестивец дерзостный сказал:


«Должно быть, страны те моей не знают силы!
О подвигах отцов моих едва ли
Их жители слыхали...
Пусть с венграми народ их в бой вступал,—
Родос — не то что их далматские могилы б ,
Австрийцев,— говорят, германцев победить
Им удалось? — Ну что ж? Освободить
От них вассалов их моя десница может,—
А от нее спастись — их бог им не поможет.

Испуган будет Рим — и оробев,


Молитвословия смешает со слезами.
И римские мужи все будут перебиты
И не найдут защиты!
В раздорах Франция в ; Испания мой гнев
Познает, как войду туда с полками
Под полумесяцем, под знаменем моим;
И не помогут ей ни Франция, ни Рим;
Народы заняты своей судьбою каждый...
А если даже нет,— с любым сражусь я дважды!

Народы сильные! повиноваться мне


Заставлю вас я, под ярмо склониться!
И горькую испить придется чашу
Вам всем теперь и вашу
Былую славу позабыть вполне!
Мужчинам храбрым с жизнью распроститься,
А женщинам в тяжелый плен попасть.
Все, что под скиптром г их, мою познает власть:

• Гесперии — от греческого 2аяеда (вечер) — «закатные страны» — Испа­


ния 0и Италия.
Из-за Далмации была война между Венгрией и Италией. Родос же
осаждался
в
турками.
Во Франции длилась междоусобная война католиков с гугенотами (про­
тестантами).
г
Скипетр или скиптр (исп. cetro) — символ власти монарха.
318 Испанская и португальская литература

Не только Нил, Евфрат,— но даже Истр холодный,


Все, что под солнцем есть,— мне отобрать угодно!»

Нет, планов господа не изменить!


Державных прав сеньора не похитить
Властителям лукавым* и неверным,
Кто в хвастовстве безмерном
Грозится алтари сеньора осквернить!
Бог не допустит, чтоб зверей насытить,
Победу одержав, телами христиан
И жажду утолить их кровью мог тиран!
И с надругательством воскликнуть громко: «Где был
Их бог? Он спрятался? Он с ними не был?»

Во славу имени сеньора, чтоб народ


Твой был отмщен и чтоб утихли стоны
Умученных, чтоб отплатить за муки,
Подъяты наши руки
На оскорбителя, что казни ждет.
Готовы для войны, для славной обороны.
Отринули мы всякую боязнь.
О, трижды ждет его, четырежды ждет казнь!—
За то, что он дерзнул твое позорить имя.
Он будет умерщвлен!.. Кем? — Слугами твоими!

Вот поднял голову твой ненавистник вновь


И вот, неся нам смерть, большой совет сзывает;
И на совете том довольно планов злобных,
Друг другу столь подобных,
Развито было... «Эй! плывите! — Ваша кровь
(Тот крик — про нас) пусть в море вся стекает,
В нем образуя озеро. Пуста
От вас тогда, равно ж — от имени Христа
Земля останется; добычу ж мы как надо
Поделим; ваша смерть — для наших глаз услада!»

На тот совет летят арабские вожди,


Египет дивный шлет своих князей туда же;
А Греция своих,— что и для нас нежданно!
Все задирают чванно
Кадык; у всех войска без счета позади.
И речь про нас у них у всех одна и та же.
Все жаждут вторгнуться в пределы наши, все;
Мужчин — тех перебить, а дев, во всей красе,—
Прекрасных наших дев и мальчиков проворных
Лишить их чистоты, вот смысл речей аааорных!
Эррера 319

И ринувшись на нас, в залив они вошли.


Мы ж, высадке их войск помех не создавая,
Готовились, в волнениях и страхе,
Класть головы на плахи...
Да, было так, пока сын дружеской земли
На помощь не пришел, пока рука благая
Творца из Австрии вождя не привела,
И тот не поднял нас на славные дела...
Не потерпел сеньор победы Вавилона!
Он жизни восхотел для нового Сиона!

Как ждет намеченной добычи хищный лев,


Так ждали нечестивцы нас, кому ты
Защитой был, господь. А мы — мы ждали сами
С бесстрашными сердцами,
Ладони к небесам молитвенно воздев,
В круг веры и любви божественной замкнуты!
И в мышцы наши мощь ниспослана с небес —
Ты расточил на нас добро твоих чудес.
И в каждой из десниц сверкающая шпага
Решала каждый бой спасителю во благо.

Великие легли и сильные сдались,—


Так было, будто вдруг всех сил они лишились,
Твоя же пребывала мощь — живою...
Так вихорь над травою
Бессильно стелется... Все сразу подались,
Все тысячи твердынь внезапно сокрушились
И как лесной пожар среди горящих чащ
Распространяется, и страшен и блестящ,—
Так ты преследовал пожаром гнева скорым
Врага, покрывшего лицо свое позором.

Дракона грозного ты победил! ему


Подрезал пару крыл, что в трепете взмывали,
И лапу перешиб с концом когтистым.
А он, с протяжным свистом,
С глубоким стоном он в пещеру пал,— во тьму,
Где ядовитые с ним змеи пребывали,
И там от ужаса совсем похолодел...
Так льва он твоего боялся славных дел!
Испанский этот лев своим могучим рыком
Оставил чудище в смятении великом.

Победоносный вождь коварных сарацин


Был поражен. Удар сеньора верен!
320 Испанская и португальская литература

И радость наша, что минули беды,


Что день пришел победы
Твоей — о, наших войск державный властелин,
Над дерзостью того, кто был высокомерен;
Над кедрами, что взор дивили красотой;
Над башнями всех мачт, над всей их высотой;
Над стенами; над Тирскими судами,
Что строить нам во вред мы помогали сами.
Египет колдовской, развратный Вавилон
Пальбы и римских копий убоятся,
И полог копотный, которым свет завешен,
Спадет. И безутешен
Твой, боже, будет враг. И скорбной песнью он
Оплачет замыслы и гибель святотатца.
Но ты-то, Греция? Все упованья ты
С Египтом делишь, все его мечты!
Злосчастная, ты бога отвергаешь,
Ты назначением святым пренебрегаешь!
Почто, презренная ты дочерей своих
Способна обряжать для пакостного брака
С неверными, что топчут беспощадно
Твои плоды? И жадно
Взирая на разврат, идти путями их,
Как за хозяином идет его собака,
Все норовишь? Господь во гневе справедлив.
Тебя он обречет на смерть, позор отмстив.
Пощады нет. Вам ждать спасенья не придется,
И шпаги мстителя затылок ваш дождется!
А ты, краса морей, а ты, надменный Тир а ,
Который был так горд своим огромным флотом,
Всю землю в ужасе в былые дни держал ты,
И если угрожал ты
Войной,— то потрясал угрозою весь мир...
Чем кончил ты, гордец? Каким кровавым потом?
Чья сокрушила мощь главу твою, палач?
Бог превратил твое высокоумье в плач,
И, покарав тебя в таких смертях обильных,
Великих он твоих искоренил и сильных!
Восплачьте же вы там, ко дну на корабле
Идущие! Конец вам всем, высокомерным!
а
Тир — здесь и выше: Константинополь. Воспоминание о финикийских
городах Тире и Сидоне, разрушенных древними римлянами.
Эррера 321

Кто, Азия, подарит хоть одною


Слезой,— тебя, с луною
Твоей погрязшую в пороках и во эле?
Кто сострадание питает к вам, неверным?
Кто за тебя молиться будет, кто?..
Наказывает бог коварную за то,
Что ты ему обид немало наносила.
Так месть себе самой содержит злая сила!

И те, кто слышал вопль предсмертный твой,


И видел, как освободилось море
От сосен, что неслись по бурным волнам, —
Те, с облегченьем полным,
Так скажут про конец, про твой последний бой:
«Кто страшных устрашил? — в беду поверг и горе?
Господь, который встал за принца потому,
Что тот христианин, что верен тот ему,
Что имени его распространяя славу,
Бьет супротивников Испании по праву!»

Благословенно, бог, величие твое.


Вы, милости его, гремите в род из рода! —
За то, что грешных нас ты, покарав, прославил
И от врага избавил
Надменного,— и тот сложил свое копье
У ног — тобой для слав избранного — народа!
О, утешитель наш, наш бог. По всем краям
В честь господа да к небу фимиам
Восходит — души же упрямцев осужденных,—
В геенне огненной. Я вижу их сожженных!

РЕДОНДИЛЬЯ

Фаэтон в безумстве яром


Захотел себя прославить,
И обрек он мир пожарам,
Не сумев квадригой а править.

Был он сброшен в наказанье


В реку и уснул в пучине
Эридана, чье названье
В памяти живет поныне.

а
Квадрига — у римлян двухколесная колесница, вапряженная четырьмя
лошадьми.

2 1 . :J.IK /и.ч.4
322 Испанская и португальская литература

Я, влюбленный в блеск лучистый


Моего светила, здесь я,
На моей вершине чистой,
Не теряю равновесья.

Если ж хочешь, чтобы с неба


Пал я замертво на землю,
Упаду, питомец Феба:
Я во всем Амуру внемлю.

МАРК БРУТ

СОНЕТ

Почиешь ты! Твой вечный сон спокоен,


О, слава Рима! Волю дланью правой
Вотще ты мнил согнуть в борьбе кровавой»
Затем что мир свободы недостоин.

И ты погиб, о безупречный воин,


Но доказал ты доблестью и славой:
Брут не мирился с Римскою державой
И Брута старого он был достоин.

О если бы ты, честолюбью чуждый,


Не обнажил свой меч окровавленный,
Достиг бы высших почестей твой гений.

Нет в Риме равного тебе... Что нужды!


Хоть и презреньем рока облеченный,
Ты действовал из чистых побуждений.

К СЕВИЛЬЕ

СОНЕТ
Счастливая царица Океана,
Испании величие и сила!
Ты гением высоким покорила
Сердца, сияя в мареве тумана.

И как тебя не славить неустанно,


Европы луч? И разве долы Нила
Эррсра 323

И землю всю природа наградила


Так, как тебя, земли фатаморгана?
С тревогою взирает соглядатай
На мощь твою, о город изобилья!
Он слышит и молве не доверяет.
Ты копишь, град, щедротами богатый,
То, что соседний город-мот теряет,
О ты, страны жемчужина, Севилья!

СОНЕТ 132
Горю, от пламени не тает лед,
И льдом я погасить не в силах пламень.
Льду мертвому живой враждебен пламень.
Весь — пламень я живой и мертвый лед.
На полюсе не столь ужасен лед;
Не столь в небесной сфере жарок пламень.
Так я скорблю, что сердца больше пламень
Не оживит, не заморозит лед.
Я в жизни мертв и жив в духовной смерти,
И длятся бесконечно смерть и жизнь,
Затем что жизни есть росток и в смерти.
Ты, в мертвый дух вселяющая жизнь!
Зачем, живой, стрелой сражен я смерти
И мертвому зачем сулишь ты жизнь?


ИСПАНСКАЯ ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНАЯ
ПРОЗА XVI в.

^ ^ 9

«Амадис Гальскиш
«А м а д и с Г а л ь с к н й » (точнее « У э л ь с к и й » ) — наиболее популяр­
ный у европейского читателя XIV—XVI вв. рыцарский роман. Его первый
вариант, основанный на легендах бретонского цикла, написан в начале XIV в.
португальцем Васку де Лобейра. Этот первый вариант до нас не дошел. Со­
хранились сведения, что последний экземпляр его хранился в Лиссабоне в
библиотеке герцогов Авейру и погиб при землетрясении 1755 г.
В 1508 г. в Сарагоссе вышел — может быть, уже не первый — испанский
перевод, сделанный Гарсией Родригесом Монтальво.
Фабула «Амадиса», повторенная во множестве продолжений и подражаний,
включает в себя ситуации, ставшие традиционными для самого жанра рыцар­
ского романа: Амадис — внебрачный сын Периона, короля Гальского (Уэль­
ского); его мать, бретонская принцесса Элизена, оставляет его, младенца, на
берегу моря. Его находит некий шотландский рыцарь и приносит ко двору
своего короля. Здесь Амадис вырастает под именем Юноши с Моря. Когда
наступает время посвятить его в рыцари, выясняется — при помощи традиционно­
го для таких положений меча, найденного при покинутом младенце, — его ко­
ролевское происхождение, и он, дав клятву верности своей избраннице —
дочери шотландского короля Ориане, — отправляется на совершение длинного
ряда рыцарских подвигов.
В заключение небезынтересно указать, что «Амадис» был любимой кни­
гой Рыцаря Печального Образа из Ламанчи, более чем какой-либо иной из
рыцарских романов, способствовавший его помешательству. Тем не менее трез­
вый цирюльник, сжигая библиотеку Дон Кихота, нашел возможным пощадить
«Амадиса Гальского».

Из «АМАДИСА ГАЛЬСКОГО»
КНИГА /. ГЛАВА 4
Автор вновь обращается к Юноше с Моря, которому в ту пору
было двенадцать лет, хотя по росту своему и крепости тела походил
он на пятнадцатилетнего. Он служил королеве и был чрезвычайно
любим как самой королевой, так и всеми ее дамами и девицами.
Среди последних находилась и Ориана, дочь короля Лисуарта.
«Амадис Гальский» 325

И королева отдала ей в услужение Юношу с Моря с такими


словами: «Милая, вот паж, который будет вам служить». Ориана
отвечала, что она этому очень рада. И слова ее так запали в душу
Юноши с Моря, что с того дня никогда он их уже не забывал, и —
как правдиво говорит про это настоящее повествование — во все дни
своей дальнейшей жизни не уставал он служить ей и навеки отдал
ей свое сердце, и эта любовь длилась, покуда длились их жизни, ибо
точно так же, как он любил ее, она любила его, и ни на единый час
не уставали они любить друг друга.
Однако Юноша с Моря, который ничего не знал и не подозре­
вал о том, что и она его любит, почитал себя слишком дерзким
в том, что он осмелился обратить свои помыслы на девицу столь
высокородную и столь прекрасную, и не смел он ни единого слова
выговорить ей про свою любовь. А она, любившая его всем серд­
цем, остерегалась разговаривать с ним больше, чем с другими, чтобы
чего-нибудь не заподозрили. Но глаза ее получали большое наслаж­
дение, показывая сердцу предмет, который сердцу был дороже всего
на свете. Так жили они, храня тайну своей взаимной любви и ни
слова не говоря о ней друг другу.
И так проходило время — гласит наше повествование,— и решил
про себя Юноша с Моря, что пора ему уже быть облеченным ору­
жием, если бы только нашелся кто-нибудь, кто посвятил его в ры­
цари. А желал он быть посвященным в рыцари, полагая, что тогда
он смог бы совершить такие дела, за которые его — живого ли,
умершего ли — оценила бы избранница сердца. И с этим своим
желанием отправился он к королю, который гулял в ту пору в
дворцовом саду, и, преклонив перед ним колени, сказал ему: «Сень­
ор! Если будет вам угодно, то пора мне стать рыцарем». Отвечал
на это король: «Как, Юноша с Моря! Вы уже помышляете о рыцар­
ском звании? Знайте, что его легче получить, нежели носить, и
кто его получить и носить с подобающей честью захотел бы, дол­
жен совершить столько деяний и столь трудных, что нередко может
недостать ему для этого мужества, а рыцарю, из нерешительности
или боязни отступающему перед свершением надлежащего подвига,
лучше умереть, чем оставаться жить, покрыв себя позором. И по­
тому, поскольку вы еще слишком юны, я считаю за лучшее повре­
менить с посвящением вас в рыцари».
Возразил на это Юноша с Моря: «Ни за что не откажусь я от
намерения стать рыцарем: если бы в мыслях моих не собирался я
совершить подвиги, о которых вы сказали, не стремилось бы мое
сердце к рыцарскому сану, и раз я — слуга вашего королевского ве­
личества, выполните то, что выполнить вы обязаны; если же нет,—
то я поищу другого, кто это совершит». Король, испугавшись, что
он так и поступит, сказал: «Юноша с Моря! Я знаю, что нужно
для вас и для вашей чести, и обещаю вам это выполнить, но раньше
следует позаботиться об оружии вашем и доспехах. К кому же, од-
326 Испанская и португальская литература

нако, намереваетесь вы обратиться?» «К королю Периону,— от­


вечал тот,— говорят, что он — отменный рыцарь и женат на сестре
госпожи моей, королевы. Я хотел поведать ему, чей я слуга, и, ду­
маю, он охотно посвятил бы меня в рыцари».
«Подождите же,— сказал король,— наступит срок, и я сам
должным образом посвящу вас в рыцари».
И король тут же отдал распоряжение, чтобы приготовили ему
предметы, необходимые для рыцарского посвящения, и сообщил
Гандалесу обо всем, что между ним и Юношей с Моря произошло*,
чему Гандалес несказанно обрадовался и послал ему с одной деви­
цей меч, кольцо и печать, которые были им в свое время обнару­
жены в ларчике в том месте, где он нашел мальчика.
И однажды, когда прекрасная Ориана с остальными придвор­
ными дамами и девицами развлекались во дворце, пользуясь тем,
что королева уснула, находился с ними и Юноша с Моря. И по-
прежнему не осмеливался он взглянуть на госпожу своего сердца
и так думал про себя: «Милостивый Боже! зачем было вам угодно
наделить эту сеньору такой красотой, а меня — такой любовью к
ней и таким страданьем? В роковой миг увидали ее мои глаза, ибо,
лишившись собственного света, смертью заплатили за великое безу­
мие, в которое они ввергли мое сердце!»
И когда он, предаваясь этим мыслям, был близок к отчаянию,
вошел паж и сказал ему: «Юноша с Моря! Там за дверями нахо­
дится чужая девица; она принесла вам дары и желает вас видеть».
Юноша с Моря хотел выйти, но тогда та, которая любила его,
услышавши это, такое смятение испытала у себя в сердце, что если
бы кто-либо смог в него заглянуть, ужаснулся бы этому великому
смятению. Но, сохраняя наружное спокойствие, она сказала: «Юно­
ша с Моря! Останьтесь, пусть девица сама войдет сюда, и мы по­
смотрим, что за дары она принесла». Он остался, и девица вошла.
Это была та самая, которую послал Гандалес, и она сказала: «Сень­
ор, Юноша с Моря! Господин ваш Гандалес приветствует вас
столь же сердечно, как он вас любит, и посылает вам вот этот меч,
это кольцо и эту печать, и он просит вас носить этот меч, из любви
к нему, покуда длятся дни ваши».
Юноша с Моря принял дары, кольцо спрятал у себя на груди,
а меч начал вынимать из ткани, в которую он был завернут, дивясь,
что не был он в ножнах. Между тем Ориана взяла печать и ска­
зала: «Вот что хотела бы я иметь из этих даров». Юноша с Моря
предпочел бы, чтобы она взяла кольцо, ибо было оно одно из самых
красивых в мире. И пока они рассматривали меч, вошел король и
спросил: «Юноша с Моря! как вы находите этот меч?»
«Сеньор, нахожу его превосходным, но не понимаю, почему он
без ножен».
«Вот уже пятнадцать лет,— отвечал король,— как он без но­
жен». И, взяв Юношу с Моря за руку, он отошел с ним в сторону
«Амадис Гальский» 327

и сказал ему: «Вы хотите стать рыцарем, но не уверены, имеете ли


на это право. Так я хочу, чтобы вам стало известно ваше происхож­
дение, как оно мне известно».
И король рассказал ему, как он младенцем был найден на бе­
регу моря и около него ларчик с мечом, кольцом и печатью. Вы­
слушав короля, Юноша с Моря сказал: «Верю тому, что вы мне
рассказали, потому что, когда девица поведала мне, что меч посы­
лает мне Гандалес, мой господин, я подумал, что она ошиблась в
слове, хотела, вместо господин, сказать — отец! Из всего вами
рассказанного меня огорчает лишь одно: что ни я не знаю свою
родню, ни они меня. Но сердце подсказывает мне, что я происхо­
жу из знатного рода и потому, сеньор, рыцарское достоинство
приличествует мне. Я должен стяжать себе честь и славу, как тот,
кто не знает, откуда он родом, и как, если бы все родичи его вы­
мерли. За умерших я их считаю, так как мы не знаем друг друга».
Выслушав эту речь, король решил, что из Юноши с Моря вый­
дет отличный рыцарь, способный на многие подвиги. И когда они
так разговаривали, вошел придворный и сказал королю: «Сеньор!
В дом ваш пожаловал король Галии Перион». «Как в мой дом?» —
спросил король. «Он находится уже в вашем дворце»,— отвечал
придворный. Король поспешил тогда, чтобы как должно встретить
гостя, и, увидев друг друга, они приветствовали один другого. И ко­
роль Лангинес спросил новоприбывшего: «Сеньор! Зачем прибыли
вы в нашу землю столь неожиданно?» «Я прибыл на поиски себе
друзей,— отвечал король Перион,— ибо теперь они мне нужнее,
чем когда-либо: король Ирландии Абиэс воюет против меня. Со
всеми своими силами вторгся он в мою землю, готовый обратить ее
в пустыню. И с ним брат его Даганель и уже перебили они у меня
народа огромное множество».
Лангинес сказал ему на это: «Брат мой, весьма печалят меня
ваши бедствия, и я окажу вам помощь какую только сумею».
Аграхес, сын короля Лангинеса, уже посвященный в рыцари,
склонил тогда перед своим отцом колени. Король сказал ему: «Про­
си у меня, сын, чего хочешь».
«Прошу вас, сеньор, чтобы вы мне позволили выступить на за­
щиту королевы — моей тети».
«Я позволяю тебе это,— ответил король,— и снаряжу тебя
наилучшим образом».
Король Перион был очень обрадован такими речами. А Юноша
с Моря, находившийся здесь же, пристально вглядывался в короля
Периона. Не потому, что он был ему отцом — ибо не знал этого —
но потому, что много приходилось ему слышать про славу его ору­
жия. И ему очень хотелось бы именно его рукой быть посвященным
в рыцари, и не чьей иной в целом мире. И он решил, что просьба
королевы могла бы в этом деле значить много. Но придя к коро­
леве, он застал ее в великой печали из-за горестной судьбы ее се-
328 Испанская и португальская литература

стры, и, не пожелав ее тревожить, пошел туда, где находилась пове­


лительница его, Ориана. Он опустился перед ней на колени и ска­
зал: «Сеньора Ориана! Не могу ли я узнать от вас причину горести
нашей госпожи королевы?»
Ориана, увидев перед собой склоненным того, кого любила
больше собственной жизни, испытала великое волнение в сердце
и отвечала ему:
«Ах, Юноша с Моря! Это первая просьба, с которой вы ко мне
обращаетесь, и я охотно ее исполню».
«Ах, сеньора! — возразил он, — я не настолько дерзок и
вовсе не достоин обращаться к такой сеньоре с просьбами; я хотел
бы лишь выполнять, что вы сами мне прикажете».
«Неужели же, — сказала она, — сердце ваше настолько робко,
что не отваживается даже на просьбу?»
«Настолько робко, — ответил он, — что против вас ни за что
не сможет отважиться, кроме как вам служить, ибо все, что ему
принадлежит,— ваше».
«Мое? — спросила она, — а с каких пор?»
«С тех пор, как это вам стало угодно», — ответил Юноша с
Моря.
«А с каких пор мне это стало угодно?» — спросила Ориана.
«Помните, сеньора, — сказал Юноша, — в тот день, когда
отсюда уезжал ваш отец, королева взяла меня за руку и, поста­
вив перед вами, произнесла; отдаю вам этого пажа,— пусть вам
служит. И вы отвечали на это, что вам это угодно. С той поры
я считаю себя и буду считать вашим слугой до конца моих дней,
и никому иному и даже мне самому надо мной вовек не господ­
ствовать».
«Мои слова, — отвечала Ориана, — приняли вы в более точ­
ном смысле, чем в них заключался. Но пусть! И мне действительно
угодно, чтобы так было».
Юноша с Моря испытал такое наслаждение при этих словах,
что ничего не нашелся ответить, а она увидела, что обладает над
ним полной властью.
Простившись с ним, она отправилась к королеве и узнала, что
причина ее печали — несчастия ее сестры. Ориана вернулась к
Юноше с Моря и рассказала ему об этом.
Юноша с Моря сказал:
«Если бы вам, сеньора, было угодно, чтобы я стал рыцарем, я
бы поспешил на защиту сестры нашей повелительницы, когда вы
мне это позволите».
«А если бы я вам этого не позволила, вы не отправились бы
туда?» — спросила Ориана.
«Нет, — отвечал Юноша с Моря, — потому что мое побеж­
денное сердце ничего не способно совершить, даже отмстить за
злую неправду, без позволения той, которой оно служит».
«Амадис Галъский» 329

На эти слова Ориана засмеялась с ясным лицом и сказала: «Ну,


если я вас так заполонила,, будьте моим рыцарем и помогите сестре
королевы».
Юноша с Моря поцеловал ей руку и сказал:
«Раз король, мой господин, не захотел меня посвятить в рыца­
ри, мне теперь более хотелось бы быть в них посвященным королем
Перионом по вашей просьбе».
«Я сделаю для этого, что смогу, — сказала она, — но лучше
будет мне обратиться к инфанте Мабилии,— ибо ее ходатайство
много значит у короля, ее дяди».
И она отправилась к инфанте Мабилии и рассказала ей, что
Юноша с Моря хотел стать рыцарем от руки короля Периона и что
для этого нужно ходатайство инфанты. Мабилия, девица отзывчи­
вая и благоволившая к Юноше с Моря, отвечала: «Итак, сделаем
это для него, ибо он этого достоин. Пусть он приходит в капеллу
моей матери, облеченный доспехами и оружием, и мы последуем за
ним вместе со всеми девушками, и когда король Перион будет са­
диться на коня, чтобы пуститься в путь,— как я слышала, это про­
изойдет еще до рассвета,— я обращусь к нему с просьбой и он вы­
полнит ее, ибо он — учтивый рыцарь».
«Хорошо вы решили», — заметила Ориана, и затем они по­
звали Юношу с Моря и сказали ему о своем плане, чем он остал­
ся очень доволен. После этого они расстались. Юноша с Моря по­
звал Гандалина и сказал ему: «Друг мой! внеси тайком мое
вооружение в капеллу королевы, ибо я рассчитываю сегодня ночью
сделаться рыцарем, и так как после этого мне придется тотчас
же уехать отсюда, я хотел бы знать, хочешь ли ты сопровождать
меня».
Гандалин ответил: «Сеньор, скажу вам на это, что по собствен­
ной воле я с вами никогда не расстанусь».
При этом ответе на глазах у Юноши с Моря выступили слезы,
он поцеловал верного Гандалина в губы и сказал ему: «Теперь,
друг, сделай так, как я тебе сказал».
Гандалин снес доспехи и оружие в капеллу в то время, как ко­
ролева ужинала, и когда убрали со стола, Юноша с Моря отпра­
вился в капеллу и облекся в броню целиком, оставив открытыми
лишь голову и кисти рук; затем он сотворил перед алтарем мо­
литву, прося бога, чтобы тот даровал победу как его оружию, так и
желаниям его сердца.
Едва королева отправилась спать, как Ориана и Мабилия, со­
провождаемые несколькими девицами, пришли в капеллу, чтобы
пробыть с ним его ночное бдение. И когда перед рассветом Маби­
лия узнала, что король Перион собирается садиться на коня, она
послала за ним. Он явился тотчас же, и сказала ему Мабилия:
«Сеньор, сделайте то, о чем вас попросит Ориана — дочь короля
Лисуарта». Король отвечал, что охотно все исполнит и что его
330 Испанская и португальская литература

обязывали к этому великие достоинства отца Орианы. Ориана вы­


ступила перед королем, а он, увидев ее столь прекрасную, подумал,
что девицы красивее ее не найти в целом свете.
И сказала она: «Я прошу вас об одной милости». «Охотно вам
ее окажу», — отвечал он. «Итак, посвятите в рыцари вот этого
моего пажа», — и при этом она указала на Юношу с Моря, сто­
явшего на коленях перед алтарем. Король взглянул на прекрас­
ного юношу, подивился его красе, и, подойдя к нему, спросил:
«Вы хотите получить рыцарское посвящение?» «Хочу», — отве­
чал тот.
«Да будет так во имя бога, и да будет богу угодно, чтобы ры­
царское достоинство дало бы вам столько же чести, сколько он
дал вам красоты». И, надев ему правую шпору, король заключил:
«Теперь вы — рыцарь, и можете взять меч». И он подал ему
меч, а Юноша с Моря опоясался этим мечом. И король сказал:
«Конечно, обряд посвящения вас в рыцари мне хотелось бы
произвести с большей торжественностью, но я надеюсь, что ваша
слава будет такова, что возместит простоту сегодняшней цере­
монии».
Мабилия и Ориана были очень довольны и поцеловали в бла­
годарность королю руки, а король, препоручив богу новопосвящен­
ного юного рыцаря, отправился в путь.
Таково было начало любви между этим рыцарем и этой инфан­
той. И если тот, кто про их любовь будет читать, сочтет ее слишком
простой, пусть тому не дивится: ибо не только в возрасте столь
раннем и нежном, но и позже любовь их явила себя в такой силе,
что слабыми окажутся слова для описания великих дел, совершен­
ных во имя этой любви. И потому невиновен автор настоящего по­
вествования, если не удалось ему должным образом ее передать.

Тимонеда
Х у а н Т и м о н е д а (Juan Timoneda, 1490 (?)—1583) — новеллист, дра­
матург и собиратель фольклора. В Валенсии у него было собственное книжное
дело. Как драматург он культивирует преимущественно жанр бытовой коме­
дии, переделывает Плавта, продолжает традиции Лопе де Руэды (интермедии)
и итальянской ренессансной комедиографии. Немалое значение для развития
испанской культуры эпохи Возрождения имели его прозаические сборники но­
велл и фацетий. В книге «Десерт, или Утешение путника» («El sobremesa у
alivio de caminantes», 1563 г.) собрано 165 небольших рассказов и фацетий,
заимствованных у Боккаччо, Поджо, Гевары и др. Книга «Притчи» («Patranue-
1о», 1565 г.) представляет собой собрание повестушек, почерпнутых из «Римских
деяний» итальянских новеллистов (Ариосто и пр.). В сборнике заметны отголос­
ки испанского плутовского романа (приводимая нами «притча» о слепых, разра­
ботанная также Тимонедой в форме интермедии).
Тимонеда 331

«ДЕСЕРТ, ИЛИ УТЕШЕНИЕ ПУТНИКА»

РАССКАЗ I
Один барабанщик имел жену, которая настолько противоречила
его мнениям, что он никогда не мог добиться от нее, чтобы она ис­
полнила какую-либо его просьбу. Однажды он странствовал из од­
ного места в другое, чтобы играть на помолвке; жена его сидела с
барабаном на осле. Когда они должны были перейти через реку,
он ей сказал: «Жена, пой, не трогай барабана, потому что это испу­
гает осла». Когда они были на середине реки, она ударила в бара­
бан, осел испугался, опустился на дно и сбросил женщину в реку;
муж хотя и хотел помочь жене, но не мог ее спасти. Видя, что она
утонула, он отправился искать ее вверх по течению реки. Один, сто­
явший там, увидевши его, сказал ему: «Добрый человек, чего ты
ищешь?» Он ответил: «Мою жену, так как она утонула». «Сеньор,
разве ты ее должен искать против течения?» «Да, сеньор, так как
моя жена всегда противоречила моим мнениям».

РАССКАЗ XVII
Один дворянин, ехавший из столицы, остановился отдохнуть
в корчме. Хозяйка корчмы была вдовой и имела дочь пятнадцати
лет. Так как дело было зимой, то после того как он поужинал, все
стали греться вокруг очага. Хозяйка корчмы спросила у дворяни­
на: «Что нового при дворе, сеньор?» Дворянин, чтобы посмеяться
над нею, ответил: «Нового, сеньора, то, что его величество потре­
бовал, ввиду недостатка людей для войны, чтобы старые женщи­
ны вышли замуж за юношей, а девушки за стариков». «Ах,— ска­
зала дочка, — поистине, сеньор, король делает не то, что нужно,
нехорош этот приказ». Хозяйка корчмы ответила: «Молчи, ты
слишком маленькая, не говори так; что его величество приказыва­
ет, то хорошо, и кажется хорошим всему свету и пусть бог продлит
ему жизнь».

РАССКАЗ XL
Два посла английского короля пришли с поручением к герман­
скому императору; после того как они оказали ему должные поче­
сти, более благоразумный из них изложил свое требование так
кратко и сжато, как только возможно было. Другой был столь на­
доедлив и словообилен, что император был в высшей степени раз­
дражен. Его товарищ, заметив недовольство императора, толкнул
его локтем, чтобы он сократил свою речь. После того как он закон­
чил, император ответил, что он посмотрит. Тогда более благора-
332 Испанская и португальская литература

зумный ответил ему: «Умоляю, ваше величество, уступить нашему


требованию, в противном случае мой товарищ начнет опять докла­
дывать свое поручение». Это так понравилось императору, что он
ответил: «Я предпочитаю уступить, чем повиноваться».

Из « Д В Е Н А Д Ц А Т И РАССКАЗОВ Х У А Н А
АРРАГОНСКОГО»,

включенных в издание «Утешение путника»


Хуана де Тимонеды, в 1576 г.

РАССКАЗ I
Князь феррарский имел шута; когда однажды князь сказал, что
во всей Ферраре имеется не больше пятнадцати или двадцати вра­
чей, шут стал ему противоречить, говоря, что их имеется больше
четырехсот. Князь сказал, что дело обстоит не так. Шут ему отве­
тил, что он бьется об заклад с его светлостью на двести эскудо, что
имеется больше четырехсот врачей, как он сказал. Князь, смеясь,
ответил, что он согласен, и они побились об заклад. На другой
день утром шут завязал себе щеку множеством платков, притворив­
шись, что у него болят зубы; вставши у двери церкви, куда князь
должен был пойти послушать обедню, он взял с собой своего сына
и велел ему, чтобы он записал на бумажку имена всех тех, кото­
рые будут ему давать советы по поводу его болезни. Когда князь
пришел к обедне и встретил своего шута в повязке, то он спросил
у него: «Что с тобой, человек?» Шут ему ответил: «У меня так бо­
лят зубы, что я вне себя». Тогда ему князь сказал: «Для этой бо­
лезни возьми такую-то траву и сделай пластырь таким-то образом
и наложи его так; и клянусь головой, что ты тотчас же выздоро­
веешь». После того как все это было записано, князь пошел к
обедне; все, которые входили и выходили, давали шуту советы по
поводу его болезни, и он записал в своем мемориале больше шести­
сот врачей. Затем шут, бросивши свои тряпки, пошел тотчас же во
дворец и сказал князю: «Настаивает ли ваша светлость на том, что в
Ферраре имеется не больше пятнадцати или двадцати врачей?»
«Так,— сказал князь,— я согласен биться с тобой снова об за­
клад». «Так как ваша светлость продолжает настаивать на этом, то
я желаю вам доказать противоположное», — и, вытащивши свой ме­
мориал, он доказал ему, что сам князь был врачом, как и все те, ко­
торые давали ему советы по поводу его болезни. Князь, признавши
его правоту, велел ему выдать двести эскудо, на которые он бился
с ним об заклад.
Тимонеда 333

РАССКАЗ VII

То было во времена короля Фердинанда; когда двор должен


был въехать в Мадрид, то город потребовал, чтобы все жители
занавесили коврами фасады своих домов по всем улицам, где дол­
жен был проехать король, под угрозой наказания в несколько ты­
сяч мараведи. Веласкильо, знаменитый шут того же самого короля,
жил на улице, но не имел ковров, чтобы занавесить ими фасад
своей двери. Для того чтобы не подвергнуться наказанию, назна­
ченному городом, он взял кривой нож и повесил его на окно, над
дверью, острием вниз. Когда король проехал и увидел висящий
нож, он очень смеялся и спросил, кто его повесил там. Ему отве­
тили, что это сделал Веласкильо, его шут. Он приказал его позвать
и спросил у него, почему он повесил свой нож. Он ему ответил:
«Государь, так как у меня не было ковров, чтобы услужить ва­
шему высочеству, то я пожелал вам услужить, повесивши мой нож в
виде украшения для того, чтобы вас принять». Это так понрави­
лось королю, что он потребовал его во дворец и предложил ему
выбрать ковры, которые ему понравятся, для того чтобы при въезде
короля в город он мог его принять с почетом. И так как это было
сказано не глухому и не ленивому, то он тотчас же пошел во дво­
рец и обзавелся коврами.

«ПРИТЧИ»

ПРИТЧА XII

Один слепой был столь скуп, что вследствие своей крайней


скупости ходил сам по городу, не беря с собой мальчика-поводыря.
Когда ему надо было есть, он ел там, где чувствовал голод, для того
чтобы сберечь расход и не есть много. Для того чтобы уединиться
ночью, он снял убогий домик; и в нем, когда он возвращался но­
чью, он запирался, не зажигая света, как человек, которому нечего
делать. Заперев двери, он вынимал из ножен короткую шпагу и,
чтобы узнать, есть ли кто-нибудь в доме, наносил ею удары по
углам и под кроватью, говоря: «Негодные воры, страшитесь, бере­
гитесь, вы здесь?» Видя, что никого нет, он вынимал из сундука
мешок с реалами и пересчитывал деньги для того, чтобы поиграть и
порадоваться ими и проверить, не пропало ли что. Он столько раз
предавался этому корыстолюбивому занятию, что об этом узнал его
сосед, который проделал дырочку в стене, чтобы посмотреть от­
туда, кто это мог быть, который наносит удары в доме. Когда на­
ступила ночь, слепой, по своему глупому и привычному обычаю,
продолжал наносить удары в воздухе, и тот ничего не мог видеть
из-за темноты; потом стало тихо, и когда он прислушался, то услы-
334 Испанская и португальская литература

шал, как слепой считает реалы и затем запирает свой сундук. Он по-*
этому решил, что утром, когда слепого не будет в доме, он войдет
через плоскую крышу и похитит деньги. Похитивши сколько он мог,
он в следующую ночь стал подсматривать, что будет делать слепой.
После того как слепой заметил, что денег стало меньше, он стал
жаловаться и проклинать свою участь, говоря: «Ах, деньги моего
сердца! где вы теперь? Я вас получил молитвами, почему и на­
зывал вас благословенными. Вы не должны были допустить, чтобы
обо мне злословили». Произнесши эти и другие жалобы, он улегся
на свою кровать. Когда он встал утром и вышел из дому, вор по­
шел за ним, чтобы посмотреть, не пойдет ли он жаловаться в суд.
Он увидел, что тот встретил другого слепого, бывшего его кумом;
когда он рассказал ему, что у него украли его деньги, тот ему от­
ветил: «Держу пари, кум, что меня не обкрадут так, как вас». Он
ему сказал: «Почему?» Тот ответил: «Потому что я их ношу с со­
бой». Когда вор услышал, что слепой сказал, что носит деньги с
собой, он придвинулся к ним поближе, чтобы лучше услышать.
Когда первый стал приставать ко второму, чтобы тот ему сказал,
где он их носит, тот сказал: «Кум, вы должны знать, что я их ношу
в подкладке моей шапки». Не успел он кончить, как вор схватил его
шапку и пустился наутек. Слепой, почувствовав, что у него похитили
шапку, сорвал шапку с другого слепого, говоря ему, чтобы он ему
вернул шапку, которую он у него похитил. Тот ему сказал, что он
врет; они вступили по поводу этого в такой спор, что стали коло­
тить друг друга палками, вор же скрылся с деньгами обоих слепых.

Из «ЖИЗНИ Л А С А Р И Л Ь О С ТОРМЕСА»
«Ж и з н ь Л а с а р и л ь о с Т о р м е с а » («La vida de Lasanllo de Tormes»,
1554 г.)—один из первых образцов европейского плутовского романа. Автор
книги, оказавший такое решающее влияние на развитие европейской повество­
вательной литературы, неизвестен (по вопросу об авторстве существуют раз­
личные предположения). Написана книга, по-видимому, в 30-х годах XVI в.,
опубликована в 1554 г. Об успехе романа свидетельствует тот факт, что уже
в 1555 г. появляется его продолжение, явно не принадлежащее перу автора
«Ласарильо». В 1559 г. севильский архиепископ, раздраженный антиклерикаль­
ными тенденциями произведения, вносит его в список запрещенных книг. А в
1573 г. по инициативе властей публикуется новое издание «Ласарильо», из ко­
торого изъяты наиболее «крамольные» эпизоды («Исправленный Ласарильо»).
Тем временем «Ласарильо» переводят на ряд иностранных языков, он вызыва­
ет подражания, оказывает огромное влияние на развитие европейского плутов­
ского романа (Алеман, Эспинель, Кеведо, Сорель, Скаррон, Гриммельсгауэен
и др.).
Роман повествует о похождениях бойкого мальчугана Ласаро, который, рано
потеряв отца, становится поводырем слепого, а в дальнейшем, сменив ряд хо­
зяев и профессий и возмужав, достигает обеспеченного положения, становясь
городским глашатаем. В романе дана широкая картина жизни Испании XVI в.,
страны обнищавшего народа, алчного духовенства, продажного чиновничества
Из «Жизни Ласарильо с Тормеса» 335

и деградирующей аристократии. С большой реалистической силой роман вскры­


вает язвы феодальной Испании, ало осмеивает паразитизм господствующих со­
словий и тепло изображает злоключения маленького Ласаро, выходца из народа.

ТРАКТАТ ВТОРОЙ

КАК ЛАСАРО УСТРОИЛСЯ У ЦЕРКОВНИКА


И ЧТО С НИМ СЛУЧИЛОСЬ

На другой день, не чувствуя себя там в безопасности \ я отпра­


вился в местечко, называемое Македа, где грехи мои столкнули ме­
ня с одним попом, который, когда я подошел за милостыней, спро­
сил, умею ли я прислуживать за обедней. Я ответил, что умею, как
оно и было, ибо этот грешник слепой, хотя и дурно со мной обра­
щался, все же научил меня тысяче полезных вещей, в том числе и
этой. В конце концов церковник принял меня к себе, и я попал из
огня да в полымя, ибо слепой по сравнению с ним казался прямо
Александром Великим, несмотря на
то, что это была сама олицетво­
ренная скупость, как я уже рассказы­
вал. Вся скаредность мира заключа­
лась в этом человеке. Не знаю уж,
родилась ли она с ним или он усвоил
ее, надев духовное платье.
Был у него старый сундук, запер­
тый на ключ, который он носил на ре­
мне своего одеяния. Принося из
церкви освященный хлеб, он собст­
венноручно бросал его туда, и сундук
снова запирался. Во всем доме не бы­
ло ничего съестного, как это бывает в
других домах: ни сала, подвешенного
в трубе, ни сыра в столе или в шкафу,
ни корзиночки с кусками хлеба, оста­
ющимися от еды, ибо мне казалось,
что, даже не пользуясь ими, я бы уте­
шился их созерцанием. Только и бы­
ло всего, что одна связка лука под
ключом в кладовке наверху. Из нее я
получал одну луковицу на каждые че­ 'Ш^Я^^^^ШШ^ШШ,
тыре дня, и, когда просил у него ключ,
чтобы идти за нею, если кто-либо j'ittijuuib " • ^ ' , : ' : • • • • • • • • • ' ™ " W « M —

присутствовал при этом, он протя­


гивал руку к ремню, с великой осто­
рожностью его отвязывал и давал Титульный лист издания
1652 г. «Жизни Ласарильо
мне со словами: с Тормеса».
336 Испанская и португальская литература

— Бери и тотчас же верни его. Ты все только лакомишь­


ся!— Как будто бы там были заперты все пряности Валенсии2,
хотя в этой кладовке, как я сказал, не было ни черта, кроме
этих подвешенных на гвозде луковиц, которым он вел счет,
так что, превысь я, на грех, полагавшийся мне паек, мне бы это до­
рого обошлось.
В конце концов я стал помирать с голода. А вот, будучи ко мне
не очень щедрым, с собою обращался он получше: на пять бланок а
мяса кушал он обычно за обедом и ужином. Правда, он делился со
мной супом, но мяса я не видал, как своих ушей, получая лишь не­
много хлеба, которого, дай бог, хватало мне наполовину!
По субботам в этих краях едят бараньи головы, и он посылал
меня покупать одну такую, ценой в три мараведи. Он варил ее и
съедал глаза, язык, затылок, мозги и мясо на щеках, а мне остав­
лял на блюде одни обглоданные кости, говоря:
— Бери, ешь и ликуй! Владеешь ты целым миром и живешь
получше самого папы!
«Тебе бы послал господь такую жизнь», — думал я про себя.
К концу трех недель, проведенных мною 'у него, я так отощал,
что от голода уже не мог держаться на ногах. Я бы так и сошел в
могилу, если бы господь и моя сообразительность не помогли мне.
Приложить мою ловкость не было случая, ибо нечего было украсть,
да если бы и было, то я не мог отвести ему глаза, как это случа­
лось с предыдущим хозяином, да простит ему господь, если он по­
мер от удара, ибо при хитрости своей тот был лишен бесценного
чувства зрения и не видел меня. Что же касается этого, то никто
не обладал столь острыми глазами, как он. Когда мы совершали
проскомидию, то ни одна полушка не падала в раковину 3, чтобы он
не замечал ее. Одним глазом он смотрел на народ, а другим на мои
руки, и глаза его вертелись, как будто были из ртути.
Он вел счет всем подававшимся монетам и после приношения
тотчас же отбирал у меня раковину и ставил ее на алтарь, так что
я никак не мог стянуть у него ни одной бланки за все время, пока
я у него жил, или, лучше сказать, умирал. Из харчевни я никогда
не приносил ему вина ни на грош, но то немногое, что сохранялось
от приношения запертым в его сундуке, соразмерял он таким обра­
зом, что хватало ему на всю неделю. А для того чтобы скрыть от
меня свою жадность, он говорил мне:
— Знай, мальчик, священнослужители должны быть весьма
умеренными в еде и питье, и поэтому я не распускаюсь, как дру­
гие.
Но жадина этот бесстыдно лгал, ибо на обедах братии и на
поминках, где мы служили, на чужой счет он жрал, как волк, и
пил побольше любого знахаря.
а
Бланка — старинная мелкая монета, равная Уг мараведи.
Из «Жизни Аасарилъо с Тормеса» 337

Раз уж я упомянул о поминках, то пусть господь бог простит


меня, ибо никогда я не был врагом рода человеческого, кроме как
в те дни, а было это потому, что мы только тогда хорошо ели, и я
насыщался, желая и даже прося господа, чтобы он каждый день
поражал кого-либо из рабов своих.
Когда же мы причащали больных или совершали помазание и
духовник мой велел всем присутствующим молиться, я, конечно, не
был последним в молитве и от всего сердца и по доброй воле про­
сил господа бога, чтобы он, как говорится, не отвергал от себя
слугу своего, а убрал бы с этого света. Когда некоторые из них из­
бегали смерти, я, прости меня господи, тысячи раз посылал их ко
всем чертям, а тот, кто умирал, вызывал у меня столько же благо­
словений. И вот за все время, пока я пробыл у попа, а именно по­
чти шесть месяцев, скончалось только двадцать человек, и их, ду­
мается, убил я, лучше сказать, умерли они по моему ходатайству.
Полагаю, что, видя мою злую и непрестанную смерть, господь рад
был прикончить их, чтобы даровать мне жизнь.
Но все же я находил средства от претерпеваемого мною голода,
ибо если в дни похорон я и жил, то в дни, когда покойника не
было, привыкнув к сытости и возвращаясь к каждодневной своей
голодовке, еще больше страдал от нее. Так вот ни в чем не находил
я себе утешения, разве что в смерти, которую я иной раз желал и
себе и другим, но не видел ее, хотя она всегда во мне пребывала.
Много раз подумывал я бросить этого жадного хозяина, но по
двум причинам оставлял эту мысль: во-первых, по недоверию к
моим ногам и страху перед их слабостью, которая являлась следст­
вием голодовки, а во-вторых, обдумывал и говорил себе: «Было у
меня два хозяина. Первый морил меня голодом, и, оставив его, по­
пал я к другому, который уже довел меня им до могилы. И вот,
если расстанусь я и с этим и попаду к еще худшему, то мне остает­
ся, значит, только помереть». Поэтому и не смел я ничего пред*
принять, ибо был уверен, что дальнейшие ступени будут для меня
еще более горшими, а если спуститься по ним вниз, то о Ласаро
уже не упомянут и не услышат на белом свете.
И вот, находясь в таком удручении, от которого избави бог вся­
кого верного христианина, не зная, как помочь себе, и видя, что
дела мои идут все хуже и хуже, однажды, когда злосчастный и ска­
редный хозяин мой ушел из дому, увидел я у наших дверей какого-
то медника, который показался мне ангелом, посланным свыше в та­
ком обличьи. Он спросил у меня, нет ли у нас какой починки.
«Хватило бы тебе работы и немало, чтобы починить меня», —
заметил я про себя, так что он не слышал, а так как не было вре­
мени для шуток, по наитию духа святого я обратился к нему:
— Дяденька, я потерял ключ от этого сундука и боюсь, что
хозяин меня накажет. Ради вашей жизни, посмотрите, нет ли у вас
с собою подходящего, а я вам заплачу.
22. :ьк /и.п
338 Испанская и португальская литература

Этот ангел в виде медника стал пробовать один за другим клю­


чи из большой связки, которая была при нем, а я помогал ему
моими слабыми молитвами, как вдруг внезапно явился мне в об­
разе хлебов, как говорится, лик господен в сундуке, и, открыв его,
сказал я меднику:
— Нет у меня денег заплатить вам за ключ, но возьмите плату
отсюда.
Он выбрал показавшийся ему лучшим хлеб и, отдав мне мой
ключ, ушел очень довольным, но еще более довольным оставив
меня.
Покамест я не притронулся ни к чему, чтобы недостача не была
замечена, и, видя себя обладателем такого добра, полагал, что го­
лод не посмеет больше напасть на меня. Пришел мой злосчастный
хозяин и, угодно было богу, не заметил нехватки хлеба, что унес
ангел.
На другой день, как только ушел он из дому, открываю я мой
хлебный рай, беру в руки и в зубы один из хлебов и уничтожаю
его скорее, чем можно успеть прочесть два «Верую», не забыв за­
крыть потом сундук. После этого стал я прибирать дом с великой
радостью, ибо был уверен, что отныне избавлен я от моей несчаст­
ной жизни. Так я блаженствовал этот день и следующий, но бла­
женство это длилось недолго, ибо уже на третий день схватила
меня снова моя возвратная голодная лихорадка: в недобрый час
увидел я моего морителя у сундука, перекладывавшего и пересчи­
тывавшего хлебы. Я прикинулся ничего не знающим, но втайне мо­
лил бога и взывал: «Святой Хуан, ослепи его!»
Он же, после того как долго вел счет по дням и по пальцам,
сказал:
— Если бы этот сундук не был так надежно заперт, я бы по­
думал, что у меня из него похитили хлебы. Отныне только затем,
чтобы избегнуть подозрений, буду вести им счет. Остается девять
хлебов и один кусок.
«Девять болячек пошли тебе господь», — подумал я. При его
словах показалось мне, что охотничья стрела пронзила мне сердце,
и желудок мой стал разрываться от голода, ибо я понял, что снова
придется мне поститься, как и раньше. Он вышел из дому, а я, что­
бы утешиться, открыл сундук и начал любоваться хлебом, не смея
его взять. Я пересчитал хлебы в надежде, что проклятый поп ошиб­
ся, но нашел счет его более правильным, чем мне хотелось. Самое
большее, что я мог сделать, — это тысячу раз расцеловать хлебы
и осторожненько взять немного от отрезанного куска, с чем провел
тот день, не столь радостный, как предыдущий.
Но, так как голод рос, тем более, что за указанные два-три дня
желудок мой привык уже к большему количеству хлеба, я прямо
помирал лютой смертью и ничего не делал наедине, как только от­
крывал и закрывал сундук, созерцая этот божий лик, как говорят
Из «Жизни Ласарильо с Тормеса» 339

дети. Но сам бог, который помогает сокрушенным, видя меня в та­


ком тяжелом положении, осенил голову мою небольшой выдумкой,
и я, раздумав, сказал себе: «Этот сундучище стар, ветх и разбит
в нескольких местах. В нем есть кое-какие маленькие дырочки.
Можно заставить попа подумать, что мыши, забираясь в него, на­
носят ущерб хлебу. Вытащить хлеб целиком не годится, так как тот,
кто заставляет меня жить в подобных лишениях, заметит недостачу
его. А так можно будет перебиться».
И я стал крошить хлеб на некоторых из бывших там не особен­
но драгоценных скатертях так, что от каждого из трех или четырех
отковырял понемногу. Затем, подобно тому как принимают пилю­
ли, съел все это и несколько утешился. Он же, придя обедать и от­
крыв сундук, увидел убыток и, конечно, подумал, что его причи­
нили мыши, потому что все было очень похоже на то, как обычно
грызут они. Он осмотрел сундук со всех сторон и, заметив в нем не­
сколько отверстий, решил, что через них мыши забирались внутрь.
Он позвал меня и сказал:
— Посмотри, Ласаро, посмотри, какому нападению подвергся
этой ночью наш хлеб.
Я сделал вид, что очень удивился, спросив его, что бы это мо­
гло быть.
— Что же это может быть? — ответил он: — мыши, которые
ничего не оставят в целости.
Начали мы обедать, и соизволил господь, чтобы и тут была мне
удача. Он отрезал мне больше хлеба, чем ту малость, что давал
обычно, отделив ножом все, что считал попорченным мышами, го­
воря:
— Кушай это, ибо мышь — зверь чистый.
Итак, в этот день, увеличив мой паек трудами рук моих, или,
лучше сказать, моих ногтей, покончили мы с обедом, хотя я, по
правде говоря, и не начинал его.
Вскоре новый удар поразил меня, когда он стал заботливо вы­
таскивать гвозди из стен и собирать дощечки, которыми заколотил
и забил все дыры старого сундука.
«Боже мой! — думал я тогда. — Каким превратностям и не­
счастиям подвержены мы, и как мало длятся радости в нашей мно­
готрудной жизни! Вот я думал при помощи этого бедного и жал­
кого способа подправить и пережить мою голодовку и был хоть не­
много доволен и счастлив. Но злая судьба моя захотела разбудить
этого скупца, моего хозяина, и заставила его быть еще вниматель­
нее, чем он был по природе, хотя и такие, как он, злосчастные люди
по большей части не страдают недостатком бдительности! Злая
судьба, заколотив дыры в этом сундуке, закрыла двери перед моим
утешением и открыла их моим страданиям».
Так плакался я в то время, как мой заботливый плотник при
помощи гвоздей и дощечек окончил свою работу, говоря:
22*
340 Испанская и португальская литература

— Теперь, вероломные господа мыши, должны будете вы изме­


нить ваши намерения, ибо туго придется вам в этом доме.
Едва он вышел, я поспешил осмотреть его работу и увидел, что
в этом несчастном и старом сундуке он не оставил даже щелки, в
которую мог пролезть хотя бы москит. Открыл я сундук моим те­
перь бесполезным ключом, без надежды попользоваться, увидел два
или три начатых хлеба, которые хозяин мой принял за попорчен­
ные мышами, и взял самую малость, слегка коснувшись их, подоб­
но ловкому фехтовальщику. Так как нужда — это великий учитель,
а я ее достаточно претерпевал, то день и ночь обдумывал я сред­
ства для поддержания моей жизни, и полагаю, что в поисках этих
проклятых средств голод мой освещал мне путь, ибо говорят, что
выдумка вдохновляется им, а не сытостью. Так, во всяком случае,
было со мною.
И вот, однажды ночью, разбуженный своими мыслями и раз­
мышляя о том, как бы овладеть и попользоваться содержимым сун­
дука, услыхал я, что хозяин мой почивает. Это свидетельствовалось
храпом и громкими вздохами, которые он всегда издавал во сне.
Я осторожно поднялся, еще днем обдумав свои действия и запас­
шись старым ножом, направился к несчастному сундуку и с той
стороны, где, как мне показалось, он был менее защищен, напал на
него, пользуясь ножом своим подобно бураву. А так как ветхий
сундук, проживший уже много лет, не обладал ни силой, ни стой­
костью, а наоборот, был слаб и податлив, он скоро сдался, и я про­
вертел в боку его хорошую дырку. Сделав это, я потихоньку открыл
израненный сундук, ощупью отковырял кусочек от начатого хлеба,
как уже было описано, и, удовлетворившись этой малостью, снова
запер хранилище и вернулся на свою солому, где растянулся и не­
много поспал. Плохо, однако, удавалось мне это из-за недоедания,
ибо, конечно, в то время не должны были лишить меня сна даже
те заботы, что тревожат французского короля.
На другой день хозяин мой, увидя как урон, нанесенный хлебу,
так и дыру, что я провертел в сундуке, стал посылать мышей ко
всем чертям, восклицая:
— Что тут скажешь! Никогда в этом доме не было и слыхано
о мышах до сих пор.
И, конечно, говорил он правду, ибо если и мог существовать во
всем королевстве дом, поистине почитаемый ими, так это только
наш, ибо мыши не водятся там, где им нечего есть. Он снова стал
искать гвоздей по стенам и дощечек и заколачивать дыры. С насту­
плением же ночи, едва он засыпал, я тотчас же вставал со своими
инструментами и то, что он заколачивал в течение дня, расколачи­
вал ночной порой. Так оно и шло, и так мы состязались, что по­
истине следовало сказать: едва одна дверь закрывается, как другая
распахивается. Казалось прямо, что взяли мы подряд на тканье
Пенелопы, ибо то, что он ткал за день, я распарывал по ночам.
Из «Жизни Ласарильо с Тормсса» 341

В короткий срок поэтому мы привели несчастное хранилище в та­


кой Вид, что если кто и захотел бы говорить о нем, так назвал бы
его не сундуком, а древними латами, так много было на нем заплат
и гвоздей.
Видя, что средство его не приносит пользы, хозяин сказал:
— Сундук этот так испорчен и сделан из столь ветхого и гни­
лого дерева, что не может противиться никакой мыши. А как бы
он ни был плох, без него будет еще хуже, новый же сундук обой­
дется мне в три или четыре реала а . Лучшее средство, по-моему, раз
это не приносит пользы, вооружиться на проклятых мышей из­
нутри.
Вскоре он занял мышеловку и, снабдив ее кусочками сыра, вы­
прошенного у соседей, поместил ее на время внутри сундука. Мне
это послужило особым подспорьем, так как хотя я и не очень ну­
ждался в приправе, чтобы лучше кушать, но был рад сыру, кото­
рый тянул из мышеловки, не забывая также продолжать грызть
хлеб.
Он, видя, что хлеб изгрызай, а сыр съеден, и мышь, съедавшая
его, не попадалась, злился и расспрашивал соседей, как это может
случиться, что сыр вытащен из мышеловки и съеден, а мышь не
осталась там, несмотря на то, что защелка упала.
Соседи решили, что это не мышь причиняет ему столько вреда,
ибо должна была она хоть раз да попасться. Один из соседей ска­
зал ему:
— Помнится мне, что в доме вашем водилась змея, и это, на­
верное, она и есть. И понятно, что раз она длинна, то может взять
приманку и выползти, хотя бы защелка и упала, так как она не вся
влазит внутрь.
Все согласились с этим, а хозяин мой встревожился и с этого
дня стал спать не столь спокойным сном, принимая за змею, гры­
зущую его сундук, всякого червяка, что бывают слышны ночью.
Он тотчас же вставал и особой палкою, что держал у своего из­
головья, с тех пор как это ему сказали, изо всех сил принимался
колотить по злосчастному сундуку, думая напугать змею. Этим
грохотом он будил соседей и не давал спать мне. Он подходил к
моему сеннику, ворошил его и меня с ним, думая, что змея заползла
ко мне и спряталась в соломе или в моей одежде, так как ему сказа­
ли, что иногда эти животные ночью в поисках тепла забираются
в люльки к детям и даже кусают их, подвергая большой опасности.
Я обыкновенно прикидывался спящим, и на следующее утро он
спрашивал меня:
— Этой ночью, мальчик, ты ничего не слыхал? Я следил за
змеей и думал даже, что она заползла в твою постель, ибо они очень
холодны и ищут тепла.
а
Реал— испанская серебряная монета.
342 Испанская и португальская литература

— Дай бог, чтобы она меня не укусила, — отвечал я, — я стра­


шно боюсь этого.
Таким образом, пока хозяин мой столько раз поднимался и про­
буждался, змея или, лучше сказать, змей уже не осмеливался ни
грызть по ночам, ни подбираться к сундуку. Зато днем, когда он
был в церкви или в городе, я совершал свои нападения. Видя при­
чиняемые убытки и скудость средств против них, он бродил по но­
чам, как домовой. Я боялся, как бы в этом рвении он не поймал
меня с ключом, что хранился под моим сенником, и решил, что са­
мое надежное держать его ночью во рту. Рот свой еще с тех пор,
как жил я у слепого, я превратил в кошель, где случалось хранить
мне десять или пятнадцать мараведи, все в мелкой монете, и они не
мешали мне есть. Другим же способом я не мог владеть ими, ибо
проклятый слепец обязательно нашел бы их, так как постоянно
обыскивал меня.
И вот, как я говорю, каждую ночь клал я ключ себе в рот и
спал спокойно, не боясь, что мой колдун-хозяин нападет на него.
Но когда приходит несчастье, все предосторожности тщетны. Ре­
шила моя судьба, или, лучше сказать, грехи мои, чтобы однажды
ночью, когда я спал, спрятав ключ во рту, случилось, что воздух
от дыхания во сне, проходя через отверстие пустого внутри ключа,
производил, к моему несчастью, очень отчетливый свист. Напуган­
ный хозяин мой, услыхав его, решил, что это свистит змея, да свист
и был похож на это. Он потихоньку встал с палкой в руке, напра­
вившись на звук, очень осторожно, чтобы не услыхала змея,
приблизился ко мне, полагая, что она находится в соломе у мо­
его тела.
Тут, подняв свою дубину и решив наградить змею смертельным
ударом, он изо всех сил так треснул меня, что я свалился в беспа­
мятстве и с разбитой башкой. Сообразив, что удар достался мне,
он, как рассказывал потом, наклонился и, громко окликая, пытал­
ся привести меня в чувство. Дотронувшись же до меня рукою и об­
наружив причиненное мне сильное кровотечение, он поспешно по­
шел за светом и, придя с ним, нашел меня стонущим, с торчавшим
во рту ключом, которого я не выронил, а держал наполовину на­
ружу, как и тогда, когда свистел в него.
Истребитель змей, удивленный при виде ключа, рассмотрел его,
вытащив из моего рта, и понял, что он оказался у меня потому, что
ничем не отличался от его собственного, которым запирался сундук.
Он признал это и убедился в моем преступлении. Должно быть,
сказал тогда себе жестокий охотник:
«Я нашел мышь и змею, что воевали со мной и поедали мое
добро».
О том, что призошло в следующие три дня, я ничего не могу
сказать, ибо провел их как будто во чреве китовом, а о том, как это
вообще все случилось, я узнал уже после того, как пришел в себя,
Алеман 343

от хозяина, который рассказывал все это очень подробно всем при­


ходившим.
Через три дня я очнулся и увидел, что лежу на моем сеннике
с головой в пластырях, намасленной и намазанной, и в испуге спро­
сил, что это со мной приключилось. Жестокий поп ответил мне:
— По правде, я переловил змей и мышей, которые разоряли
меня.
Увидя себя в столь жалком состоянии, я тотчас же догадался о
моем несчастье. В это время вошла одна старуха-знахарка и соседи
и начали снимать у меня с головы повязки и врачевать рану. Видя,
что я очнулся, они очень обрадовались и сказали:
— Ну, раз он пришел в сознание, даст бог, ничего не будет.
Тут они снова стали описывать мои несчастья и смеяться над
ними, а я, грешный, стал их оплакивать. Затем они накормили меня,
ибо я совсем ослаб от голода и с трудом подкрепился. Так, поне­
многу, через две недели я стал на ноги и был уже вне опасности, но
не без голода и лишь наполовину здоровым.
На другой день после того как я поднялся, хозяин мой взял
меня за руку, вывел за порог и, поставив на улице, сказал:
— Ласаро, с сегодняшнего дня ты свой, а не мой. Ищи себе хо­
зяина и ступай с богом, ибо я не хочу иметь при себе столь ревност­
ного слугу. Тебе только и можно быть поводырем у слепого, —
и, открестившись от меня, как если бы я был одержим бесами, он
вернулся в дом и запер за собою дверь.

Матео Алеман
М а т е о А л е м а н (Mateo Alem£n, 1547—1614 (?) — крупнейший мастер
испанского плутовского романа. Он родился в Севилье, в 1565 г. получил зва­
ние бакалавра, служил в государственном казначействе, в 1594 г. подвергся
преследованиям по службе, в 1607 г. уехал в Америку, остаток своих дней по­
святил литературным трудам, умер в Мексике, год смерти его точно неизвестен.
Основное произведение Алемана — плутовской роман «Гусман из Альфараче»
(«Guzman de Alfarache») (первая часть—1599 г., вторая часть—1604 г.),
имевший огромный успех как в Испании, так и за ее пределами. В 1623 г. роман
был переведен на английский язык, в связи с чем Бен Джонсон написал стихо­
творение в честь «испанского Протея», автора «прекрасной и полезной книги».
В 1732 г. появился популярный французский перевод, сделанный Лесажем, вы­
соко ценившим талант Алемана. «Гусман из Альфараче» — яркая картина быта
и нравов Испании конца X V I — начала X V I I в. Продолжая литературные тра­
диции «Ласарильо с Тормеса», Алеман повествует о похождениях хитроумного
плута, попадающего в самые разнообразные положения в различных слоях об­
щества. Герой романа — Гусман, еще мальчиком потеряв отца, убегает от мате­
ри и погружается в мир приключений. В Мадриде он служит поваренком, по­
сыльным и пр. Присвоив себе значительную сумму денег, он бежит в Толедо,
где выдает себя за аристократа, но вскоре в свою очередь падает жертвой мо­
шенничества (см. первый из приводимых отрывков). Лишившись почти всех
средств к существованию, он превращается в вора, а затем в уличного нищего
344 Испанская и португальская литература

(см. второй из приводимых отрывков). В Риме ему вновь улыбается счастье, он


становится пажем у одного кардинала, однако, увлекшись мошенническими
проделками (см. третий из приводимых отрывков), теряет свое место, разоряет
себя карточной игрой и вновь влачит жалкое существование. Далее следует
длинный ряд разнообразных приключений. В конце второй части романа (за
которой должна была следовать третья часть, так и не появившаяся) Гусман
попадает за воровство на галеры, но раскрывает заговор, за что получает поми­
лование и свободу. Алеман вплетает в повествование многочисленные нравствен­
ные рассуждения (которые Лесаж опустил в своем переводе, как «совершенно
излишние»), а также вводит в текст романа вставные новеллы.

Из романа «ПРИКЛЮЧЕНИЯ И ЖИЗНЬ ГУСМАНА


ИЗ АЛЬФАРАЧЕ, СВЕТОЧ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ»
Каким образом Гусман из Альфараче, одеваясь очень нарядно в
Толедо, завязал любовные истории с некоторыми дамами, Расска*
зывает, что у него произошло с ними и какие шутки они с ним
сыграли.

Говорят обыкновенно, что если одеть обезьяну в шелк, она все


же останется обезьяной; это до такой степени непогрешимая истина,
что не терпит исключений. Человек может очень хорошо одеться в
нарядное платье, но благодаря этому он не изменит того зла, кото­
рое он содержит; он может развлекать и обманывать, благодаря
своему платью, но он сам останется обнаженным. Я могу быстро
сделаться галантным, но вскоре вновь стану грубияном; ибо тот,
кто не умеет зарабатывать свой хлеб в поте лица, тот легко поги­
бает, как ты увидишь дальше.
Первое, что я сделал утром, это было — придать новый вид
куртке, башмакам и шляпе; я заменил тафту воротника другой,
другого цвета; пришил к куртке новые пуговицы, заменил суконные
рукава новыми из хорошей тафты и таким образом при небольших
издержках я изменил костюм до неузнаваемости. Я боялся, чтобы
по моим грехам или несчастной судьбе не попал в ловушку, где мне
пришлось бы расплачиваться за старые и новые грехи; я опасался,
чтобы люди, разыскивающие паренька а , увидев на мне его одежду,
не обвинили меня в убийстве его с целью ограбления и не потребо­
вали у меня отчета о нем.
Таким образом я провел два дня в городе, пытаясь узнать, в
каком месте находятся солдатские компании, но никто не мог мне
дать определенных сведений. Так я шлялся без дела. Я выходил
из гостиницы редко и поздно и не спал трех ночей сряду в одной,
чтобы не быть выслеженным.

ft
В предыдущей главе рассказывалось, как Гусман из Альфараче по до­
роге в Толедо встретил одного юношу, у которого он купил его костюм.
Алеман 345

Однажды, пересекая Сокодовер а (я проходил по нему редко и


со страхом), я увидел, как по улице едет на муле дворянин, столь
нарядный, что он внушил мне зависть. Он носил штаны из темно-
малинового бархата, с разрезами и широкими перехватами, с под­
кладкой из серебряной материи; куртка была из золотой материи,
колет из выделанной лосиной кожи с ярким миланским позументом
в три пальца ширины; шляпа была очень нарядная, окаймленная
и изукрашенная перьями, галун был из золотых камней, эмалиро­
ванных чернью. В его свертке была шинель из толстого темно-ма­
линового сукна с золотым позументом, таким же, как и на колете
и штанах.
Его одежда вызвала во мне страстное желание приобрести та­
кую же, и хотя у меня не было денег, однако, я решил удовлетво­
рить свою страсть. «Хорошо, — сказал я себе, — если хочешь пля­
сать, то я буду подпевать, и если ты не хочешь идти со мной охот­
но, то тем хуже, если я буду таскать тебя на спине; исполни же это
мое желание, удовлетвори его быстро и немедленно».
Я оттуда пошел в палатку к торговцу, выложил всю наличность,
позвал портного и заказал ему платье; я сказал ему, чтобы он его
сделал быстро и чтобы об этом, как говорится, не было ни слуху,
ни духу. Через три дня одежда была готова; не имея хорошей ло­
синой кожи для колета, он сделал его из темно-малинового атласа,
украшенного золотыми галунами, подвязка была соломенного цвета
с золотыми точками. Костюм был великолепный, и все было в по­
рядке. Он был мне к лицу, так что нечего больше желать, и дейст­
вительно для юноши я выглядел прекрасно.
Увидев себя таким нарядным солдатом, я сделал несколько ко­
ротких прогулок по Толедо, будучи хорошо одет и имея вид сына
знатного человека. Я тотчас же взял себе парня, имевшего более
приличный вид; он стал у меня пажем, который должен был меня
сопровождать. Увидевши себя столь важным и хорошо одетым, мне
показалось, что мой отец еще жив и что вернулись времена его бла­
гополучия. Я был так доволен, что желал бы не раздеваться по но­
чам и расхаживать целый день по улицам для того, чтобы все ви­
дели меня, даже и те, которые не знают меня.
Наступило воскресенье. Желая выставить себя напоказ, я по­
шел со всей своей пышностью в большую церковь, чтобы послу­
шать мессу, хотя я подозреваю, что меня больше влекло желание
привлечь всеобщее вниманье. Я прошел ее всю три или четыре раза,
посетил часовни, где собиралось много народу, пока я наконец не
пришел к месту между двумя хорами, где находилось много дам и
кавалеров. Я воображал себе, что я являюсь королем празднества,
и старался выставить свой костюм со всех сторон, желая, чтобы
все видели мою одежду, вплоть до лент, которые были из Герма-
а
Сокодовер — центральная площадь в Толедо.
346 Испанская и португальская литература

нии. Я вытягивал шею, выпячивал живот, выставлял ноги; я в та­


кой степени обнаруживал свое тщеславие, что все заметили мои гри­
масы и жесты и смеялись над моей глупостью. Но я ничего не заме­
чал, не видел, как другие смеялись надо мной, наоборот, я думал,
что их восхищало мое изящество и что я им казался достоприме­
чательностью.
Относительно мужчин мне нечего больше сказать. Но с дамами
у меня вышел приятный казус, конечно, вполне достойный такого
глупца, как я. Дело в том, что из двух дам, стоявших там, одна,
бывшая уроженкой города и в высшей степени красивой, загляде­
лась на меня или, говоря правильнее, на мои деньги, думая, что, бу­
дучи столь хорошо одет, я обладаю ими. Но я не замечал ее по при­
чине того, что был пленен другою, которая стояла с другой сто­
роны. Я делал ей знаки, а она лукаво смеялась мне.
Мне казалось, что этого уже достаточно и что дело налажива­
ется; я упорствовал в своем неведении, а она в своей хитрости. Ког­
да мы вышли из церкви, она направилась к своему дому, а я пошел
следом за нею, говоря ей по дороге разные глупости; она же как
будто была из камня, ничего не отвечала и не обнаруживала ника­
кого чувства, однако время от времени поворачивала голову, пока­
зывая мне лицо, которое живо воспламеняло меня, Таким образом
мы дошли до улицы, близкой к улице св. Киприана, где она жила;
при входе в ее дом мне показалось, что она мне сделала реверанс
и вежливый поклон головой, причем глаза ее смеялись, а лицо было
оживленное.
Так я ее оставил и направился к своей гостинице. Пройдя не­
сколько шагов, я заметил на углу улицы девушку, следовавшую за
мной; она была покрыта плащом, так что видны были только гла­
за, и кивала мне двумя пальцами руки и головой. Я спросил у нее,
что ей нужно; она держала ко мне длинную речь, говоря, что она
служанка некоторой очень знатной замужней сеньоры, которую я
должен отблагодарить за любовь, которую она ко мне питает, как
вследствие этой любви, так и вследствие ее достоинств и знатных
родственников; я бы доставил ей удовольствие, если бы сказал, где
я живу, так как ей нужно переговорить со мной по некоторому делу.
Я был вне себя от радости; я не поменялся бы своей участью с
Александром Великим, так как мне казалось, что все дамы тоскуют
по мне. Таким образом, я ей ответил с важностью, благодарил за
предложенную милость, говоря, что с великой охотой готов слу­
жить. Разговаривая так, мы понемногу приблизились к моей гости­
нице. После того как она узнала, где я живу, мы попрощались. Я
пошел к себе, чтобы пообедать, так как уже была пора.
Так как я не знал, кто эта сеньора, и никогда не видел ее, то я
не столько мучился ожиданием, сколько страстным желанием уви­
деть ее; время для меня тянулось медленно. Наконец, я пошел на
улицу, где она жила. Я прошелся несколько раз по ней, возвра-
Алеман 347

щаясь туда и обратно, подобно кляче у водокачки; уже очень позд­


но мне удалось тайком поговорить с нею у окошка. Мы обменялись
нескольким словами, и, наконец, она мне сказала, чтобы я пришел
этой ночью поужинать с нею. Я послал своего слугу купить мне
каплуна в молоке, двух куропаток, паштет из кролика, вина
св. Мартина, лучшего хлеба, который он найдет, фруктов и сластей
для десерта и велел ему все это снести туда.
Когда наступила ночь и я явился в условный час, она меня при­
няла очень хорошо. Так как уже была пора ужинать, то я просил
ее, чтобы она велела приготовить еду; но она все откладывала, рас­
спрашивая меня о разных новостях и развлечениях. Она меня за­
путала в лабиринт, говоря мне, что она девушка знатного рода и
что она имеет распутного брата, обладающего дурным характером,
который входит в дом только для того, чтобы обедать и ужинать,
так как все остальное время дня и ночи он занят тем, что играет
и гуляет.
В то время как мы вели беседу, вдруг в дверь стали громко
стучать. «Ах, боже мой, — сказала она, — я пропала!» Она очень
беспокоилась и изобразила мнимое волнение так хорошо, что об­
манула бы и другого, более ловкого, чем я; хотя, будучи хозяйкой,
она должна была знать все входы и выходы, тем не менее она себя
показала смущенной до такой степени, что как будто не знала, что
делать. Найдя вдруг выход, она заставила меня войти в бочку без
воды, на дне которой, однако, было немного грязи. Бочка находи­
лась при входе во внутренний двор.
После того как я сделал то, что от меня потребовали, она при­
крыла ее крышкой и вернулась в свою гостиную. Вошел брат, ко­
торый, заметив чад, сказал: «Сестрица, что это у вас в доме такой
дым и чад, что прямо удирать надо? Как можно ужинать при та­
ком чаде?» Он вошел на кухню и когда увидел все, что там гото­
вилось, то он вышел оттуда, говоря: «Что это за новости? Кто из
нас венчается в эту ночь? Откуда все это в доме? Что это за пыш­
ный пир и кто приглашен на него? Вот как я могу быть уверен в
вас! Вот какова та честь, которую я защищаю и о которой заботят­
ся ваши родители и несчастный брат! Я должен узнать правду
или все кончится плохо этой ночью».
Она привела, не знаю какие, оговорки, которых я не мог ни по­
нять, ни услышать от страха и оттого, что я был прикрыт. Я слышал
только голоса. Брат, сделавши вид, что он раздражен, потребо­
вал от нее, чтобы она села к столу. После того как они поужинали,
он, со своей стороны, спустился со свечой, осмотрел дом и закрыл
дверь на улицу щеколдой. После этого они вошли оба в комнату и
остались там; я же оставался в бочке.
Я ко всему прислушивался очень внимательно и с трепетом, так
что я не пропустил ни одной, известной мне молитвы, прося бога
ослепить брата, чтобы он не заметил, где я нахожусь. Когда я уви-
348 Испанская и португальская литература

дел, что очутился вне опасности, то приоткрыл крышку и высунул по­


немногу голову, всматриваясь, не пришла ли сеньора, не кашлянет
ли она или плюнет. Когда двигалась кошка или какой-либо другой
предмет, то мне все мерещилось, что это она; но увидя, что стало
поздно и что в доме все спокойно, я вышел из чрева моей бочки,
как другой Иона из чрева кита, не чище...
К счастью, я сохранил свою новую одежду для дневного упо­
требления, пользуясь ночью старою, купленною мною раньше, так
что мне не пришлось о ней беспокоиться. Я ходил по дому туда и
обратно, доходил до комнаты, начинал царапать в дверь, стучать
пальцем по полу, чтобы она меня услышала, но она была глуха и
ничего не слышала. А между тем прошла ночь и начало светать;
когда я увидел, что наступило утро, то полный гнева, печальный,
отчаявшийся и охлажденный, я открыл дверь на улицу и вышел.
Я был вне себя, изрыгал проклятия и обходил все переулки с твер­
дым намерением никогда больше не пересекать их.
Думая о своих несчастиях, я достиг площади. Около нее была
открыта харчевня. Я вошел туда и наелся пирожков, чтобы прийти
в лучшее настроение; благодаря им я протолкнул в желудок гнев,
который душил мне горло. Не далеко оттуда была моя гостиница; я
постучал к себе, мне открыл мой слуга, ожидавший меня; он раз­
дел меня и уложил в кровать.
Будучи раздражен, я не мог успокоиться и заснуть: то я обви­
нял самого себя, то даму, то мою злую участь. В это время, уже
при полном свете, вдруг стали стучать в мою комнату: то была
служанка, которая следовала за мной накануне, вместе со своей хо­
зяйкой. Хозяйка села на стул у моего изголовья, служанка же на
пол около двери.
Сеньора спросила у меня подробный отчет о моей жизни, кто я
такой, куда направляюсь и сколько времени думаю пробыть в этом
городе. Все, что я ей говорил, было ложью, я не сказал ей ни слова
правды. Но думая обмануть ее, я сам попался в ловушку; отвечая,
я не рассчитал того, что для меня было особенно важно: я дол­
жен был сказать ей, что предполагаю пробыть здесь несколько
месяцев, а сказал ей, что живу здесь проездом. Тогда ей не надо
было бы добиваться любви наспех. Теперь же, она, не желая терять
игры, решила приступить к делу сразу и начала протягивать свои
сети, чтобы пленить меня. Таким образом, в то время как я был
беспечен, она начала обхаживать меня весьма тщательно. Она ста­
ла показывать мне свои наряды, которые были хороши, золотую
отделку платья и другие вещи, которые она носила под юбкой из
цельного итальянского шелка. Затем она вынула несколько корал­
лов из кармана, стала играть ими, а через некоторое время сделала
вид, как будто у нее не хватает футляра для них.
Она была очень огорчена, говоря, что он ей подарен мужем.
После этого она встала, как будто ей нужно было тотчас вернуться
Алеман 349

домой, чтобы поискать, не находится ли там пропавшая вещь; и


хотя я ей обещал дать взамен другую, сказал ей много приятных
вещей и делал всякие предложения, я все же не мог добиться тогог
чтобы она успокоилась. Она ушла, давши мне слово посетить меня
в другой раз и прислать ко мне свою служанку, после того как она
придет домой, чтобы сообщить мне, не найдена ли драгоценность.
Я остался весьма опечален, что дело приняло такой оборот, так как
она была, как я уже говорил, в высшей степени красива, щедра и
остроумна. Мне захотелось спать, но я не мог спать больше двух
часов.
Так как я был озабочен, то я встал, чтобы начать хлопотать.
Пока я одевался, наступил час обеда. Во время обеда ко мне при­
шла ее служанка, которая, будучи весьма ловкой, развлекала меня
во время еды. Она мне сказала, что вернулась для того, чтобы
узнать, не упала ли случайно вещица в то время, как ее госпожа
играла четками; мы все ее искали, но она не появлялась, так как
она не исчезала. Она настойчиво уверяла меня, что не столько важ­
на ценность вещи, сколько то лицо, которому она принадлежала;
она мне описала величину и размеры ее, ласковыми речами убеж­
дая меня купить другую на мои деньги. Она мне обещала, что
на рассвете следующего дня ее госпожа будет со мной.
Я пошел с нею затем к ювелиру и купил ей очень изящный зо­
лотой футляр, который выбрала служанка и который охотно взяла
бы и госпожа; у кого из них он остался, я так и не узнал ни от гос­
пожи, ни от служанки.
А между тем наступило три часа после полудня. Я был в боль­
шом нетерпении, и хлеб в моем теле не варился, так я желал знать
обстоятельства прошлой ночи, и не послужил ли я предметом на­
смешек; забывши об обиде, нанесенной мне, я отправился на сви­
дание. Меня ждала госпожа; у нее было печальное лицо; она пома­
нила меня рукой, положивши палец на рот и повернув назад голову,
как бы боясь кого-то. Когда мы дошли до ее двери, она мне сказала,
что пойдет впереди меня к большой церкви. Я послушался ее, она
накинула свой плащ, и мы оба дошли почти в одно время; она про­
шла между двумя хорами и вышла на улицу Чапинерии, мигнув мне
глазом, чтобы я следовал за нею. Я пошел вслед за нею, она вошла
в палатку торговца на Альканье а , и я за нею; там она удовлетво­
рила мое любопытство, уверяя тысячью клятв, что она ни в чем не
виновата и что прошлое было не в ее власти. Она надула мне го­
лову ветром, я поверил ее хорошо составленной лжи; она обещала
мне, что этой ночью она все исправит и что, если ей даже будет
угрожать потеря жизни, она будет рисковать ею для того, чтобы
угодить мне. Она покорила меня настолько, что я был в ее руках,
как воск.
а
Альканья — улица или квартал, где находятся лавки.
350 Испанская и португальская литература

Она купила несколько вещей, сумма которых достигла ста пя­


тидесяти реалов. В то время когда надо было расплачиваться, она
сказала торговцу: «Сколько мне надо платить за этот долг каждую
неделю?» Он ей ответил: «Сеньора, я вам не могу дать на эту сум­
му в кредит; если ваша милость имеет деньги, пусть она возьмет
то, что она купила, если же нет, то извините». Я ему сказал: «Сень­
ор, эта сеньора шутит, так как имеет деньги, чтобы уплатить; у ме­
ня ее кошелек, я ее эконом». Я вынул из кармана несколько эскудо,
чтобы похвастать ими. Таким образом я избавился от стыда, а моя
дама от долга.
В тот момент мне казалось, что я совершил большую хитрость,
уплативши наперед и не оставшись высмеянным, как это случается
с некоторыми. Я не жалел о сделанном, так как мне казалось,
что своим поведением я ее обязывал, и я бы не променял своих
двух заслуг перед двумя дамами в этот день за Мексику и Пе­
ру. Я ее спросил, верно ли ее обещание и к которому часу мне
прийти. Она меня уверяла, что без всякого сомнения, в десять
часов ночи.
Она ушла в свой дом, а я начал проводить свой день: мне
казалось, что я держу оба копья в руке. В назначенный час я одел­
ся в свое платье и стал опять крутиться, как лошадь вокруг во­
докачки. Я сделал условленный знак, состоявший в том, чтобы
ударить несколько раз камнем под ее окошком, но это было все
равно, что кидать камни в колодезь Алькантары. Мне казалось,
что, может быть, еще не наступил час или что она не могла
ничего сделать; я подождал еще немного, и таким образом
я оставался до двенадцати часов ночи, делая время от времени ус­
ловленные знаки; но говори с Сан-Хуаном а из Королей, который
из камня!
Мое ожидание было тщетно, все это было издевкой, так как тот,
кого она выдавала за своего брата, был ее кавалером; они жили,
благодаря этим плутовским проделкам, действуя в полном согласии
между собой. Они были из Кордовы и умели хорошо обхаживать
людей. Между новыми дроздами, которых они поймали в свои
силки, был молодой писарь, недавно женатый, который, будучи за­
влечен сеньорой, дал ей несколько драгоценностей. Как и меня, она
его долго водила за нос, заставляя его надеяться, привлекая его и
отталкивая. Но когда он узнал, что все это обман, он решил ото­
мстить.
Когда этой ночью я стоял, усталый от ожидания, и когда я уже
решил уходить, я вдруг увидел, что идет большая толпа народа,
которая прошла мимо меня; мне показалось, что это полиция.
Я услышал, как они стали стучать в ту же дверь. Я повернулся и
приблизился к ним, чтобы узнать, чего хочет это множество наро-
а
Подразумевается статуя Сан-Хуана.
Алеман 351

ду; полицейский агент назвал себя и потребовал, чтобы открыли


дверь. Когда они вошли, я прислонился к двери, чтобы лучше уви­
деть то, что там происходит: альгвасил осмотрел все жилище и не
нашел того, что искал. Я уже хотел им сказать: «осмотрите бочки»
и броситься потом наутек. Но, клянусь, писец хорошо знал, были
ли они осмолены, потому что он начал осматривать их весьма тща­
тельно. Так как такие дела не могут быть сделаны настолько скрыт­
но, чтобы ничего не было замечено, то нашелся один, увидевший на
полу накладную манжету, которая осталась там в то время, как
прятали платье брата. Полицейский агент сказал: «И эта манжета
имеет хозяина». Дама хотела ее скрыть. Но они стали после этого
осматривать помещение еще более тщательно; и альгвасилу показа­
лось, что в большом сундуке, стоявшем там, может поместиться че­
ловек. Он заставил открыть сундук, и там нашли кавалера. Их обо­
их одели и вместе повели в тюрьму.
Я остался столь же удовлетворенным, сколь и рассерженным:
удовлетворен я был тем, что меня не нашли там, рассержен же я
был тем, что был так обманут ими.

(Часть I, книга 2, глава 8.)

Каким образом Гусман из Альфараче, отправившись из Генуи,


начал нищенствовать и, соединившись с другими бедняками,
выучил статуты и законы нищих.
Я отправился из Генуи в таком состоянии а , что если бы жена
Лота поступила подобно мне, то не превратилась бы в камень. Я
не повернул назад головы ни на мгновение б . Когда человек бывает
рассержен до такой степени, то не чувствует даже смертельных
ран; но когда он успокаивается, он начинает понимать свое состоя­
ние. Я ускользнул из Ронсеваля подобно собаке с волдырями в. Не
было ни одного цельного места во всем моем человеческом меха­
низме. Но я ничего не чувствовал, пока не отдохнул, достигши
местечка в десяти милях оттуда; я пошел туда, не зная, куда иду,
расстроенный, обнаженный, без гроша и избитый. О, нужда! Ка­
кими трусливыми ты делаешь души, как расслабляешь ты тела, и
все же верно то, что ты изощряешь ум и разрушаешь силы, умень­
шая чувствительность до такой степени, что люди погибают терпе­
ливо!

а
В предыдущей главе рассказывалось о том, как героя романа в Генуе
подбрасывали на одеялах.
6
Согласно библейскому сказанию ангелы, спасавшие Лота и его семью
при гибели Содома и Гоморры, запретили им оглядываться назад во время
бегства. Жена Лота преступила это запрещение, почему была обращена в соля­
ной столб.
в
Во время карнавала к хвосту собаки привязывали палку.
352 Испанская и португальская литература

Справедливость требует, чтобы каждый получал свое. Я при­


знаю, что в Италии очень распространена благотворительность до
такой степени, что у меня не было никакого желания бросить мою
новую должность. В течение немногих дней я стал зажиточным,
так что весь путь от Генуи, откуда я вышел, до Рима, куда я при­
был, я проделал, не истратив ни гроша. Я сохранил все деньги, пи­
ща была постоянно в изобилии. Я был еще новичком и часто выбра­
сывал собакам то, за что получил бы потом много денег, если бы
продал это. Я хотел сначала переодеться, но мне это показалось
плохим советом, и я сказал себе: «Братец Гусман, не будет ли с то­
бой опять того же, что было в Толедо? Если, будучи одетым, ты
не найдешь хозяина, то как же ты будешь кушать? Оставайся спо­
койным; если ты будешь хорошо одет, то тебе не дадут милостыни;
береги то, что ты имеешь, не будь тщеславным». Я согласился; я
сделал второй узел на моем мешке с монетами, говоря: «Теперь вы
можете лежать спокойно, так как я не знаю, когда буду опять нуж­
даться в вас».
На мне были старые тряпки, не годные даже для оберточной
бумаги а , лохмотья на мне висели клочьями. В таком виде я начал
просить милостыню, посещая в полдень те места, где давали мило­
стыню, иногда же получая ее со всех сторон света. Я посещал дома
кардиналов, послов, князей, епископов и других вельмож. Не было
ни одного дома, куда бы я не бегал; мною руководил другой ловкий
паренек, у которого я начал брать уроки. Он меня научил согласно
каким принципам я должен просить милостыню у одних и у других,
так как нельзя ко всем обращаться одинаковым тоном или с одина­
ковой речью. Мужчины не любят жалоб, а предпочитают простое
обращение «ради бога». Женщины же преданы деве Марии, нашей
владычице: они любят, чтобы к ним обращались следующим обра­
зом: «Пусть бог вас наставит к своей святой службе и освободит
вас от смертного греха, от ложного свидетельства, от власти измен­
ников и злых языков». Это, будучи выразительно произнесено и
горячо повторено, легко вырывает у них деньги. Он меня научил,
как разжалобить богатых, досаждать общинам и принуждать бла­
гочестивых. Я приобрел такую ловкость, что в короткое время на­
учился доставать много еды.
Я узнал всех от папы, до того, кто был без плаща; бегал по
всем улицам и, чтобы не докучать людям, прося у них часто, раз­
делил город на кварталы, а церкви по праздникам, ничего не про­
пуская. Чаще всего я получал куски хлеба; я их продавал и получал
за них хорошие деньги; часть хлеба я продавал бедным, которые не
занимались нищенством, потому что стеснялись, но которым благо­
творители давали деньги тайно; я продавал его также рабочим и
лицам, разводившим и откармливавшим кур. Но лучше всего мне
а
Писчую бумагу делают, между прочим, из тряпок.
Алеман 353

платили пекари, продавцы миндальных печений. Получал я также


некоторые старые украшения от лиц, в которых я возбуждал жа­
лость своей молодостью и оборванным видом. После этого я ходил
в сопровождении других, старших по факультету, которые были ис­
кусны в деле и умели управлять; я вместе с ними получал милосты­
ню, которую некоторые по своему благочестию распределяли по
утрам в особых домах.
Идя раз получать милостыню в доме французского посла, я
услышал, как за моей спиной один из бедняков говорил: «Этот ис­
панский мальчик, который сейчас просит милостыню, новичок в
этом деле; он знает мало и портит нам, потому что я видел, как,
покушавши раз, он отказывался во многих местах от пищи, которую
ему предлагали; он вредит нашей профессии, показывая образец
того, что мы, бедняки, живем в изобилии; он нам причиняет ущерб,
не принося пользы себе самому». Другой из бедняков, который был
там, сказал им: «Оставьте его и молчите, я его научу всему, что
нужно, и он не так скоро забудет мои уроки».
Он позвал меня тотчас и уединился со мной. Он был чрезвы­
чайно ловок во всем. Первым делом он, как бы будучи главарем
бедняков, расспросил меня о моей жизни, узнал, откуда я пришел,
как зовут, когда я пришел и куда направляюсь. Он рассказал мне
об обязанностях бедных, которые должны соблюдать приличия, да­
вать советы и помогать друг другу, как будто бы они были брать­
ями. Он сообщил мне любопытные секреты и ухищрения, которых
я раньше не знал, потому что, действительно, то, что я узнал от
первого юноши и от других, менее значительных бедняков, было
сущим пустяком по сравнению с теми величественными вещами,
которые он мне открыл. Он мне давал некоторые советы, которых
я не забуду, пока буду жив; между прочим, он меня научил, каким
образом можно проглотить три или четыре порции без всякого
ущерба для желудка. Он научил меня изрыгать съеденное, что да­
вало двойной эффект: во-первых, я возбуждал жалость, так как ок­
ружающие думали, что я болен, а во-вторых, если бы даже я про­
глотил два горшка бульону, то все еще оставалось достаточно мес­
та для других. Таким образом, я способствовал тому, что распрост­
ранялось мнение о голодном и несчастном состоянии бедняков.
Я узнал, сколько укусов я должен был сделать в хлеб, который
мне давали, как я должен был его беречь и хранить, какие жесты
я должен был делать, какой тон придавать голосу, в какие часы я
должен был приходить к определенному месту, в какие дома я мог
заходить вплоть до кроватей и каких я должен был избегать, минуя
даже двери, кому я мог докучать и у кого я должен был просить
только один раз. Он написал мне устав нищих, которым я должен
был пользоваться для того, чтобы избегнуть скандала и стать об­
разованным.

2 3 . ;ък 14.п
354 Испанская и португальская литература

УСТАВ НИЩИХ

Ввиду того, что все нации имеют свои методы просить милосты­
ню и они могут быть узнаны по этим различиям — так, немцы поют
толпой, французы молятся, фламандцы кланяются, цыганы приста­
ют, португальцы плачут, тосканцы говорят речи, а кастильцы обра­
щаются с угрозами, почему они и нелюбимы, и вступают в пререка­
ния, вследствие чего делаются невыносимыми, — то мы повелеваем,
чтобы они сдерживались, не богохульствовали и соблюдали порядок.
Точно так же: мы повелеваем, чтобы ни один нищий, изъязвлен­
ный и искалеченный, какой-либо из этих наций не соединялся с
нищими другой нации и ни один из них не заключал союза или до­
говора со слепыми богомольцами, праздношатающимися продавца­
ми снадобий, музыкантами, поэтами, освобожденными пленными,
хотя бы богородица освободила их из-под власти турок, со старыми
солдатами, которые выходят инвалидами из крепости, с моряками,
которые потерпели кораблекрушение. Ибо хотя все просят милосты­
ню, но способ просить милостыню и красноречие у них разные.
И мы повелеваем, чтобы каждый из них соблюдал свой устав.
Точно так же: чтобы бедные каждой нации, в особенности на
своей земле, имели определенные таверны и харчевни, где предсе­
дательствуют обычно трое или четверо старшин с посохами в руках;
мы их командируем для того, чтобы они там обсуждали те дела и
случаи, которые там совершаются, высказывали свои мнения и иг­
рали в карты, могли рассказывать чужие подвиги, свои и своих
предшественников, о войнах, в которых они не участвовали, для
того, чтобы они могли таким образом развлекать других.
Чтобы каждый нищий имел в руках дубину или палку, по воз­
можности окованные железом, для событий и случаев, которые мо­
гут представиться; в противном случае он может потерпеть ущерб.
Чтобы никто не носил новой или целой вещи, без заплат и по­
чинок, ввиду плохого примера, который он может подать этим, за
исключением того случая, когда он получит эту вещь в виде мило­
стыни; мы даем ему разрешение пользоваться ею только в течение
того дня, когда он получил ее, после чего он должен уничтожить ее.
Что в общественных местах и на площадях, где собираются
нищие, все должны соблюдать давность владения, причем каждый
сохраняет свое место, не взирая на лица; никто не должен похи­
щать у другого его места или завладеть им обманом.
Что двое больных или калек могут соединиться вместе и назы­
ваться братьями; они могут просить милостыню поочередно, запе­
вая попеременно, причем один начинает там, где кончает другой;
они могут ходить парами, — причем каждый сохраняет свою линию
домов вдоль улицы,— и не должны перебивать друг друга; каждый
должен петь свою особую жалобу, а прибыль они должны разде­
лить между собой под страхом лишения нашей милости.
Алеман 355

Что ни один нищий не должен носить с собой ни оборонитель­


ного, ни наступательного оружия, кроме ножа, не должен носить
перчаток, туфель, кандалов, цепей, под страхом наказания.
Что каждый нищий может носить грязную тряпку, привязанную
к голове, ножницы, нож, шило, пряжу, наперсток, иголку, деревян­
ную миску, тыквенную бутылку, котомку и сумку; они не должны
носить мешка для зерна, большой корзины и чего-либо подобного,
поскольку они не являются котомками.
Что они могут носить кошель, кошелек, тайный кошелек и со­
бирать милостыню в шляпу. Мы требуем, чтобы они не делали
скрытого кошелька в шапке, шинели или блузе, под страхом, что
если они будут выслежены, то они потеряют деньги вследствие сво­
ей глупости.
Чтобы никто не раскрывал уловок, не распространял их и не
передавал тому, кто не принадлежит к этой профессии. И кто узнает
про какое-либо новое ухищрение, тот должен сообщить об этом
нищей братии для того, чтобы она узнала об этом, поскольку все
блага должны быть общие и не должно быть монополии между
нищими Но в порядке доброго управления мы даем автору приви­
легию пользоваться своим изобретением в течение года и никто не
должен пользоваться им без его распоряжения под страхом нашей
немилости. Пусть одни сообщают другим о домах, где дают мило­
стыню, в особенности о местах, где играют и где кавалеры разгова­
ривают со своими дамами, ибо там можно наверно рассчитывать на
получение милостыни.
Чтобы никто не держал охотничьей собаки, борзой или таксы;
он может держать в своем доме только шавку, на что мы даем раз­
решение; он может водить ее с собой, привязанную за веревочку
или цепочку, прикрепленную к поясу.
Чтобы тот, кто водит собаку, заставлял ее плясать и прыгать
через обруч, не занимал места у двери церкви, или при паломни­
честве, или при юбилее, а просил милостыню, только проходя по
улице; в противном случае он может быть объявлен упорствующим
мятежником.
Чтобы ни один нищий не покупал на рынке ни рыбы, ни мяса,
за исключением случаев крайней необходимости и с разрешения
врача; он не должен ни петь, ни плясать, ни играть и ни прыгать,
ввиду скандала, который он может возбудить, делая это.
Мы даем разрешение нищим брать напрокат детей в количестве
до четырех, в зависимости от возраста; двое из них могут быть
единоутробными, причем старшему должно быть не больше пяти
лет; женщина может носить одного из детей у своей груди, мужчи­
на же на руках, остальных же он должен водить за руку или каким-
либо другим способом.
Мы требуем, чтобы те, кто имеет детей, делали их ищейками,
чтобы они рыскали по церкви и просили милостыню для своих ро-
23*
356 Испанская и португальская литература

дителей, которые лежат больные в кроватях; это они должны де­


лать, пока им исполнится шесть лет; если же им больше, то дают
им летать и они становятся нищими, которые кормятся самостоя­
тельно и собираются в доме вместе с нищей братией в назначенные
часы.
Чтобы ни один нищий не разрешил своим детям служить, не
научил их какому-нибудь ремеслу и не отдал их в услужение хозяи­
ну; ибо в таком случае они будут зарабатывать мало и работать
много и потеряют уважение к своим предкам.
Чтобы никто не оставался в своей кровати или в своем оби­
талище зимой после семи часов, а летом после пяти часов утра; при
восходе солнца или за полчаса до него нищие должны выйти на ра­
боту, а за полчаса до наступления ночи они должны при всякой
погоде собраться и запереться, за исключением тех случаев, на ко­
торые они получат разрешение.
Мы разрешаем нищим завтракать по утрам, употребляя хлеб,
полученный в этот день, а не раньше, ибо в противном случае про­
падает время, выбрасываются деньги и теряется основная выручка;
перед выходом они должны покушать для того, чтобы не было пло­
хого запаха изо рта.
Бедные не должны показывать на улицах и в домах различные
фехтовальные фигуры, под страхом, что они будут объявлены не­
правоспособными.
Чтобы никто не осмелился совершать обмана, похищая драго­
ценности и помогая кому-либо менять украшения; чтобы никто не
раздевал ребенка и не совершал иной низости, под страхом, что он
будет исключен из нашего братства и сообщества и будет предан
в руки светской власти.
Кто, имея возраст свыше двенадцати лет, прошел в течение трех
лет полный курс науки, тот должен быть признан усвоившим наш
устав, хотя до сих пор требовалось еще два года для усовершенст­
вования в ремесле; он считается профессионалом и пользуется сво­
бодой и привилегиями, дарованными нами; он не должен впредь от­
казываться от нашей службы и повиновения, соблюдая наши пра­
вила под страхом наказания.
(Часть I, книга 3, глава 2.)

Каким образом, после возвращения Гусмана из Альфаране в Рим,


сжалившийся над ним кардинал приказал лечить его в своем доме
и в своей кровати.
Естественной истиной является то, что молодые люди близо­
руки в деликатных вещах, требующих важности и веса, не вслед­
ствие недостатка разумения, а вследствие недостатка благоразу­
мия: последнее требует опыта, а опыт — времени. Подобно этому,
Алеман 357

зеленый, невызревший плод не имеет хорошего вкуса, а кислый и


неприятный. Точно так же юноша, не ставший зрелым, не имеет
вкуса, у него нет истинного рассмотрения и познания вещей; и не
удивительно, что он ошибается, а было бы удивительно, наоборот,
если бы он все делал удачно. Тем не менее хорошие природные спо­
собности делают человека более пригодным для размышления.
Я узнал на себе, что очень часто мой дух подымал меня выше
моих лет; подобно тому как орел подымает своих птенцов, так мой
дух подымал меня с очами, направленными к солнцу истины. Я уви­
дел, что все мои планы и способы обманывать приводили к тому,
что я обманывал самого себя, грабя действительно нуждающегося
и бедного калеку, не имеющего возможности работать, которому
должна была принадлежать эта милостыня; я увидел, что бедный
никого не обманывает, хотя и стремится к этому. Ибо тот, кто дает,
не смотрит на того, кому он дает, а тот, кто просит, является при­
манкой, привлекающей птиц, причем он сам остается безопасным в
своем силке
Удалившись, я направился к Риму. Когда я прибыл туда, я за­
плакал от радости; я бы хотел, чтобы мои руки были способны об­
нять эти ветхие стены. Первое действие, которое я там совершил,
состояло в том, чтобы поцеловать эту святую почву; та земля, ко­
торую знает человек, является его матерью, — я же хорошо знал
город, был в нем известен и начал по-прежнему изыскивать себе
средства к жизни, хотя то, что я называл жизнью, было моей
смертью. Но для меня такая жизнь была всем.
Мы как бы обручены с нашими страстями, и то, что не является
ими, кажется нам странным, хотя бы оно было истинным и верным!
Так, мне казалось высшим счастьем то, что на самом деле было не­
счастьем; и хотя я все это видел, тем не менее склонялся к худше­
му и его считал за лучшее а .
Я встал однажды утром, согласно своему обычаю. Я придал
своей ноге такой ужасный вид, что она могла выдержать испытание
лучших хирургов. Выставляя свою ногу, я стал просить милостыню
у двери кардинала. Когда он вышел из священного дворца, он ус­
лышал, как я просил милостыню громким голосом и в необыкно­
венном тоне, а не октавой простого голоса, говоря: «Дайте мило­
стыню, благородный христианин, друг Иисуса Христа, имей жа­
лость к угнетенному и изъязвленному грешнику, члены которого
парализованы, посмотри на несчастье моего возраста, на позор
этого грешника. О, преподобный отец, высокопреосвященный мон-
сеньор! Пусть сжалится ваша высокопреосвященная милость над
этим несчастным юношей, каким я себя вижу и чувствую; пусть

а
Несколько видоизмененное изречение из «Метаморфоз» Овидия (кн. 7,
ст. 2 0 ) : «Благое вижу, хвалю, но к дурному влекусь». Это изречение было по­
пулярно в X V I I в., оно приводится Гоббсом и Спинозой («Этика», ч. 4 ) .
358 Испанская и португальская литература

будут прославлены страсти нашего учителя и спасителя Иисуса


Христа».
Кардинал, после того как он внимательно выслушал меня, был
охвачен крайней жалостью ко мне; я ему казался не человеком, а
представителем самого бога. Он тотчас же приказал своим слугам,
чтобы они меня взяли на руки, внесли в его дом, сняли с меня эти
старые, рваные одежды и положили в его собственную кровать; он
велел, чтобы поставили ему кровать в другую комнату, соседнюю с
этой. Все это было сделано в один момент.
О, великая милость бога! О, великодушие дворянина! Меня раз­
дели для того, чтобы одеть, помешали просить милостыню для
того, чтобы дать мне и для того, чтобы я мог дать. Если бог кого
и покидает, то только для того, чтобы оказать ему еще большую
милость. Ты просишь милостыню ради бога; я ее окажу тебе. Ты
лежишь утомленный в полдень у источника, просишь кувшин во­
ды, которую пьют животные; я тебе дам вместо нее живую воду,
и когда ты будешь пить ее, то возрадуешься вместе с ангелами.
Святой муж подражал богу. Он тотчас же послал за двумя луч­
шими хирургами и, предлагая им хорошие деньги, поручил им ле­
чить меня и заботиться о моем здоровье, и, таким образом, оставив
меня в руках двух палачей, во власти моих неприятелей, он пошел
своей дорогой.
Мы могли изображать язвы многими способами. Для тех, кото­
рые у меня были тогда, я пользовался одной травой, которая при­
давала им такой ужасный вид, что все считали их неизлечимыми и
требующими длительного лечения, так как они казались злокачест­
венными. Однако если я только в течение трех дней не употреблял
этого средства, то собственная природа делала опять тело совер­
шенным и здоровым, как раньше.
Оба хирурга сразу сочли это дело очень важным: они скинули
плащи, попросили жаровню с огнем, коровье сало, яйца и другие
вещи. Когда все было принесено, они сняли с меня повязки. Они
стали меня спрашивать, сколько времени я страдаю этой болезнью,
помню ли я, каким образом она началась, пью ли я вино, какие ве­
щи кушаю и тому подобные вопросы, которые предлагают обыкно­
венно в таких случаях люди, опытные в этом искусстве.
Я молчал, как мертвый, и я действительно был полуживой, видя
такие приготовления, чтобы резать и прижигать; если бы мне уда­
лось ускользнуть от этого, в таком случае обнаружилась бы моя
низость. То, что я претерпел в Гаэте а , казалось мне теперь цве­
точками; и я боялся, чтобы кардинал не наложил на меня тяжелого
наказания за издевательство над ним.

* В предыдущей главе рассказывалось, что правитель Гаэты убедился в


том, что болезнь Гусмана из Альфараче мнимая; в наказание он велел ему
немедленно покинуть город.
Алеман 359

Я не знал, как избавиться от опасности, что делать, к какому


посредничеству обратиться, так как во всех святцах и в «Цветке
святых» нет ни одного святого, защитника плутов, который хотел
бы меня извинить. Они меня осматривали и поворачивали сотни
раз. Я же себе говорил: «Я пропал, я погиб, если даже не умру; мне
нужно потерпеть только два часа (если меня не похоронят в Тибре),
я их проведу, как могу, и если мне отрежут ногу, я останусь в луч­
шем положении: мне будет обеспечен заработок, если я останусь в
живых. Но если со мной случится такое несчастье, я примирюсь
с ним и мне не придется выносить его во второй раз. Что я могу
сделать еще, несчастный! Я рожден «терпеть и тасовать».
Так я колебался, когда алчность и жадность хирургов открыли
мне двери избавления. Один из них, более опытный, понял, что
мои раны мнимые и что они происходят вследствие той самой тра­
вы, которой я пользовался. Он смолчал про себя, но сказал своему
товарищу: «Эта часть тела поражена злокачественной язвой. Не­
обходимо прижечь ее, пока вырастет новое мясо, для того чтобы
приостановить заражение». Другой сказал: «Это лечение требует
длительного времени, а мы пока будет кормиться».
Более ученый взял другого за руку и вывел его в приемную.
Когда я увидел, что они вышли, то выскочил из кровати, чтобы
подслушать, о чем они говорят. Я услышал, как один говорит дру­
гому: «Сеньор доктор, я не думаю, чтобы ваша милость разобра­
лась в этой болезни, и я не удивляюсь этому; ибо я умею лечить
другие болезни, подобные этой, но немногие их знают. Но я желаю
вам сказать, что я открыл великую тайну». «Что такое, черт возь­
ми», — сказал другой. «Я говорю вашей милости, — ответил ему
тот, — что это величайший плут: язвы его мнимые. Что же нам де­
лать? Если мы его оставим в таком виде, из наших рук уйдет поль­
за вместе с честью и прибылью. Если же мы пожелаем его лечить,
то лечить его не от чего, и он будет смеяться над нашим невежест­
вом. И так как мы не знаем никакого способа выйти из положения,
то самое лучшее будет сказать кардиналу об этом случае».
Другой ему сказал: «Нет, сеньор, этого пока не нужно делать.
Меньшее зло будет, если он будет о нас невысокого мнения ввиду
того, что он шельма, чем если мы упустим из рук такой прекрас­
ный случай. Мы не покажем вида, что мы поняли, в чем дело, а
будем его лечить при помощи медикаментов, которые^ затягивают
болезнь. Если будет необходимо, то мы будем применять едкие ве­
щества, которые будут разъедать здоровое тело. Это займет у нас
достаточно времени». Другой сказал: «Нет, сеньор, для этого было
бы лучше тотчас же применять огонь, прижигая пораженные ме­
ста ».
Между ними начались разногласия по поводу того, какой спо­
соб лечения надо начать применять и каким образом разделить
между собой прибыль, так как тот, кто понял мою болезнь, требо-
360 Испанская и португальская литература

вал большей части. Дело дошло до того, что они готовы были рас­
сказать обо мне кардиналу.
Увидя, что они замышляют подобные планы, я понял, что мне
угрожает гибель. Я решил спастись какой бы то ни было ценой.
Я вошел к ним нагим, как был, и, простершись к их ногам, сказал
им: «Сеньоры, от ваших рук, от вашего языка зависит моя жизнь
и смерть, мое спасенье или моя гибель; мое несчастье вам ни к
чему не послужит, мое же избавление принесет вам пользу и увели­
чит вашу репутацию. Вы знаете, в какой нужде находятся бед­
няки и как жестоки сердца богачей. Для того чтобы побудить их
дать нам скудную милостыню, нам необходимо поражать нашу
плоть всякого рода мучениями, терпя страдания и горести; нам
приходится выносить еще большие страдания. Великое несчастье
быть вынужденным терпеть то, что мы терпим, для того чтобы
получить скудное пропитание. Сжальтесь надо мной, ради бога,
так как вы люди, знающие свет, из такой же плоти, как и я, и то,
что принуждает меня, может принудить и вас. Не допустите того,
чтобы я был разоблачен; исполняйте вашу волю, ибо я всеми си­
лами буду служить и помогать вам, так что вы получите большие
преимущества от моего лечения. Доверьтесь мне; если бы не было
никакого другого средства, кроме страха наказания, то и его доста­
точно для того, чтобы я сохранил тайну. О прибыли не стоит спо­
рить. Лучше получить, чем потерять. Будем играть трое против
одного, ибо больше стоит нечто, чем ничто».
Эти мои просьбы и преимущества, которые я им предлагал,
были достаточны для того, чтобы они приняли мой совет, в осо­
бенности, когда они увидели, что я иду им навстречу. Они бы­
ли так довольны, что понесли меня обратно в кровать на плечах*
Мы сговорились, так как все были заинтересованы в успехе это­
го дела.
В этих переговорах и спорах прошло столько времени, что меня
едва успели прикрыть, как вошел кардинал через дверь. Один из
хирургов сказал ему: «Ваша высокопреосвященная милость, по­
верьте, что болезнь этого юноши очень тяжелая; это великое бла­
годеяние для него, что он попал к вам, так как его тело поражено
злокачественной язвой во многих местах, и вред так укоренился,
что благодетельное влияние лекарства скажется только по истече­
нии долгого времени. Но я уверен и без всяких колебаний удосто­
веряю, что по милости бога он встанет здоровым и бодрым».
Другой сказал: «Если бы этот юноша не попал в милосердные
руки вашей высокопреосвященной милости, то в течение немногих
дней его болезнь стала бы безнадежной и он бы умер. Но мы вы­
лечим его болезнь, так что через шесть месяцев, — или даже рань­
ше, — его тело станет таким же чистым, как и мое».
Добрый кардинал, которого побуждало одно только милосер­
дие, сказал: «В шесть или десять месяцев вылечите его, как надо, а
Перес де Ита 361

я позабочусь обо всем необходимом». С этими словами он их оста­


вил и пошел в другую комнату.
Когда я услышал это, то почувствовал облегчение, как будто
с меня сняли громадную тяжесть; потому что до тех пор я не до­
верял этим предателям. Я все боялся, что они предпримут такие
шаги, которые погубят меня. Но когда я увидел, что они разго­
варивают так в моем присутствии, то я оживился и повеселел.
Трудно отказаться от привычки клясться, играть и плутовать.
Я чувствовал большую досаду от того, что был заключен и не мог
пользоваться теми благами, которые получал, прося милостыню.
Однако я это считал меньшим злом ввиду хорошего обращения
со мной, еды, кровати, которые я имел. Все было самое лучшее,
меня обслуживали, как князя, лечили, как будто я был самим кар­
диналом. Он требовал этого от своих слуг. Он сам приходил ко мне,
посещал меня каждый день и иногда задерживался у меня, бесе­
дуя о вещах, которые ему было приятно слушать.
Таким образом, я вылечился от своей болезни, и когда насту­
пил срок, хирурги попрощались, будучи хорошо и богато вознаграж­
дены за свои малые труды. Меня же одели и отправили в квартал
пажей для того, чтобы в качестве одного из них я с тех пор служил
его высокопреосвященной милости.
(Часть I, книга 3, глава 6.)

Перес де Ита
Х и н е с П е р е с де И т а (Gines Perez de Hita). Родился в Мурсии око­
ло 1544 г. Еще мальчиком поступил пажем к маркизу Велесскому Луису де
Фахардо и в 1568 г. участвовал под его знаменами в подавлении восстания
морисков. Сведения о дальнейшей его жизни крайне скудны. Известно только,
что после недолгого пребывания в Лорке он вернулся в родную Мурсию, где
и написал свою «Гражданскую войну в Гранаде». Год смерти его неизвестен:
во всяком случае, он был еще жив в 1619 г., поскольку сохранились подписан­
ные им документы, относящиеся к этому году.
«Гражданская война в Гранаде» («Guerras civiles de Granada») состоит из
двух частей. Первая часть вышла в 1595 г. в Сарагосе и затем выдержала мно­
жество переизданий. Полное ее название гласит: «История вражды Сегри и
Абенсеррагов, мавританских рыцарей из Гранады, гражданских войн, бывших
в ней, и славных сражений, происходивших в Гранадской долине между хрис­
тианами и маврами до тех пор, пока король Дон Фернандо Пятый не завоевал
втого королевства. Извлечена (история) из арабской книги, автором коей был,
по-видимому, мавр по имени Абен Амин, уроженец Гранады. Переведена на ис­
панский X. Пересом де Итой, жителем города Мурсии». Ссылка на мавра Абсн
Амина не более как литературная мистификация. «Гражданская война в Гра­
наде» по своему жанру — явление смешанное: элементы исторической хооники
(для последних глав первой части автор широко использовал хронику Эрнан-
до Пульгара — летописца «королей-католиков») сочетаются в ней с романти­
ческим вымыслом, а в прозаическое повествование как своеобразные эмоцио­
нальные усилители вставлены народные и псевдонародные романсы. Тем не ме­
нее «Гражданскую войну» можно смело отнести к жанру исторического романа
362 Испанская и португальская литература

и считать за родоначальника этого явления в европейской литературе: Влияния


этой книги, уже в течение X V I I в. переведенной на английский и французский
языки, были очень сильны. Известно увлечение ею Вальтера Скотта. Мадам
де Лафайет, Шатобриан, Вашингтон Ирвинг отдали ей дань прямого подра­
жания. Во второй части «Гражданской войны» автором описано подавление вос­
стания морисков 1568 г., в котором он сам участвовал. Эта часть во всех отно­
шениях уступает предыдущей.

Из «ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ В ГРАНАДЕ»

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
В ней рассказывается про торжественный праздник и игру
в кольцо, устроенные в Гранаде, и про то, как разгорелась вражда
Сегри и Абенсеррагов.

...Король и рыцари, не принимавшие участия в игре, помести­


лись на балконах, выходивших на Новую площадь, чтобы оттуда
смотреть на игру рыцарей в кольцо. В конце площади, около фон­
тана львов, они заметили красивый шатер из дорогой зеленой пар­
чи, а рядом с ним высокую подставку под балдахином из зеленого
бархата. На подставке были разложены многочисленные драгоцен­
ности, а посреди них — прекраснейшая и драгоценная золотая
цепь, стоившая тысячу золотых эскудо. То была цепь, предназна­
ченная, вместе с портретом дамы, в награду победителю.
В целом городе Гранада на осталось ни одного человека, кто бы
не пришел посмотреть на этот праздник, и даже из всех окрестных
селений собрался народ. Все знали, что в день святого Хуана в
Гранаде всегда устраиваются великолепные и пышные празднества.
Скоро зазвучали сладостные звуки флейт, доносившиеся из улицы
Сакатин. Храбрый Абенамар — владелец кольца и устроитель
праздника — шел занять свое место. И выехал он на площадь сле­
дующим образом: впереди четыре красивых мула, нагруженные
копьями для игры в кольцо, на копьях были стяги из зеленого
дадамаса, все усыпанные множеством золотых звезд; на мулах, на
шнурах из зеленого шелка, было подвешено множество серебряных
колокольчиков. Их сопровождали конные и пешие слуги. Мулы ос­
тановились у шатра хозяина праздника и тут же, по его приказа­
нию, слуги раскинули еще один шатер из зеленого шелка и сло­
жили в него все копья. После этого нарядных мулов увели. За ними
следовало тридцать рыцарей, богато одетых в зеленые и алые одеж­
ды, с серебряными нашивками, с белыми и желтыми перьями на
шлемах. Пятнадцать рыцарей ехало с одной стороны, пятнадцать
с другой, а посредине — храбрый Абенамар, одетый в зеленую пар­
чу, марлоту и плащ большой ценности. Он ехал на очень красивом
коне в серых яблоках; украшения коня также были из зеленой пар­
чи; на голове же его — плюмаж, очень дорогой, из зеленых и пур-
Перес де Ита 363

пуровых перьев. По всей одежде отважного мавра были разбросаны


многочисленные золотые звезды, а слева — на богатом плаще его—•
сияющее солнце, с такой надписью:
С нами может кто сравниться?
С дамой избранной — красою,
Иль отвагою — со мною?
Нашей славе мир дивится.
Этот же самый девиз был написан и на площади. За отважным
Абенамаром следовала красивая триумфальная колесница, обши­
тая дорогим шелком. Она состояла из шести богато разукрашенных
ступеней. На самой верхней ступени была сделана триумфальная
арка причудливой формы, а под аркой стоял трон, к которому с
великим искусством было прикреплено изображение прекрасной
Фатимы, столь похожее, что, если бы не было известно, что это
портрет, его можно было бы принять за самый оригинал. Изобра­
жение было столь прекрасно и столь богато украшено, что не на­
шлось ни одной дамы, которая при взгляде на него не замерла бы
от зависти, и ни одного рыцаря, не сраженного любовью. Она была
одета по турецкому образцу, очень странной, никогда не виданной
формы. Половина — светло-желтая, другая половина — лиловая и
обе затканы золотыми звездами со многими золотыми нашивками
и украшениями. Платье было сшито с большим вкусом, подкладка
его была из серебристой парчи; ее волосы были распущены, подоб­
но золотым нитям; поверх них гирлянда из белых и алых роз, на­
столько естественных, что казалось, будто их только что сорвали в
саду. Над головой ее парил бог любви — нагой ребенок с распро­
стертыми крылышками — каким его изображали древние; оперение
крыльев — тысячи цветов. Казалось, точно этот ребенок опускает
прекрасный венок на прелестный образ; у ног его лежал лук и кол­
чан Купидона, как бы трофеи победы. В руках портрет держал бу­
кет чудесных фиалок, будто только что сорванных в саду Хенеле-
рифе. Так следовало прекрасное изображение Фатимы, являя собою
никогда не виданное зрелище. Колесницу ее везли четыре красивые
кобылицы, белые, как снег. Возница был одет в такую же одежду,
что и рыцари. За колесницей следовало тридцать рыцарей, одетых
в зеленые и алые одежды, с плюмажами тех же цветов. Так прибыл
на место состязаний храбрый Абенамар — владелец заклада. Под
звуки гобоев и других музыкальных инструментов он сделал круг
по всей Новой площади, проехав под самыми балконами Короля и
Королевы, и настолько восхитил всех присутствующих своим видом
и великолепием выезда, что ничто в мире не смогло бы превысить
это восхищение; ибо никакой властелин, как бы он богат ни был,
не смог бы превзойти великолепия этой процессии. Когда колес­
ница проезжала мимо балкона Королевы, последняя и ее дамы
испугались при виде портрета прекрасной Фатимы: так он был по­
хож. Фатима стояла рядом с Королевой и тут же находилась Дара-
364 Испанская и португальская литература

ха. Сарацина, прекрасная Галиана и ее сестра Зелим, Коайда, Ар-


болея и еще много прекрасных дам. Все они поздравляли Фатиму
и говорили ей, что она очень обязана доброму рыцарю Абенамару.
И если он сумеет служить ей и защищать ее портрет в игре в кольцо
так же хорошо, как он устроил триумфальный выезд, — она сможет
считать себя самой счастливой дамой в мире. Фатима отвечала им,
что ей ничего не известно об этом деле и она тут ни при чем; если
же Абенамар сам захотел все это устроить, то ее никак не занимает,
будет ли он отстаивать ее изображение или нет.
«Так значит тайно, — спросила Харифа, — рыцарь Абенамар
решил совершить свой подвиг и выставил ваш портрет?
«Это дело Абенамара, — ответила Фатима, — касается его од­
ного и пусть он совершает подвиг или не совершает, как ему только
захочется. Посмотрите лучше на вашего Абиндарраеса, ибо он ради
вас совершил уже много подвигов, достойных запоминания».
«Мои отношения с Абиндарраесом, — возразила ей Харифа, —
открытое дело, и всем известно, что он мой рыцарь, но дело с Абе-
намаром нам всем представляется совершенно новым, и поистине
мне было бы очень тяжело, если бы Абиндарраес и Абенамар стали
сегодня соперниками».
«Станут они или не станут, что вам до этого за дело?» — ска­
зала Фатима.
«Мне потому было бы это тяжело, — ответила ей Харифа, —
что мне не хотелось бы, чтобы ваш портрет, прибывший сюда се­
годня с такой пышностью, попал в мои руки».
«Так вы настолько твердо уверены в успехе вашего Абиндар­
раеса, что уже считаете мой портрет своим? — сказала Фатима, —
ну, так не беспокойтесь же преждевременно и не оценивайте столь
высоко доблесть вашего рыцаря, ибо судьба сможет сделать как
раз обратное тому, что вы сейчас предполагаете; нельзя слишком
верить в рыцарей: ведь они тоже подвластны произволу судьбы».
Королева, очень хорошо слышавшая спор, сказала:
«Зачем вести бесплодные разговоры? Вы обе одинаково пре­
красны. Сегодня мы узнаем, кому из вас достанется венец и слава
красоты; а пока умолкнем и подождем, покуда не кончился празд­
ник, ибо конец венчает дело».
На этом спор закончился.
Тем временем Абенамар, объехав кругом площадь, достиг кра­
сивого шатра. И когда его богатая колесница остановилась около
подставы с многочисленными драгоценностями, он приказал поста­
вить среди них портрет прекраснейшей Фатимы, что и было вы­
полнено под музыку многих флейт и гобоев, после чего он соскочил
со своего коня, отдал его слугам и сел у входа в шатер на краси­
вое и дорогое кресло, где стал дожидаться появления какого-нибудь
рыцаря-оспаривателя. Все прибывшие с храбрым Абенамаром ры­
цари расположились вокруг него. Судьи заняли места на помосте,
Перес де Ита 365

откуда можно было очень хорошо видеть состязание на копьях.


Все ждали, чтобы выступил какой-нибудь оспариватель. Судьями
были двое рыцарей, очень честных, двое рыцарей Гомелов и один
рыцарь Абенсерраг, по имени Абенсаррас. Последний был главным
альгусилом Гранады, должность, поручавшаяся лишь очень знат­
ным и уважаемым рыцарям. Недолго пришлось ждать, и из улицы
Гомелов донеслась громкая музыка аньяфилов и труб, и скоро по­
казалась красивая кавалькада всадников, одетых в богатые одеж­
ды из малинового и белого дамаса, со множеством золотых и сереб­
ряных вышивок. Все перья и ленты тоже были белые и малиновые.
За кавалькадой ехал рыцарь, пышно одетый по-турецки, на пре­
красном вороном коне; одежда рыцаря была из пурпурной парчи с
золотыми вышивками; плюмаж того же самого цвета. Марлота и
шлем обильно украшены драгоценными каменьями. В этом рыцаре
тотчас же все узнали храброго Сарацина. За ним ехала пышная ко­
лесница, очень богато отделанная, с четырьмя триумфальными ар­
ками чрезвычайной красоты, и на них изображение всех столкно­
вений и сражений, когда-либо происшедших между маврами и хри­
стианами в долине Гранады; среди этих изображений имелась и
битва славного Гарсиласа де ла Вега с храбрым мавром Аудалья,
битва из-за четок, которые мавр привязал к хвосту своего коня; а
кроме этого, еще целое множество изображений, сделанных весьма
искусной рукой. Под четырьмя триумфальными арками находился
круглый трон, хорошо видимый отовсюду, сделанный из лучшего
алебастра с великолепными на нем украшениями. На троне помеща­
лось изображение великой красы, облаченное в голубую парчу, со
многими золотыми вышивками и оборками. У ног этого красивого
образа были сложены огромные военные трофеи и среди них — сам
бог любви, побежденный и поверженный, со сломанными луком,
стрелами и колчаном, рассеянными повсюду перьями его прекрас­
ных крыльев. Эмблемой храброго Сарацина было море, в нем скала,
омываемая множеством волн, и надпись:
В сердце веры крепость со скалой сравнится,
Что ни ветра, ни прибоя не страшится.

Такая же надпись была помещена на площади, чтобы все ее


видели.
Так выступил храбрый Сарацин со своей колесницей, не менее
красивой, чем колесница хозяина праздника. Ее везли четыре кра­
сивых гнедых коня в очень богатой упряжке с украшениями пурпур­
ного цвета. За колесницей ехал нарядный отряд рыцарей в таких
же пурпурных одеждах. Так, под торжественную музыку объехал
Сарацин площадь, доставив своим видом удовольствие всем зри­
телям. Тотчас же все узнали, что за дама изображена на портрете:
все узнали прелестную Галиану и восхищались ее красой. Все гово­
рили: достойный оспариватель у хозяина заклада!
366 Испанская и португальская литература

Королева взглянула на стоявшую около нее Галиану и прогон


ворила:
«На этот раз, прекрасная Галиана, не скрыть вашу любовь.
Очень меня радует, что вы себе избрали столь знатного и славного
рыцаря. Хотя, говоря по правде, достоин был избрания и храбрый
Абенамар, а вы его тем не менее отвергли».
Прекрасная Галиана молчала, вся зардевшаяся от смущения.
Король же сказал своим рыцарям:
«Сегодня предстоит нам увидеть великие дела, потому что ры­
цари, участники игры, обладают великой храбростью, и каждый
из них постарается сделать наилучшее. Посмотрим же, что сделает
храбрый Сарацин».
Тем временем колесница Сарацина уже успела объехать пло­
щадь; он велел остановить ее рядом с колесницей Абенамара и за­
тем, сойдя с коня, пешком отправился к шатру храброго Абенамара
и сказал ему:
«Знай, рыцарь, что я сегодня явился соревноваться в метании
трех копий в кольцо, и если судьбе будет угодно, чтобы я выиграл
у тебя все три раза, — я возьму тогда портрет твоей дамы, а вмес­
те с ним и выставленную тобою цепь, ценою в тысячу дублонов;
если же выиграешь ты у меня, твоим будет портрет моей дамы и
нарукавник, вышитый ее рукой, который господа судьи оценили в
четыре тысячи дублонов».
Правду говорил честный Сарацин: нарукавник, облегавший его
правую руку, был драгоценный и вышит собственноручно прелест­
ной Галианой. И про тот нарукавник сложили такой романс, весьма
всем понравившийся:

Наверху Комарсс башни Сарацин любви достоин


Раз сидела Галиана, И владеет ей по праву.
С прилежаньем и уменьем Галианы верен выбор:
Нарукавник вышивала. Заслужил тот рыцарь славный,
Сарацин ее любимый Чтоб ему вручила сердце
В дар получит нарукавник. Лучший цвет девиц Гранады.
Он играть поедет в копья, Много мавров безуспешно
А его в заклад поставит. Галианы добивалось.
Чистым золотом оборка Одному лишь Сарацину
Нарукавник украшает, Улыбнулась здесь удача.
Изумрудов и рубинов Для него она презрела
В нем горит нарядный пламень Все усилья Абенамара.
Блеск алмазный, ясный жемчуг Полны радостной надежды
Пылью звездною рассыпан. Сарацин и Галиана.
Не найти на целом свете Свадьбы близок день счастливый.
Драгоценности прекрасней. Близок пир, и близки аамбры,
Как отрадно Сарацину И на брак есть позволенье
Дамы избранной вниманье. Альмарийского алькайда.
Сколько чувствует он в сердце Тот алькайд — отец невесты.
Благодарности и страсти! Сам король устроит праздник.
Пусть любовь его безмерна, — «Будет свадьба непременно»,—
Галиана любит равно, — Говорят по всей Гранаде.
Перес де Ита 367

Короче говоря, не было цены нарукавнику. И могучий Сарацин,


уверенный в своей силе и ловкости, захотел поставить залогом дра­
гоценный нарукавник, не считаясь с тем, какого он имел перед со­
бой опасного противника. Последний, выслушав смелого Сарацина,
ответил, что он принимает условия состязания: три копья, брошен­
ные в кольцо, решают, кому владеть закладом. Затем он потребовал
себе коня, и ему подвели одного из восьми, нарочно для этого при­
готовленных и крытых богатой попоной. Он вскочил в седло, не кос­
нувшись ногою стремени. Ему подали копье для игры, и он поехал
вдоль площади, посадкой и ловкостью своей восхищая всех зри­
телей.
Король сказал окружавшим его рыцарям: «Теперь никто не смо­
жет отказать Абенамару в том, что он преискусный наездник, но и
Сарацин ему не уступит. Так что сегодня в игре в кольцо нам пред­
стоит увидеть великие дела».
Тем временем доблестный Абенамар достиг конца ристалища,
назначенного для разбега, и, повернув коня, сделал на нем большой
прыжок, поднявшись от земли не менее как на три локтя. И затем
конь помчался, будто молния, направляемый рукой такого отлич­
ного наездника, каким был Абенамар. Достигнув кольца, Абена­
мар на всем скаку вытянул вперед копье и с силой ударил им в
кольцо; он задел его верхнюю часть и только не хватило каких-ни­
будь полпальца, чтобы воткнуть его в самое отверстие. Так, кос­
нувшись кольца, но не выиграв его, он промчался мимо, чрезвычай­
но раздосадованный своей неудачей. Постепенно сдержав скач коня,
он шагом отъехал к своему шатру, откуда стал наблюдать, чего до­
стигнет могучий Сарацин.
Сарацина смутил и рассердил меткий удар Абенамара, едва не
выигравший тому кольцо. Но, уверенный в собственной ловкости,
он попросил себе копье и, получив его, сдержанным шагом, гарцуя,
поехал к концу ристалища. Отсюда, повернув на ходу, он помчался
с невиданной быстротой, точно он был молнией. Достигнув кольца,
он вытянул копье настолько ровно, как если бы его конь в
бешеной скачке оставался совсем без движения, и, метко вонзив
его в середину кольца, промчался, как ветер, унося кольцо
надетым на конец копья. И тогда весь народ, присутствовавший
на площади, и все, смотревшие из окон и с балконов, громко вос­
кликнули:
«Абенамар проиграл свой заклад!»
А доблестный Сарацин, гордый своим успехом, заявил, что он
победил. Но благородный Муса, бывший секундантом Абенамара,
возразил, что еще нет, ибо по условию они должны были состязать­
ся три раза, так что двух еще недоставало. Однако секундант Са­
рацина, рыцарь из рода Азарков, возразил на это, что приз уже
выигран с первого копья. Тут все подняли крик, и каждый настаи­
вал на справедливости своего решения. Но судьи приказали всем
366 Испанская и португальская литература

замолчать, заявив, что решают они; и они решили, что заклад еще
не выигран, так как остается еще два копья.
Ярым гневом запламенел могучий Сарацин из-за того, что ему
не давали награды, хотя и был неправ; но страсть превозмогала
в его мужественном сердце над справедливостью. Но если недово­
лен и разгневан был Сарацин, то Абенамар был не менее его раз­
досадован: ему хотелось умереть от досады и гнева: так огорчил его
проигрыш первого копья.
Кто взглянул бы в ту минуту на прекрасную Галиану, тот сразу
бы узнал по ее лицу про радость, котррой переполнилось ее сердце
при выигрыше ее рыцарем первого копья. Совсем противополож­
ные чувства испытывала Фатима, и хотя она их и скрывала тща­
тельно, все же совершенно их скрыть ей не удалось. Харифа, на­
смешница и хитрая придворная дама, заметила ей:
«Друг мой Фатима! Не повезло вашему рыцарю с самого на­
чала; если так будет с ним продолжаться до конца, не выиграть ему
приза».
«Меня не печалит это начало, — ответила Фатима, — не уда­
лось ему сейчас, удастся после. И удастся настолько, что вам станет
завидно его удаче. Я уже говорила вам, что славу поют под конец».
«Сейчас вы хорошо разговариваете, — ответила Харифа, — по­
дождем лучше конца».
И, обратив взоры на состязание, они увидели, как Абенамару
подали другого коня и новое копье. С клокочущим внутри гневом,
но наружно совершенно спокойный, точно не кипели в нем страсти,
он красиво, шагом доехал до конца ристалища и, взяв таким обра­
зом нужный разбег, с неслыханной стремительностью повернул
коня и полетел, точно птица. Он вытянул копье, недрогнувшей стре­
лой вонзилось оно в кольцо, и с быстротою мысли оказалось коль­
цо на острие копья.
Народ закричал:
«На этот раз выиграл владелец заклада!»
Во второй раз подали тогда копье могучему Сарацину. Он по­
ехал к концу ристалища, повернул коня, помчался на нем, словно
ветер, и хотя он и хорошо нацелил копье, на этот раз ему не удалось
задеть кольца, и он промчался мимо.
Могучий Абенамар сказал тогда:
«Нам остается еще по одному копью; третье копье решит наше
состязание. Так выполним же его, не откладывая». И с этими сло­
вами он потребовал себе новое копье, взял разбег, повернул коня,
молнией налетел на кольцо, ударил в него копьем, и кольцо ока­
залось у него на копье.
Тут снова поднялись крики и шум, и все утверждали, что безус­
ловно победил Абенамар.
И теперь было хорошо видно по лицу прекрасной Галианы,
что она, видя, как ее Сарацин проигрывает, далеко не так довольна,
Перес де Ита 369

как раньше. А Сарацин, почти потеряв надежду на победу, взял


новое копье, проехал к концу, птицей помчался и на этот раз задел
кольцо сбоку, сбил его на землю, но на копье не нанизал.
Тут судьи объявили ему, что он проиграл и должен отдать за­
клад.
«Пусть сегодня я проиграл кольцо, — отвечал могучий Са­
рацин,— настанет день и я выиграю в настоящем поединке
на копьях с двойным острием. И утраченное сегодня тогда себе
верну».
Абенамар, затаивший против него злобу за старое, о чем мы
уже рассказывали, возразил на это, что если он в поединке соби­
рается вернуть себе проигранное, то незачем это откладывать. Но
тут вмешались судьи и секунданты и помешали им продолжать рас­
прю. После этого могучий Сарацин, его секундант и все явившиеся
с ним на состязание рыцари покинули площадь, оставив портрет
прекрасной Галианы и драгоценный нарукавник. И портрет и нару­
кавник, под веселые звуки гобоев и других музыкальных инструмен­
тов, сложили к подножию портретов прекрасной Фатимы, испыты­
вавшей немалую радость, но старавшуюся ее не выказывать. Сара­
цин покидал площадь печальный и недовольный. Придворные ры­
цари провожали его, ибо он был отменным и знатным рыцарем, сме­
лым и сильным мужем.

РОМАНС О ПОЕДИНКЕ
МЕЖДУ ЮНЫМ ГАРСИЛАСО Д Е Л А ВЕГА И МАВРОМ

Санта Фе одеты стены Словно рвать готовый в клочья


Навощенной белой тканью. Встречных воинов
Шелком, золотом, парчою христианских,
Разукрашены палатки. Мавр одет стальной кольчугой
Там собрались полководцы, Под марлотою нарядной,
Кто явился с Дон Фернандо Что окрашена в три цвета:
Осадить Гранаду — город, Белый, голубой и алый.
Покорить навеки мавров. Острие копья двойное
В той войне — как вам И крепчайшего закала,
известно — Щит по плотности не может
Много рыцарей испанских Ни с одним щитом равняться.
Не один свершили подвиг, Привязал к хвосту кобылы
Что покрыл их вечной славой. Вере правой в посмеянье,
Раз пред Санта Фе стеною, Привязал святые четки
Часом утренним и ранним, В оскорбленье христианам,
Появился всадник дерзкий К Санта Фе стенам подъехал
На коне чернейшей масти. И с насмешкою взывает:
Конь свирепый скалил зубы, «Кто из рыцарей посмеет,
Угрожал врагам оскалом, Кто достаточно отважен,

2\. Лак. 4433


370 Испанская и португальская литература

Чтоб принять со мною битву,— Чтоб лицо закрыть от взоров —


Пусть немедля выезжает. В поле едет против мавра.
Пусть один, пусть будет двое, Так сказал, пред ним явившись
Будет трое, больше даже, И подняв с лица забрало:
Пусть алькайд Донселес будет, «Ну, теперь увидишь, дерзкий,
Чья известна миру храбрость. Есть иль нет у Дон Фернандо
Пусть то будет искушенный Рыцарь сильный, кто сумел бы
В ратном деле граф де Кабра, Проучить тебя, бахвала!
Или Кордовы надежда — Из всех рыцарей Кастильи
Рыцарь доблестный Пред тобою самый младший,
Фернандес. Но его вполне довольно
Пусть спешит Мартин Учинить тебе расправу!»
Галиндо — Гарсиласо речь услыша,
Украшенье поля брани, Тот с презреньем засмеялся:
Иль Пуэрто де Карреро — «У меня вошло в обычай
Властелин могучий Пальмы. Только с мужами сражаться;
Мануэль пускай то будет — Потому дождуся мужей,
Рыцарь Львов кого прозвали Ты же, мальчик, возвращайся!»
(Ибо он, душой не дрогнув, Загорелся ярым гневом
Раз посмел поднять перчатку, Юный храбрый Гарсиласо
Что нарочно уронила И, в коня вонзивши шпоры,
Злая дама в ров со львами), Налетел грозой на мавра.
А когда б они не вышли, — Мавр стремительней, чем
Пусть выходит Дон Фернандо! молнья,
Сам тогда он убедится. Гарсиласо встретил натиск.
Сколько мужества у мавров!» Бой жестокий, бой упорный
В молчаливом внемлет гневе Между ними завязался.
Мавра дерзкому бахвальству Гарсиласо метко в сердце
Цвет воителей Кастильи: Поразил копьем собаку,
С ним сразиться хочет каждый. И с коня упал язычник,
В королевской был там свите Распростерся бездыханным.
Гарсиласо — храбрый мальчик. Соскочил на землю быстро
Короля о позволенье Победитель Гарсиласо,
Он просил сразиться с мавром. Обезглавил труп недвижный,
«Слишком молод для такого Головой седло украсил.
Ты деянья, Гарсиласо: Снял с хвоста коня он четки,
Для него найдется в войске Приложился к ним губами,
Взрослых рыцарей немало». На конец копья надел их,
Гарсиласо прочь уходит, Как торжественное знамя.
Огорчен его отказом. На коня затем вскочивши,
Но к себе в шатер вернувшись Под уздцы другого взявши,
Он берет копье и латы, Он со славой возвратился
Поскорей вооружился, В Санта Фе к дворцу
На коня вскочил и тайно — Фернандо.
Чтоб никто его не видел Изумил великий подвиг
При опущенном забрале, Войско, рыцарей и грандов.
Сервантес 371

Санта Фе единодушно Тот, кто мальчиком считался,


Гарсиласо прославляет. Гарсиласо де ла Вега а
Сам король и королева С этих пор его прозвали,
В удивленье пред отвагой: Ибо он в долине бился
Одержал в бою победу, С злой языческой собакой.

Сервантес
М и г е л ь де С е р в а н т е с С а а в е д р а (Miguel de Servantes Saaved-
га, 1547—1616) — великий испанский писатель. Родился в Алкала де Энарес
в семье бедного дворянина-лекаря. Образование, по-видимому, получил в Мад­
риде. Несколько лет он провел в Италии, сперва на службе у кардинала Ак-
вавива, затем избрал карьеру воина. В1571 г. он принимал участие в знамени­
той морской битве при Лепанто, во время которой получил тяжелое увечье
левой руки. За годы своего пребывания в Италии он внимательно изучал италь­
янскую литературу эпохи Возрождения. В 1575 г. Сервантес на пути в Испанию
был захвачен в плен алжирскими пиратами. Пятилетнее пребывание Сервантеса
в алжирском плену представляет собою волнующую эпопею. Став рабом му­
сульман, он постоянно выказывал исключительную силу воли, энергию и пре­
данность товарищам по несчастью. Не раз ему грозила лютая смерть. Только
в 1580 г. он возвратился на родину. Однако Испания холодно приняла героя
Лепанто. Материальное положение его семьи было тяжелым. В это время Сер­
вантес начинает писать для театра. Его крупнейшим драматическим созданием
явилась трагедия «Нумансия»
(«Numancia»), опубликованная
лишь в 1784 г. В 1585 г. он изда­
ет первую часть своего пастораль­
ного романа «Галатея». К этому
времени относятся также стихотво­
рения, продолжающие традиции
итальянского Ренессанса. В 1587 г.
он получил пост провиантского ко­
миссара и сборщика податей и по
долгу службы разъезжал по стране.
Внезапное банкротство купца, ко­
торому он поручил доставить по на­
значению казенные деньги, привело
Сервантеса к тюремному заключе­
нию (1597). В 1605 г. он опубли­
ковал первую часть своего бес­
смертного романа «Хитроумный
идальго Дон Кихот Ламанчский»
(«El ingenioso hidalgo Don Quijote
de la Mancha»). С 1608 г. Серван­
тес жил в Мадриде. В 1613 г. вы­
шли его «Назидательные новеллы»
(«Novelas ejemplares»), в 1614 г.—
сатирико - дидактическая поэма
«Путешествие на Парнас», в
1615 г. — «Восемь комедий и нн-

* Vega (исп.) — долина, поле. Сервантес (с гравюры XVIII в.).

24*
372 Испанская и португальская литература

термедий». В том же 1615 г. Сервантес опубликовал второй том «Дон Кихота».


Уже после смерти писателя увидело свет его последнее крупное произведение —
авантюрный роман в манере Гелиодора (греческий писатель эпохи аллиниэма)
«Странствия Персилеса и Сихизмунды».

Из трагедии «НУМАНСИЯ»
[Сюжетом трагедии Сервантеса является четырнадцатилетняя героическая
борьба жителей испанского города Нумансии с римским войском; возглавляв­
шимся Сципионом Африканским. Римские силы, осаждавшие город, состояли из
80 тысяч человек, защитников Нумансии было всего 4 тысячи. Когда римляне,
наконец, вступили в город, они не нашли в нем ни одного живого человека.
В героический сюжет Сервантес вплетает патетическую историю любви Моранд-
ро и Лиры. В пьесе выступают аллегорические фигуры: Война, Голод, Испа­
ния, Слава и др. Белый стих сочетается в пьесе с октавами, терцинами и редон-
дильями. Время действия трагедии приурочено к последним дням осады. В го­
роде свирепствует голод, силы ващитников истощаются.]

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Моран дро

О, Лира, не беги бегом,


Прошу тебя остановиться.
Дай перед смертью насладиться
Благами жизни нам вдвоем.
Дай мне хотя бы на мгновенье,
Как ты прекрасна, поглядеть.
Так много мне пришлось терпеть
От жаркой муки нетерпенья.
От имени, каким зову
Тебя я, на меня сходила
Гармонии такая сила,
Что сны я вижу наяву.
Душа души моей! Но тучи
Собрались на твоем лице...

Лира

Они — от мысли о конце.


Что предстоит нам неминучий...
Конце, не связанном с войной.
Не в ней одной конец надежде а —

а
Родители Лиры отложили свадьбу дочери и Морандро до конца войны.
Сервантес 373

Уйду я, думается, прежде


Конца осады в мир иной.

Морандро
О солнце дней моих! Ужели...

Лира
Дошел мой голод до того,
Что час еще — и торжество
Он справит у моей постели.
Какое наслажденье дать
Могу, когда я смерти лютой,
Голодной, с каждою минутой
Должна покорно ожидать?
Брат обессилел мой. Причина —
Все тот же голод. Умерла
Мать от того же! Как была
Мучительна ее кончина!
Меня же только потому
Убить не мог доныне голод,
Что дольше кто здоров и молод
Сопротивляется ему.
Но, силы растеряв свои,
И я едва перемогаюсь, —
Такой же точно подвергаюсь
Опасности, как все мои.

Морандро
Отри глаза! Сдержи рыданья!
Реками слез, из глаз моих
Рожденными от мук твоих,
Я облегчу твои страданья.
Ты непосильный груз несешь,
Но к бодрости тебя зову я.
Знай, Лира, ты — пока живу я -
Голодной смертью не умрешь!
Берусь я стену перепрыгнуть
И дверью смерти сам пройти,
Чтоб от нее тебя спасти
И чтоб на жизнь тебя подвигнуть.
Тот хлеб, что римлянин берет
В свой рот, я вырву, не робея,
И принесу его тебе я.
Дабы переложить в твой рот.
374 Испанская и португальская литература

Я жизни Лиры дам опору


Хотя бы через смерть мою:
Не жизнь мне, если застаю
В таком отчаянье сеньору.
Клянусь еду тебе добыть
У римлян. На любые муки
Пойду я, — коль моими руки
Мои не перестали быть.

Лира
Морандро, Лирою плененный,
Пойдет на многое любя.
Но страшен подвиг, для тебя
С опасностью соединенный.
Пусть и удастся твой грабеж —
Он будет кровью заработан! —
А разве же меня спасет он?
А вдруг ты милой не найдешь?
Ты полон сил, и полной чашей
Пей юность золотую; пей!
Отечеству твоя нужней
Жизнь молодая жизни нашей.
Тот нужен, кто преодолеть
Все ковы вражьи нам поможет...
А девушка, как я, что может?
Жизнь эту стоит ли жалеть?
Надеюсь я, мой друг отбросит
Такие мысли, что любовь
Внушает? Повторяю вновь:
Тебя об этом Лира просит...
Отсрочить смерть мою сейчас
Морандро пусть и удалось бы,—
Но все ж нам умереть пришлось бы,
Все ж голод поразил бы нас!

Морандро
Напрасны, Лира, все старанья
Отвлечь меня с того пути,
Куда бестрепетно идти
Велят и жребий и желанье.
Ты лучше помолись богам,
Как в этих случаях обычай,
Чтобы вернулся я с добычей,
Достаточной обоим нам.
Сервантес 375

Лира
Останься! требую любовью!
Мерещиться мне начал вдруг
Меч римлянина острый... Друг,
Окрашен он твоею кровью!
Молю я, как могу нежнее:
Не будь настойчивым, не будь!
Когда отсюда труден путь,
То путь назад — еще труднее!
Свидетель бог, не для себя
С такой мольбою Лира просит:
Ей эта вылазка приносит
Опасность потерять тебя.
Но коль ни лаской, ни мольбой
Тебя не в силах удержать я,
Т о в дар прими мои объятья...
И буду я тогда с тобой.

Два нумансианца.

Первый
Душа, о брат, слезами истекает.
Всеобщий плач вошел у нас в обычай.
Приходит смерть и души увлекает,
Довольная столь бренною добычей.

Второй
О да, недолго брат мой прострадает! —
Летит к нам смерть, не делая различий
Между людьми. Она уж у порога.
Нас скоро ждет последняя дорога.
Я видел знамения, цепь которых
Родную землю смерти предавала. —
Не вражеская мощь в лихих напорах
Всю нашу крепость кровью заливала,
Но сами мы, не тратя время в спорах,
Решили: жизнь коварно нам солгала —
Положим ей конец. Пусть мук прибавим,
Но этим мы навек страну прославим.
На главной площади сейчас зажгли мы
Костер — и велики его размеры.
И все свое имущество снесли мы
На тот огонь, и до четвертой сферы
376 Испанская и португальская литература

Вздымаются его седые дымы.


Друг другу долга подадим примеры, —
Святую жертву принося с хвалами,
Все, что имеем, обращая в пламя.
Там розы перлов пышного Востока
И благовонья в золотых сосудах,
Алмазы там, что ценятся высоко,
В рубинах диадемы, в изумрудах.
Парча и пурпур, смятые жестоко,
У самого костра в огромных грудах...
И все сгорит... Ничто не уцелеет!
Рук у костра враг жадный не нагреет.

Проходит женщина; один ребенок у нее на руках,


другого она ведет за руку.

Мать
Увы, настала смерть для нас!
Кто вынести терзанья может?

Сын
За платье, мама, не предложит
Нам хлеба кто-нибудь сейчас?

Мать
Ни крошки хлеба, ни съестного
Давно уж нет и не достать...

Сын
Так, значит, мама, погибать
От голода такого злого?
Я, если хочешь, замолчу,
Но дай хоть маленький кусочек.

Мать
Ты мучаешь меня, сыночек.

Сын
Ну, мама, дай, я есть хочу!
Сервантес 377

Мать
Дала бы, только где сыскать?
Никто ни крошки не уступит.

Сын
Купить ты можешь. Или купит
Сын, раз уж не умеет мать.
Мне только б голод заморить!..
Тому, кто хлеба мне добудет,
Тому, однако, нужно будет
Все это платье подарить...

Мать
О, бедное дитя! Т ы вновь
К груди иссохшей присосалось.
В ней много ль молока осталось?
Ни капельки. А пьешь ты кровь.
Что ж, тело матери кусками
Глотай! Твоя больная мать
Еды не может добывать
Своими хилыми руками.
О, дети милые! Чего
От матери вы захотели?
Возьмите кровь, что в этом теле:
Для вас не жаль мне ничего.
О, голод лютый! Т ы конец
Дням жалким положил до срока!
А ты, война, веленьем рока
Мне смертный принесла венец.

Сын
Куда мы шли, идем скорей.
Я умираю, мама. Ноги
Мои слабеют. На дороге
Я голод чувствую острей.

Мать
На площадь скоро мы придем.
И там в огонь ты бремя сбросишь
Тяжелое, что ныне носишь,
Мой милый сын, с таким трудом.
Женщина с ребенком уходит.
378 Испанская и португальская литература

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Сципион, Югурта, Квинт Фабий, Гай Марий;


с ними несколько римских солдат.

Сципион
Но если я теперь не ошибаюсь,
И ложными нельзя назвать те знаки,
Что нам поведали о состоянье
Нумансии, — моленья, шум и стоны,
И в ясном небе столб огня высокий, —
То сразу возникает подозренье,
Что бешенство и варварская ярость
Врагов на них самих оборотились. —
Не видим больше мы людей на стенах,
Нет часовых обычной переклички;
Весь лагерь так ведет себя спокойно,
Как если б жил в ненарушимом мире
Свирепый враг, войны не объявляя.

Марий
Все скоро с достоверностью узнаешь.
Угодно ли — тебе я предлагаю,
Хоть знаю все опасности, что могут
Представиться, — я поднимусь на стену
И постараюсь рассмотреть получше,
Чем заняты сейчас нумансианцы.

Сципион
Итак, ты, Марий, лестницу приставишь
К стене и разузнаешь все, что надо.

Марий
Несите лестницу скорей!.. Эрмилий,
Поторопись мне щит сюда доставить
И белый шлем мой боевой пернатый.
Клянусь, что если жизни не лишусь я,
То лагерь наш все о врагах узнает.

Эрмилий
Вот белый шлем, а вот и щит твой круглый.
И лестницу принес проворный Лимпий.
Сервантес 379

Марий
Юпитеру себя я поручаю
Великому. Итак, спешу исполнить
Обещанное.
Сципион
Щит свой выше, Марий,
Приподымай, когда полезешь. Тело
Все подбери, а голову особо
Оберегай. Мужайся! Ты у цели.
Ну, как там?
Марий
Что это, святые боги!
Югу рта
Чему ты изумляешься?
Марий
Тому, что
Передо мной озера красной крови,
По улицам Нумансии простерты
Тысячи трупов.
Сципион
А живых не видно?
Марий
Живых, должно быть, нет. По крайней мере,
Мне на глаза таких не попадалось.
Сципион
Так спрыгни вниз, все рассмотри подробно.
Гай Марий прыгает со стены в город.
За ним последуй ты, мой друг Югурта,
А за тобою — мы.
Югурта
Такая спешка
Тебе не полагается по сану.
Умерь свой пыл, начальник храбрый. Будем
380 Испанская и португальская литература

Ждать возвращенья Мария с отчетом


О том, что происходит в непокорной
Нумансии. Придерживайте крепче
Мне лестницу. О, праведное небо!
Да! зрелище ужасное и вместе
Прискорбное встаёт перед глазами...
Как страшно это все! Горячей кровью
Вся полита земля. И всюду трупы —
На площадях, на улицах... Хочу я
Сам спрыгнуть вниз и разглядеть получше.

Югурта прыгает в город.

Фа бий
Сомнений нет, зверей нумансианских
Их варварская ярость побудила,
Когда они отчаялись в спасенье,
Подставить головы свои железу
Своих мечей... На все пойти готовы
Они, чтоб не отдаться в руки наши
Победоносные. — Угроза эта
Для них всего на свете ненавистней.

Сципион
Когда б один-единственный остался
Из них в живых, нетрудно было б в Риме
Всем доказать, что до конца сломил я
Тот дерзостный народ, который Риму
Врагом смертельным был; народ упрямцев,
Которые бросались на любую
Опасность, как на праздник... Ни единый
Похвастаться не может римский воин,
Что спину повернуть нумансианца
Заставил он когда-нибудь. И храбрость
Отчаянная их на ратном поле
Причиною была, что применил я
К ним средство, применяемое к диким
Зверям. Я запер их а . И эта хитрость
Мне принесла триумф, который силой
Не мог я взять. Но вот уже как будто
Гай Марий возвращается... Что скажешь?
А
Дабы сломить наконец сопротивление нумансианцев, Сципион велел
окружить город высоким валом и таким образом отрезать его от внешнего
мира.
Сервантес 381

Гай Марий возвращается, соскакивая со стены.

Марий
Напрасно, вождь, умом и силой славный,
Отряды войск у крепр^ти столпились.
И твой пропал напрасно труд державный,
Победы в дым и ветер превратились,
Хоть мы, приблизив к нам успех конечный,
Твой замысел исполнить торопились.
Конец — столь жалостный, столь быстротечный.
Нумансия, не знавши пораженья,
В веках себя покроет славой вечной!
Увидя в смерти — вместо униженья —
Величье, вырвали триумф заветный
Они у нас, ускорив приближенье
Кончины вольно. Оказались тщетны
Расчеты все. — Дух чести изначальный
Не сломишь силой воинской несметной!..
Сам сжег себя народ многострадальный, —
Кто их судьбою лютой не смутится!
О, длинной повести конец печальный!
Нумансия успела превратиться
В озера крови. И в озера эти
Не могут трупов тысячи вместиться.
От тех цепей, которых нет на свете
Страшней и тяжелей, освобожденья
Народ добился — от бича и плети!
На площади горит без огражденья
Костер и пожирает скарба кучи
И тел истерзанных нагроможденье.
И вот что мне помог увидеть случай:
С волнением спешу вам рассказать я,
Как гордо умер Теоген могучий а .
Он, посылая горькие проклятья
Веленьям Рока грозным, в то мгновенье,
Когда раскрылись пламени объятья,
Так закричал: «Надеюсь, песнопенье
Сложить про храбрых слава не забудет
И описать тупое изумленье,
В котором гордый римлянин пребудет,
Увидев, что добыча дымом стала,
Что он шипы взамен цветов добудет...»
а
Теоген — нумансианский воин, умертвивший собственных детей, дабы они
не попали в руки римлян.
382 Испанская и португальская литература

По городу я побродил немало,


И многое на улицах заметил,
Нумансианцев же — как не бывало.
Ни одного я жителя не встретил,
Не мог нигде ни одного живого
Взять пленника, который бы ответил
Нам толком, под влиянием какого
Чудовищного бреда порешили
Они приход конца ускорить злого.
Сципион
Заранее они меня лишили
Всех добрых чувств, и варварски жестоким
Убийцею меня вообразили.
Как будто состраданием глубоким
Проникнуться к сраженным я не в силах?..
Мне долгом предначертано высоким
Прощать врагов, когда я победил их! —
Нумансианцам Сципион окажет
Большую милость. Он уже простил их.
Фаби й
Вот твой Югу рта. Пусть тебе он скажет
(Хоть в гневе он) о том, что знать желаешь...
Он просьбу сципионову уважит.
Югурта возвращается с той же стены.
Югу рта
Ты зря себя заботой угнетаешь:
Отныне применяй в другой стране ты
Те замыслы, в которых ты не знаешь
Соперника. В Нумансии себе ты
Поживы не найдешь. Судьбы постылой
Конца там ждет, нарядно приодетый,
Как перст, один на башне, видом милый
Подросток. Нам он, — думать основанье
Имею, — скрасит наш триумф унылый!
Сципион
В нем все мое отныне упованье.
О, если б Рим с победой мог поздравить
Меня при всенародном ликованье! а
а
Только тот римский полководец получал право на триумфальный въезд
в Рим, за колесницей которого шли захваченные им пленные.
Сервантес 383

Пойдем к нему, его в живых оставить


Нам важно; мальчика вполне возможно
Нам в виде доказательства представить...

Вириат с башни.

В ириат
Что, римляне, ко мне так осторожно
Подходите? Боязнь свою умерьте:
Войти в Нумансию не так уж сложно!
Но знайте, слову мальчика поверьте,
Что при себе теперь ключи ношу я,
Ключи от города — от царства смерти.

Сципион
З а ними, юноша, и прихожу я,
Ужель сомненье у тебя явилось,
Что милости тебе не окажу я?

Вириат
Не поздно ли ты предлагаешь милость?
Мне нечего с ней делать. И решенье
Суровое во мне уж укрепилось.
Я горькое имею утешенье:
Конец, моих родителей постигший
И родину, встает в воображенье.

Ф аби й
Цвет юности своей, едва возникшей,
Ужель ты в ослепленье презираешь,
Строптивый отрок, к жизни не привыкший!

Сципион
Ты честь вождя и Рима попираешь
Своим задором. Как на лицемера,
Ты с недоверьем на меня взираешь?
Словам моим крепка в народе вера.
Не грешен я обманом ни единым.
Ждут не тюрьма тебя и не галера, —
Но сам себе ты будешь господином,
И будет у тебя богатств довольно,
На сколько станет жизни впереди нам...
Сойди ко мне — и сдайся добровольно!
384 Испанская и португальская литература

Ви р и а т

Вся ярость вам отмстившего народа, —


Вот от него ты видишь пепла груду, —
Вся ненависть его и вся свобода,
Что подавляли вы везде и всюду, —
Все это — кровь моя, моя природа.
Всегда в груди моей носить их буду...
Наследник сил Нумансии не сдастся,
И покорить его вам не удастся.

О, город мой, любимый и несчастный,


Меня родивший, сам же ставший прахом!
Я на поступок, с честью не согласный,
Не отклонюсь посулами, ни страхом.
Пусть мне земля, пусть небосвод ненастный
И злобный рок грозят бедой и крахом,
Но будет так, что смерть я храбро встречу —
Тебе, народ мой, подвигом отвечу!

Хоть скрыться в башне страх меня заставил,


Страх смерти близкой, смерти неизбежной,
Но дал мне сил и мужества прибавил
Народа моего конец мятежный.
Необходимо, чтобы я исправил
Невинный грех, грех молодости нежной...
Клянусь вам, страх мой низкий, недостойный,
Я дерзкой смертью искуплю спокойный.

Нумансианцы! Вот мое вам слово —


Помех решенью вашему не будет
Из-за меня и Рим у нас иного
Триумфа, кроме пепла, не добудет!
Враг просчитается, поверьте, снова —
На пытки ль злые он меня осудит,
Иль дверь передо мной раскроет шире
Ко всем благам, что существуют в мире.

Сдержитесь, римляне, уймите страсти,


Брать стену приступом и не пытайтесь!..
Я знаю, надо мной не в вашей власти
Победу одержать как ни старайтесь.
И если я достоин хоть отчасти
Великой родины, не поражайтесь!
С любовью к вам, места мои родные,
Свергаюсь смело с башенной стены я!
Сервантес 385

Вириат бросается с башни.

Сципион
Гордиться можешь, юноша, по праву
Героя зрелого достойным делом.
Завоевал Нумансии ты славу, —
Вознес Испанию над миром целым!
Мне доблесть быть не может не по нраву,
Хотя себя своим паденьем смелым
Возвысил ты и спас свои знамена,
Победы честь отняв у Сципиона.

Пускай бы нам Нумансия грозила,


Но жил бы ты, о мальчик непокорный!
Ты умер, но хранит твоя могила
Прах победителя в войне упорной.
Достоин ты, чтоб слава вострубила
В веках про подвиг юный и задорный, —
Как, с башни пав, ты торжество приблизил
Над тем, кто, победив, себя унизил.

При звуках трубы выходит в белом одеянии Слава,

Слава
О, прозвени, мой голос, меж людьми
И, в душах их рождая отклик встречный,
Торжественно и звучно возгреми
Сказанием про подвиг вековечный.
Ты, римлянин угрюмый, подними
С земли того, кто в юности беспечной
Деяньем дерзостным своим успел
Отнять у Рима славу громких дел.

Я, Слава, твердую питаю веру:


Доколе в мире, что лежит во зле,
Кристальную вращает небо сферу,
Давая силу бодрую земле,
И всем вещам определяя меру, —
Нумансии, сокрывшейся во мгле,
Провозглашать я доблесть буду в силе
На полюс с полюса, от Батра к Тиле.

И в подвигах невиданных страны


Залог той славы, что в веках грядущих
Испании отважные сыны
2 5 . Зак <ШЗ
386 Испанская и португальская литература

Стяжают в испытаниях, их ждущих.


Ни смерть, ни время Славе не должны
Косой своей и ходом дней бегущих
Пределы ставить. Грозную мою
Нумансию и мощь ее пою.

Прекрасна эта гибель, высока!..


Она героев отвечает нраву,
Она способна удивить века
И служит людям образцом по праву!
Сынов ее победа так ярка,
Что в прозе и стихах споют ей славу, —
И в памяти народов навсегда
Нумансии засветится звезда!

Из романа «ДОН КИХОТ»

1. [ДОН КИХОТ СРЕДИ КОЗОПАСОВ]


Козопасы не имели понятия о том, что такое оруженосцы и
странствующие рыцари, — все это было для них тарабарщиной, —
они молча ели и поглядывали на гостей, с превеликой охотой и
смаком засовывавших в рот куски козлятины величиною с кулак.
После того как с мясным блюдом было покончено, хозяева высы­
пали на овчины уйму желудей и поставили полголовы сыру, та­
кого твердого, точно он был сделан из извести. Кубок между тем
тоже не оставался праздным: то полный, то пустой, подобно ведру
водоливной машины, он так часто обходил круг, что ему без труда
удалось опустошить один из двух бурдюков, выставленных козо-
пасами. Наевшись досыта, Дон Кихот взял пригоршню желудей
и, внимательно их разглядывая, пустился в рассуждения:
— Блаженны времена и блажен тот век, который древние на­
звали золотым, — и не потому, чтобы золото, в наш железный век
представляющее собой такую огромную ценность, в ту счастливую
пору доставалось даром, а потому, что жившие тогда люди не зна­
ли двух слов: твое и мое, В те благословенные времена все было
общее. Для того чтоб добыть себе дневное пропитание, человеку
стоило лишь вытянуть руку и протянуть ее к могучим дубам, и
ветви их тянулись к нему и сладкими и спелыми своими плодами
щедро его одаряли. Быстрые реки и светлые родники утоляли его
жажду роскошным изобилием приятных на вкус и прозрачных
вод. Мудрые и трудолюбивые пчелы основывали свои государства
в расселинах скал и в дуплах дерев и безвозмездно потчевали лю­
бого просителя обильными плодами сладчайших своих трудов. Кря­
жистые пробковые дубы снимали с себя широкую свою и легкую
Сервантес 387

кору не из каких-либо корыстных целей, но единственно из добро­


желательности, и люди покрывали ею свои хижины, державшиеся
на неотесанных столбах, — покрывали не для чего-либо, а лишь для
того, чтобы защитить себя от непогоды. Тогда всюду царили друж­
ба, мир и согласие. Кривой лемех тяжелого плуга тогда еще не ос­
меливался разверзать и исследовать милосердную утробу прамате­
ри нашей, ибо плодоносное ее и просторное лоно всюду и добро­
вольно наделяло детей, владевших ею в ту пору, всем, что только
могло насытить их, напитать и порадовать. Тогда по холмам и до­
линам гуляли прекрасные и бесхитростные пастушки в одеждах,
стыдливо прикрывавших лишь то, что всегда требовал и ныне тре­
бует прикрывать стыд, с обнаженною головою, в венках из сочных
листьев подорожника и плюща вместо уборов, что вошли в моду за
последнее время и коих отделку составляют тирский пурпур и шелк,
подвергающийся всякого рода пыткам, и в этом своем наряде они
были, наверное, столь же величественны и изящны, как и светские
наши дамы с их причудливыми и диковинными затеями, на которые
толкает их суетная праздность. Тогда движения любящего сердца
выражались так же просто и естественно, как возникали, без всяких
искусственных украшений и околичностей. Правдивость и откро­
венность свободны были от примеси лжи, лицемерия и лукавства.
Корысть и пристрастие не были столь сильны, чтобы посметь ос­
корбить или же совратить тогда еще всесильное правосудие, кото­
рое они так унижают, преследуют и искушают ныне. Закон личного
произвола не тяготел над помыслами судьи, ибо тогда еще некого
и не за что было судить. Девушки, как я уже сказал, всюду ходили
об руку с невинностью, без всякого присмотра и надзора, не боясь,
что чья-нибудь распущенность, сладострастием распаляемая, их ос­
корбит, а если они и теряли невинность, то по своей доброй воле и
хотению. Ныне же, в наше подлое время, все они беззащитны, хотя
бы даже их спрятали и заперли в новом каком-нибудь лабиринте
наподобие критского, ибо любовная зараза носится в воздухе, с
помощью этой проклятой светскости она проникает во все щели, и
перед нею их неприступности не устоять. С течением времени мир
все более и более полнился злом, и вот, дабы охранять их, и учре­
дили, наконец, орден странствующих рыцарей, в обязанности коего
входит защищать девушек, опекать вдов, помогать сирым и неиму­
щим. К этому ордену принадлежу и я, братья пастухи, и теперь я
от своего имени и от имени моего оруженосца не могу не поблаго­
дарить вас за угощение и гостеприимство. Правда, оказывать со­
действие странствующему рыцарю есть прямой долг всех живущих
на свете, однако же, зная заведомо, что вы, и не зная этой своей
обязанности, все же приютили меня и угостили, я непритворную
воздаю вам хвалу за непритворное ваше радушие.

(Часть первая, глава XI.)

25*
388 Испанская и португальская литература

2. [ДОН КИХОТ О ВОЕННОМ ПОПРИЩЕ]

Между тем наступил вечер, и по распоряжению спутников дона


Фернандо хозяин приложил все свое усердие и старание, чтобы
ужин удался на славу. И когда пришло время и все сели за длин­
ный стол, вроде тех, что стоят в трапезных и в людских, ибо ни
круглого, ни четырехугольного на постоялом дворе не оказалось, то
на почетное, председательское место, хотя он и отнекивался, поса­
дили Дон Кихота. Дон Кихот же изъявил желание, чтобы рядом с
ним села сеньора Микомикона, ибо он почитал себя ее телохрани­
телем. Рядом с ними сели Лусинда и Зораида, против них дон Фер­
нандо и Карденьо, затем пленник и прочие кавальеро, а рядом с
дамами священник и цирюльник, и все с великим удовольствием
принялись за ужин, но еще большее удовольствие доставил им Дон
Кихот, — вновь охваченный вдохновением, как во время ужина с
козопасами, когда он произнес столь длинную речь, он вдруг пере­
стал есть и заговорил:
— Поразмысливши хорошенько, государи мои, невольно прихо­
дишь к заключению, что тем, кто принадлежит к ордену странст­
вующих рыцарей, случается быть свидетелями великих и неслы­
ханных событий. В самом деле, кто из живущих на свете, если б он
въехал сейчас в ворота этого замка и мы явились бы его взору так,
как мы есть, почел и принял бы нас за тех, кем мы действительно
являемся? Кто бы мог подумать, что сеньора, сидящая рядом со
мной, — всем нам известная великая королева, а я — тот самый Ры­
царь Печального Образа, чье имя на устах у самой Славы? Теперь
уже не подлежит сомнению, что рыцарское искусство превосходит
все искусства и занятия, изобретенные людьми, и что оно тем более
достойно уважения, что с наибольшими сопряжено опасностями.
Пусть мне не толкуют, что ученость выше поприща военного, —
кто бы ни были эти люди, я скажу, что они сами не знают, что го­
ворят. Довод, который они обыкновенно приводят и который им са­
мим представляется наиболее веским, состоит в том, что умствен­
ный труд выше труда телесного, а на военном, дескать, поприще
упражняется одно только тело, — как будто воины — это обыкно­
венные поденщики, коим потребна только силища, как будто в то,
что мы, воины, именуем военным искусством, не входят также сме­
лые подвиги, для совершения коих требуется незаурядный ум, как
будто мысль полководца, коему вверено целое войско или поручена
защита осажденного города, трудится меньше, нежели его тело! Вы
только подумайте: можно ли с помощью одних лишь телесных сил
понять и разгадать намерения противника, его замыслы, военные
хитрости, обнаружить ловушки, предотвратить опасности, — нет,
все это зависит от разумения, а тело тут ни при чем. Итак, военное
поприще нуждается в разуме не меньше, нежели ученость, — по­
смотрим теперь, чья мысль трудится более: мысль ученого человека
Сервантес 389

или же мысль воина, а это будет видно из того, какова мета и како­
ва цель каждого из них, ибо тот помысел выше, который к благород­
нейшей устремлен цели. Мета и цель наук, — я говорю не о бого­
словских науках, назначение коих возносить и устремлять наши ду­
ши к небу, ибо с такой бесконечной конечною целью никакая другая
сравниться не может, — я говорю о науках светских, и вот их цель
состоит в том, чтобы установить справедливое распределение благ,
дать каждому то, что принадлежит ему по праву, и следить и при­
нимать меры, чтобы добрые законы соблюдались. Цель, без сомне­
ния, высокая и благородная, достойная великих похвал, но все же
ие таких, каких заслуживает военное искусство, коего цель и предел
стремлений — мир, а мир есть наивысшее из всех земных благ. И от­
того первою благою вестью, которую услыхали земля и люди, была
весть, принесенная ангелами, певшими в вышине в ту ночь, что для
всех нас обратилась в день: «Слава в вышних богу, и на земле мир,
в человеках благоволение». И лучший учитель земли и неба запове­
дал искренним своим и избранным при входе в чей-либо дом привет­
ствовать его, говоря: «Мир дому сему». И много раз говорил он им:
«Мир оставляю вам, мир мой даю вам; мир вам», и воистину это
драгоценность и сокровище, данные и оставленные такою рукой, —
драгоценность, без которой ни на земле, ни на небе ничего хорошего
быть не может. Так вот, мир и есть прямая цель войны, а коли вой­
ны, то, значит, и воинов. Признав же за истину, что цель войны
есть мир и что поэтому она выше цели наук, перейдем к телесным
тяготам ученого человека и ратника и посмотрим, чьи больше.
В таком духе и так красноречиво говорил Дон Кихот, и теперь
никто из слушателей не принял бы его за сумасшедшего, — напро­
тив того, большинство их составляли кавальеро, то есть люди, на
бранном поле выросшие, и они слушали его с превеликою охотою, а
он между тем продолжал:
— Итак, тяготы студента суть следующие: во-первых, бедность
(разумеется, не все они бедны, я нарочно беру худший случай),
сказав же, что студент бедствует, я, думается мне, все сказал об
его злополучии, ибо жизнь бедняка беспросветна. Он терпит вся­
кого рода нужду: и голод, и холод, и наготу, а то и все сразу. Впро­
чем, он все-таки питается, хотя и несколько позже обыкновенного,
хотя и крохами со стола богачей, что служит у студентов признаком
полного обнищания и называется у них супничатъ, и у кого-нибудь
да найдется для них место возле жаровни или же очага, где они
если и не согреваются, то, во всяком случае, не мерзнут, и, наконец,
спят они под кровом. Я не буду останавливаться на мелочах, как-то:
на отсутствии сорочек и недостаче обуви, на изрядной потертости
верхнего платья, довольно редко, впрочем, у них появляющегося, и
на той жадности, с какою они набрасываются на угощение, которое
счастливый случай им иной раз устраивает. И вот описанным мною
путем, тернистым и тяжелым путем, то и дело спотыкаясь и падая,
390 Испанская и португальская литература

поднимаясь для того, чтобы снова упасть, они и доходят до вожде­


ленной ученой степени. Наконец степень достигнута, песчаные ме­
ли, Сциллы и Харибды пройдены, как если бы благосклонная Фор­
туна перенесла их на крыльях, и вот уже многие из них, сидя в кре­
слах, на наших глазах правят и повелевают миром, и, как достойная
награда за их добронравие, голод обернулся для них сытостью, хо­
лод — прохладой, нагота — щегольством, спанье на циновке — от­
дыхом на голландском полотне и дамасском шелке. Но сопоставьте
и сравните их тяготы с тяготами воина-ратоборца, и, как вы сейчас
увидите, они останутся далеко позади.
Далее Дон Кихот сказал следующее:
— Мы начали с разбора видов бедности студента, посмотрим,
богаче ли его солдат. И вот оказывается, что беднее солдата нет
никого на свете, ибо существует он на нищенское свое жалованье,
которое ему выплачивают с опозданием, а иногда и вовсе не выпла­
чивают, или на то, что он сам сумеет награбить — с явной опас­
ностью для жизни и идя против совести. С одеждой у него подчас
бывает так плохо, что рваный колет служит ему одновременно и па­
радной формой и сорочкой, и в зимнюю стужу, в открытом поле он
согревается обыкновенно собственным своим дыханием, а я убеж­
ден, что, вопреки законам природы, дыхание, коль скоро оно исхо­
дит из пустого желудка, долженствует быть холодным. Но подо­
ждите: от непогоды он сможет укрыться с наступлением ночи, ибо
его ожидает ложе, которое человек непритязательный никогда уз­
ким не назовет, — на голой земле он волен как угодно вытягивать
ноги или же ворочаться с боку на бок, не боясь измять простыни.
Но вот, наконец, настает день и час получения степени, существую­
щей у военных: настает день битвы, и тут ему надевают сшитую из
корпии докторскую шапочку в случае, если пуля угодила ему в го­
лову, если же не в голову, то, стало быть, изуродовала ему руку
или ногу. Если же этого не случится и милосердное небо убережет
его и сохранит и он пребудет здрав и невредим, то все равно вряд
ли он разбогатеет, и надлежит быть еще не одной схватке и не од­
ному сражению и из всех сражений ему надлежит выйти победите­
лем, чтобы несколько продвинуться по службе, но такие чудеса слу­
чаются редко. В самом деле, сеньоры, скажите, задумывались ли вы
над тем, что награжденных на войне гораздо меньше, чем погиб­
ших? Вы, конечно, скажете, что это несравнимо, что мертвым нет
счету, а число награжденных живых выражается в трехзначной
цифре. А вот у судейских все обстоит по-другому: им-то уж непре­
менно доставят пропитание, не с переднего, так с заднего крыль­
ца, — следственно, труд солдата тяжелее, а награда меньше. Могут,
впрочем, возразить, что легче наградить две тысячи судейских, не­
жели тридцать тысяч солдат, ибо первые награждаются должностя­
ми, которые по необходимости предоставляются людям соответст­
вующего рода занятий, солдат же можно наградить единственно из
Сервантес 391

средств того сеньора, которому они служат, но ведь это только под­
тверждает мою мысль. Однако оставим это, ибо из подобного лаби­
ринта выбраться нелегко, и возвратимся к превосходству военного
поприща над ученостью, — вопросу, до сих пор не разрешенному,
ибо каждая из сторон выискивает все новые и новые доводы в свою
пользу. И, между прочим, ученые люди утверждают, что без них
не могли бы существовать военные, ибо и у войны есть свои законы,
коим она подчиняется, и составление таковых — это уж дело наук и
людей ученых. Военные на это возражают, что без них не было бы
и законов, ибо это они защищают государства, оберегают королев­
ства, обороняют города, охраняют дороги, очищают моря от корса­
ров, словом, если б их не было, в государствах, королевствах, мо­
нархиях, городах, на наземных и морских путях — всюду наблюда­
лись бы ужасы и беспорядки, которые имеют место во время войны,
когда ей дано особое право и власть. А ведь что дорого обходится,
то ценится и долженствует цениться дороже, — это всем известно.
Чтобы стать изрядным законником, потребно время, потребна усид­
чивость, нужно отказывать себе в одежде и пище, не считаясь с го­
ловокружениями, с несварением желудка, и еще кое-что в том же
роде потребно для этого, отчасти мною уже указанное. Но чтобы
стать в свой черед хорошим солдатом, для этого потребно все, что
потребно и студенту, но только возведенное в такую степень, что
сравнение тут уже невозможно, ибо солдат каждую секунду рискует
жизнью. В самом деле, что такое страх перед бедностью и нищетою,
охватывающий и преследующий студента, по сравнению с тем
страхом, который овладевает солдатом, когда он в осажденной кре­
пости стоит на часах, охраняя равелин или же кавальер, и чувствует,
что неприятель ведет подкоп, а ему никак нельзя уйти с поста и из­
бежать столь грозной опасности? Единственно, что он может сде­
лать, это дать знать своему начальнику, и начальник постарается
отвести угрозу контрминою, а его дело стоять смирно, с трепетом
ожидая, что вот-вот он без помощи крыльев взлетит под облака или
же, отнюдь не по своей доброй воле, низвергнется в пропасть. А ес­
ли и это, по-вашему, опасность небольшая, то не менее страшно, а,
пожалуй, даже и пострашнее, когда в открытом море две галеры
идут на абордажный приступ, сойдутся, сцепятся вплотную, а сол­
дату приходится стоять на таране в два фута шириной. Да притом
еще он видит пред собой столько же грозящих ему прислужников
смерти, сколько с неприятельской стороны наведено на него огне­
стрельных орудий, находящихся на расстоянии копья, сознает, что
один неосторожный шаг — и он отправится обозревать Нептуновы
подводные владения, и все же из чувства чести бесстрашно под­
ставляет грудь под пули и тщится по узенькой дощечке пробраться
на вражеское судно. Но еще удивительнее вот что: стоит одному
упасть туда, откуда он уже не выберется до скончания века, и на его
место становится другой, а если и этот канет в морскую пучину,
392 Испанская и португальская литература

подстерегающую его, словно врага, на смену ему ринутся еще и еще,


и не заметишь, как они, столь же незаметно, сгинут, — да, подобной
смелости и дерзновения ни в каком другом бою не увидишь. Благо­
словенны счастливые времена, не знавшие чудовищной ярости этих
сатанинских огнестрельных орудий, коих изобретатель, я убежден,
получил награду в преисподней за свое дьявольское изобретение...
(Часть первая, главы XXXVII—XXXVIII.)

3. [СОВЕТЫ ДОН КИХОТА]

В это время вошел Дон Кихот и, узнав, о чем идет речь и что
Санчо спешно принимает бразды правления, взял его за руку и с
дозволения герцога увел к себе, дабы преподать советы, как ему
в той должности подобает себя вести. Итак, войдя в свой покой, он
запер дверь, почти насильно усадил Санчо рядом с собою и наро­
чито медленно заговорил:
— Я возношу бесконечные благодарения богу, друг Санчо, за
то, что прежде и раньше, чем счастье улыбнулось мне, на тебя сва­
лилась и на твою долю выпала такая удача. Я надеялся, что сча­
стливый случай поможет мне вознаградить тебя за верную службу,
и вот я только-только начинаю преуспевать, а твои чаяния прежде
времени и вопреки здравому смыслу уже сбылись. Иные действуют
подкупом, докучают, хлопочут, встают спозаранку, выпрашивают,
упорно добиваются — и цели своей, однако ж, не достигают, а дру­
гой, неизвестно как и почему, сразу получает должность и службу,
коей столь многие домогались, и тут кстати и к месту будет привес­
ти пословицу, что как, мол, ни старайся, а на все — судьба. По мне,
ты — чурбан и ничего более, ты спозаранку не вставал, допоздна не
засиживался, ты палец о палец не ударил, но тебя коснулся дух
странствующего рыцарства — и вот ты уже, здорово живешь, гу­
бернатор острова. Все это, Санчо, я говорю к тому, чтобы ты не
приписывал собственным своим заслугам оказанной тебе милости,—
нет, прежде возблагодари всевышнего, который отеческою рукою
все направляет ко благу, а затем возблагодари орден странствую­
щего рыцарства, наивысшего благородства исполненный. Итак, по­
старайся всем сердцем воспринять то, что я тебе сказал, а затем, о
сын мой! выслушай со вниманием своего Катона, желающего пре­
подать тебе советы и быть твоим вожатаем и путеводною звездою,
которая направила бы и вывела тебя к тихому пристанищу из того
бурного моря, куда ты намереваешься выйти, ибо должности и вы­
сокие назначения суть не что иное, как бездонная пучина смут.
Прежде всего, сын мой, тебе надлежит бояться бога, ибо в стра­
хе господнем заключается мудрость, будучи же мудрым, ты избе­
жишь ошибок.
Сервантес 393

Во-вторых, загляни внутрь себя и постарайся себя познать, по­


знание же это есть наитруднейшее из всех, какие только могут
быть. Познавши самого себя, ты уже не станешь надуваться, точно
лягушка, пожелавшая сравняться с волом, если же станешь, то, по­
добно павлину, смущенно прячущему свой пышный хвост при взгля­
де на уродливые свои ноги, ты невольно будешь прятать хвост без­
рассудного своего тщеславия при мысли о том, что в родном краю
ты некогда пас свиней.
— Справедливо, — согласился Санчо, — но в ту пору я маль­
чонкой был, а когда подрос маленько, то уж гусей пас, а не свиней.
Но только, думается мне, это к делу не идет: ведь не все правители
королевского рода.
— Твоя правда, — заметил Дон Кихот, — и вот почему людям
происхождения незнатного, занимающим важные посты, надлежит
проявлять мягкость и снисходительность, каковые в сочетании с
благоразумною осторожностью избавляют от злостной клеветы, а
иначе от нее ни в какой должности не убережешься.
О своем худородстве, Санчо, говори с гордостью и признавайся
не краснея, что ты из крестьян, ибо никому не придет в голову тебя
этим стыдить, коль скоро ты сам этого не стыдишься; вообще стре­
мись к тому, чтобы стать смиренным праведником, а не надменным
грешником. Бесчисленное множество людей, в низкой доле рож­
денных, достигали наивысших степеней и были возводимы в сан
первосвященнический или же императорский, чему я мог бы при­
вести столько примеров, что ты устал бы меня слушать.
Помни, Санчо: если ты вступишь на путь добродетели и будешь
стараться делать добрые дела, то тебе не придется завидовать де­
лам князей и сеньоров, ибо кровь наследуется, а добродетель при­
обретается, и она имеет ценность самостоятельную, в отличие от
крови, которая таковой ценности не имеет.
А когда так, то в случае, если кто-нибудь из родственников
твоих вздумает навестить тебя на твоем острове, то не гони его и
не обижай, но, напротив того, прими с честью и обласкай, — этим
ты угодишь богу, который не любит, когда гнушаются кем-либо из
его созданий, и вместе с тем соблюдешь мудрый закон природы.
Если привезешь с собою жену (ибо нехорошо, когда люди, при­
званные к исполнению служебных своих обязанностей на долгий
срок, пребывают в разлуке с супругами), то поучай ее, наставляй
и шлифуй природную ее неотесанность, ибо что умный губернатор
приобрел, то может растерять и расточить глупая его и неотесан­
ная жена.
Если ты овдовеешь (что всегда может случиться) и благодаря
своему положению составишь себе более блестящую партию, то
смотри, как бы новая твоя жена не превратилась в удочку с крюч­
ком и не начала приговаривать: «Ловись, ловись, рыбка большая
и маленькая», — истинно говорю тебе, что за все взятки, которые
394 Испанская и португальская литература

вымогает жена судьи, в день страшного суда ответит ее муж, и по­


сле смерти он в четырехкратном размере заплатит за те побочные
статьи дохода, на которые он при жизни не обращал внимания.
Ни в коем случае не руководствуйся законом личного произво­
ла: этот закон весьма распространен среди невежд, которые выда­
ют себя за умников.
Пусть слезы бедняка вызовут в тебе при одинаково сильном чув­
стве справедливости больше сострадания, чем жалобы богача.
Всячески старайся обнаружить истину, что бы тебе ни сулил и
ни преподносил богач и как бы ни рыдал и ни молил бедняк.
В тех случаях, когда может и должно иметь место снисхожде­
ние, не суди виновного по всей строгости закона, ибо слава судьи
сурового ничем не лучше славы судьи милостивого.
Если когда-нибудь жезл правосудия согнется у тебя в руке, то
пусть это произойдет не под тяжестью даров, но под давлением со­
страдания.
Если тебе когда-нибудь случится разбирать тяжбу недруга тво­
его, то гони от себя всякую мысль о причиненной тебе обиде и ду­
май лишь о том, на чьей стороне правда.
Да не ослепляет тебя при разборе дел личное пристрастие, ина­
че ты допустишь ошибки, которые в большинстве случаев невоз­
можно бывает исправить, а если и возможно, то в ущерб доброму
твоему имени и даже твоему достоянию.
Если какая-нибудь красавица будет просить, чтобы ты за нее за­
ступился, то отврати очи от ее слез и уши от ее стенаний и хладно­
кровно вникни в суть ее просьбы, иначе разум твой потонет в ее
слезах, а добродетель твоя — в ее вздохах.
Если ты накажешь кого-нибудь действием, то не карай его еще
и словом, ибо с несчастного довольно муки телесного наказания,
и прибавлять к ней суровые речи нет никакой надобности.
Смотри на виновного, который предстанет пред твоим судом,
как на человека, достойного жалости, подверженного слабостям ис­
порченной нашей природы, и по возможности, не в ущерб против­
ной стороне, будь с ним милостив и добр, ибо хотя все свойства
божества равны, однако же в наших глазах свойство всеблагости
прекраснее и великолепнее, нежели свойство всеправедности.
Если же ты, Санчо, наставления эти и правила соблюдешь, то
дни твои будут долги, слава твоя будет вечной, награду получишь
ты превеликую, блаженство твое будет неизреченно, детей ты же­
нишь по своему благоусмотрению, дети и внуки будут иметь почет­
ное звание, уделом твоим будет мир и всеобщее благорасположение,
а затем, в пору тихой твоей и глубокой старости, в урочный час за
тобою явится смерть, и нежные, мягкие ручки правнуков твоих за­
кроют тебе очи.
(Часть вторая, глава XLII.)
Сервантес 395

Из «интермедий»
САЛАМАНКСКАЯ ПЕЩЕРАа
ЛИЦА
Панкрасио
Л е о н а р д а — его жена
К р и с т и н а — горничная
Сакристан6 Репонсе
Н и к о л а с Р о к е — цирюльник
Студент
Л е о н и с о — кум Панкрасио

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Комната в доме Панкрасио.


Входят Панкрасио, Леонарда и Кристина.
П а н к р а с и о . Осушите слезы, сеньора, и прервите вздохи! По­
думайте! Четыре дня отсутствия — ведь не вечность. Я возвра­
щусь уж самое большее на пятый день, если, бог даст, не умру.
Хотя, конечно, будет лучше не расстраивать вас, нарушить обеща­
ние и оставить эту поездку, потому что сестра может выйти замуж
и без меня.
Л е о н а р д а . Не хочу, Панкрасио, муж и сеньор мой, чтобы из
угожденья мне вы сделали невежливость. Отправляйтесь в час доб­
рый и исполняйте ваши обязанности, их нельзя нарушать; а уж я
перемаюсь со своим горем и скоротаю как-нибудь одиночество. Об
одном прошу: возвращайтесь и не оставайтесь долее назначенного
вами срока. Держи меня, Кристина, у меня замирает сердце! (Па­
дает в обморок.)
К р и с т и н а . Ох, уж эти мне свадьбы и праздники! Ну, сеньор,
по правде вам сказать, если бы я была на месте вашей милости, ни
за что бы я не поехала.
П а н к р а с и о . Поди-ка, дитя мое, принеси стакан воды; надо
плеснуть ей в лицо, или, нет, постой, я скажу ей на ухо словечко»
которое женщин в чувство приводит. (Шепчет какие-то слова.)

Леонарда приходит в чувство.


Л е о н а р д а . Довольно; нужно быть твердой! В самом деле,
должны же мы иметь терпение. Радость моя, чем более вы здесь
а
Согласно распространенному поверью пещеры Толедо и Саламанки явля­
лись6 пристанищем чернокнижников, обучавших волшебству.
Сакристан — пономарь, причетник.
396 Испанская и португальская литература

медлите, тем более отдаляете мое благополучие. Ваш кум Леонисо,


должно быть, уже ждет вас в карете; идите с богом, и пусть он воз­
вратит вас так скоро и в таком добром здоровье, как я того желаю.
П а н к р а с и о . Мой ангел, если хочешь, чтобы я остался, я не
двинусь с места, как статуя.
Л е о н а р д а . Нет, нет, опора моя; мои желания — это ваши
желания; и теперь для меня лучше, чтобы вы ехали, чем остава­
лись, потому что ваша честь — моя честь.
К р и с т и н а . Образцовые супруги! По правде — если б все
жены любили своих мужей так, как моя сеньора Леонарда любит
своего, так было бы для них лучше, другая бы музыка была.
Л е о н а р д а . Поди, Кристина, принеси мне манто а : я хочу
проводить твоего господина и дождаться, пока он сядет в карету.
П а н к р а с и о . О нет, ради любви моей! Обними меня и оста­
вайся. Ну, ради жизни моей! Кристиночка, старайся развлекать
свою сеньору; я, когда возвращусь, подарю тебе башмаки, какие
ты желала.
К р и с т и н а . Пожалуйста, сеньор, и не беспокойтесь о моей
сеньоре; я надеюсь уговорить ее; мы повеселимся так, что ей JB го­
лову не придет, что вашей милости нет дома.
Л е о н а р д а . Мне веселиться? Хорошо же ты меня знаешь,
глупенькая! Нет!
Нет любезного со мною,
И веселье прочь летит;
Только горем да тоскою
Сердце бедное щемит!
П а н к р а с и о . Наконец, я не могу выносить этого. Будь по­
койна, свет очей моих, и не видать этим глазам никакой радости
вплоть до моего возвращения и свидания с тобой. (Уходит.)
Л е о н а р д а . О, чтоб провалиться тебе в преисподнюю, лазут­
чику! Убирайся, и век бы тебя не видать! Выжига! Нет, уж, кля­
нусь богом, на этот раз не помогут тебе ни твоя премудрость, ни
твои хитрости.
К р и с т и н а . Я тысячу раз дрожала от страха, что ты своими
необыкновенными чувствами остановишь его и помешаешь нашим
удовольствиям.
Л е о н а р д а . А придут нынче ночью те, кого ждем-то?
К р и с т и н а . Еще бы не прийти! Я им весточку послала; и они
так хорошо ее приняли, что сегодня вечером с нашей доверенной
прачкой прислали нам целую корзинку с подарками и съестным; та
и протащила ее, как будто с бельем. Эта корзинка похожа на те,
которые посылает король в великий четверг своим бедным, или
скорее уж на пасхальную, потому что там и пироги, и холодное
а
Точнее: «плащ» или «пелерину».
Сервантес 397

жаркое, и куриная грудинка с рисом, и два каплуна, еще не ощипан­


ные, и всякие фрукты, какие в эту пору водятся; да, кроме того,
бурдючок вина, побольше полпуда весом, и такого крепкого, что
так в нос и бьет.
Л е о н а р д а . Это очень учтиво, да он и всегда был таков, мой
Репонсе — сакристан моего существа.
К р и с т и н а . А чего ж не хватает моему мастеру Николасу?
Он тоже цирюльник всего моего существа и бритва моих печалей!
Как только я его увижу, так он у меня всякое горе обстригает, как
будто ничего и не бывало.
Л е о н а р д а . Ты спрятала корзину-то?
К р и с т и н а . Она у меня в кухне стоит, покрыта мешком из-под
золы, чтобы не заметили.

Стучат в дверь, потом, не дождавшись ответа


на свой стук, входит студент.
Л е о н а р д а . Кристина, посмотри, кто там стучит.
С т у д е н т . Сеньоры, это я, бедный студент.
К р и с т и н а . Это сейчас видно, что вы и бедный и студент; что
вы студент, видно по вашему платью, а что вы бедный — по вашей
дерзости. Только вот это странно, что бедный не дожидается за
дверью, пока ему вынесут милостыню, а врывается в дом до самого
последнего угла, не рассуждая, беспокоит ли он спящих или нет.
С т у д е н т . Другого, более мягкого приема ждал я от вашей
милости: я никакого подаяния не прошу и не ищу, кроме конюшни
или сарая с соломой, чтобы на эту ночь укрыться от немилостей
неба, которое, как я предчувствую, хочет показать земле всю свою
свирепость.
Л е о н а р д а . Откуда вы, милый друг?
С т у д е н т . Я саламанкинец, сеньора моя, то есть я хочу ска­
зать, что я из Саламанки. Я ходил в Рим с дядей, и он умер на
дороге, в середине Франции. Тогда я пошел один; я решился воз­
вратиться в свою землю. В Каталонии меня ограбили слуги или
товарищи Роке Гинарде а . Сам он был в отсутствии, а будь он там,
он не позволил бы обидеть меня, потому что он очень учтив, честен
и даже милостив. Теперь застала меня ночь у ваших святых дверей;
я такими их считаю и прошу помощи.
Л е о н а р д а . Кристина, право, этот студент возбуждает во мне
сострадание.
К р и с т и н а . Да и меня уж берет за сердце. Оставим его ноче­
вать у нас; от излишков замка можно прокормить целый полк, го­
ворит пословица; я хочу сказать, что остатками нашей провизии

а
Атаман разбойников Роке Гинарде (Гинарт) выведен Сервантесом в
«Дон Кихоте».
398 Испанская и португальская литература

он может утолить свой голод и, сверх того, он поможет мне щипать


живность, которая в корзине.
Л е о н а р д а . Однако, как же это, Кристина? Ты хочешь, чтобы
у нас в доме были свидетели нашего легкомысленного поведения?
К р и с т и н а . Ну, кажется, от него слова-то, как от рыбы, не
скоро дождешься. Подите сюда, друг мой! Умеете вы щипать?
С т у д е н т . Как это: умею щипать? Я не понимаю, что значит:
щипать. Мне кажется, ваша милость хочет посмеяться над моей
ощипанностью. Так уж это зачем же? Я и сам признаюсь, что я
величайший оборванец в мире.
К р и с т и н а . Нет, совсем не то, по душе вам говорю; я хотела
только знать, умеете ли вы ощипать две или три пары каплунов.
С т у д е н т . На это, сеньоры, я могу вам ответить, что я, по ми­
лости божией, имею ученую степень бакалавра Саламанки; я не го­
ворю, чтобы...
Л е о н а р д а . Да, коли так, кто же может сомневаться, что вы
сумеете ощипать не только каплунов, но и гусей и дроф! А хранить
тайну — как вы насчет этого? Не нападает ли на вас искушение
рассказывать то, что вы видите, предполагаете или думаете?
С т у д е н т . Вы можете пред моими глазами перебить людей
больше, чем баранов на бойне, и я все-таки не раскрою губ, чтобы
проронить хоть одно слово.
К р и с т и н а . Итак, зажмите ваш рот, привяжите шнурком ваш
язык, навострите ваши зубы и пойдемте с нами, и вы увидите
тайны, и будете есть чудеса, и можете потом на соломе протянуть
ноги во всю длину постели.
С т у д е н т . Это ровно в семь раз больше того, что мне нужно;
я не жадный человек и не избалован.

Входят сакристан Репонсе и цирюльник.


С а к р и с т а н . Да будут благословенны автомедонтыа и кондук­
торы повозок наших удовольствий, лучи в наших потемках, и две
взаимные склонности, которые служат базами и колоннами любов­
ной фабрики б наших пожеланий.
Л е о н а р д а . Ведь вот только это и противно в тебе, Репонсе:
говори ты, как все говорят, чтоб тебя понять можно было, и не за­
носись ты так высоко, что тебя не достанешь.
Ц и р ю л ь н и к . Вот у меня это дело идет настоящим порядком;
моя речь льется гладко, как подошвы у башмака: хлеб вместо вина,
и вино вместо хлеба, или, вообще, как следует выражаться.
С а к р и с т а н . Да; но только в том и разница между сакриста-
ном-грамматиком и цирюльником-романсистом.

а
в
Автомедонты — возницы.
Точнее — здания.
Сервантес 399

К р и с т и н а . Для того, что мне нужно от моего цирюльника,


он знает по-латыни очень довольно и даже больше, чем у Антонио
де Небриха а вычитать можно; да и нечего теперь спорить ни о
науках, ни об уменье говорить; пусть каждый говорит, если не по-
ученому, то как умеет; и пойдемте, примемся за работу, нам еще
много нужно сделать.
С т у д е н т . И много щипать?
С а к р и с т а н . Кто это, этот добрый человек?
Л е о н а р д а . Бедный студент саламанкский; он просит приста­
нища на эту ночь.
С а к р и с т а н (вынимая деньги). Я дам ему два реала на ужин
и ночлег, и пусть идет с богом.
С т у д е н т (принимая деньги). Сеньор сакристан Репонсе, при­
нимаю и благодарю вас за милость и милостыню. Но я молчалив
и сверх того беден, что и нужно для этой сеньоры девицы, у ко­
торой я в гостях; и я клянусь, что... что уж в эту ночь не уйду из
этого дома, хотя бы даже весь свет меня гнал. Ваша милость, до­
верьтесь каторжному человеку моего пошиба, который довольству­
ется ночлегом на соломе. Что же касается до ваших каплунов, то
пусть их щиплет турка, и подавиться бы вам ими.
Ц и р ю л ь н и к . Мне кажется, он больше мошенник, чем бедняк.
У него такой вид, как будто собирается поднять весь дом вверх
дном.
К р и с т и н а . Что бы там ни было, а эта смелость мне нравит­
ся; пойдемте все и по порядку примемся за дело; бедняк будет щи­
пать и будет молчать, как за обедней.
С т у д е н т . Уж вернее сказать: как за всенощной.
С а к р и с т а н . Этот студент меня пугает; я бьюсь об заклад,
что он знает по-латыни больше меня.
Л е о н а р д а . Оттого-то он, должно быть, такой и смелый. Но
не раскаивайся, мой друг, в своей благотворительности, потому что
это, во всяком случае, дело хорошее.
Уходят все.

СЦЕНА ВТОРАЯ

На улице.
Входят Панкрасио и кум его Леонисо.
К у м. Я сейчас же заметил, что колесо у нас сломается. Но из­
возчики все без исключения народ упрямый; если бы он поехал в
объезд, а не прямо через этот овраг, мы были бы за две мили
отсюда.

* Знаменитый испанский грамматик.


400 Испанская и португальская литература

П а н к р а с и о . Для меня эта беда не большая; мне гораздо


приятнее возвратиться и провести эту ночь с моей женой Леонар-
дой, чем на постоялом дворе. Ведь она, несчастная, чуть не умерла
сегодня вечером от горя, что я уезжаю.
К у м . Великая женщина! Наградило вас небо, сеньор кум. Бла­
годарите его за жену.
П а н к р а с и о . И то благодарю, как умею; но, конечно, меньше
того, чем бы должен: никакая Лукреция ей не подстать; ни одна
Порция с ней не сравнится: честность и любовь к уединению так и
живут в ее душе.
К у м . Ну, и моя, если б не была ревнива, так и мне лучше не
надо. Мне по этой улице ближе к дому, а вы тут идите по этой, и
мигом будете дома. Завтра увидимся; за экипажем дело не станет.
Прощайте!
П а н к р а с и о . Прощайте.
Уходят.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

В доме Панкрасио.
Входят сакристан и цирюльник (с гитарами), Леонарда, Кристина
и студент. Сакристан, подобравши сутану и завязавши концы под
кругом пояса, пляшет под звуки своей гитары и при каждом скачке
припевает.

С а к р и с т а н . Отличная ночка, отличная пирушка, отличный


ужин и отличная любовь!
К р и с т и н а . Сеньор сакристан Репонсе, не время танцевать;
садитесь честь-честью ужинать и заниматься разговорами и отло­
жите танцы до более удобного времени.
С а к р и с т а н . Отличная ночка, отличная пирушка, отличный
ужин и отличная любовь.
Л е о н а р д а . Оставь его, Кристина, мне очень приятно видеть
его веселым.

Стук в дверь и голос Панкрасио.

П а н к р а с и о . Сонный народ! Не слышите, что ли? Зачем так


рано заперли двери? Вот до чего доходит скромность моей Лео­
нарды!
Л е о н а р д а . Ах, я несчастная! По голосу и по стуку — это
мой муж. Панкрасио; с ним что-нибудь случилось, вот он и воро­
тился. Сеньоры, скрывайтесь в угольницу, то есть в чулан, где у
Сервантес 401

нас уголь. Беги, Кристина, проводи их, а я удержу Панкрасио,


сколько будет нужно.
С т у д е н т . Скверная ночь, дрянная пирушка, плохой ужин и
еще хуже любовь.
К р и с т и н а . Как снег на голову! Пойдемте, пойдем все.
П а н к р а с и о . Что там за черт такой! Да что ж вы не отпи­
раете, сони?
С т у д е н т . Вот что: я не хочу быть заодно с этими сеньорами;
пусть прячутся, где хотят, я пойду на солому; хоть там меня и най­
дут, все-таки примут за бедного, а не за любовника.
К р и с т и н а . Пойдемте, а то он стучит так, что, того гляди,
расколотит дом.
С а к р и с т а н . У меня душа в зубах трепещется.
Ц и р ю л ь н и к . А у меня ударилась в пятки.

Все уходят, остается Леонарда одна.

Л е о н а р д а . Кто там? Кто стучит?


П а н к р а с и о . Твой муж, Леонарда моя. Отопри, уж я пол­
часа колочу в двери.
Л е о н а р д а . По голосу-то мне кажется, как будто это мой
чурбан Панкрасио; но ведь голоса-то что у того, что у другого пету­
ха — все похожи; не могу сказать наверное...
П а н к р а с и о . Вот умная-то жена! Какая необыкновенная осто­
рожность! Это я, жизнь моя, твой муж, Панкрасио; отпирай, не
сомневайся.
Л е о н а р д а . Подите-ка сюда; вот я посмотрю. Что я делала,
когда муж уезжал сегодня вечером?
П а н к р а с и о . Вздыхала, плакала и, наконец, упала в обморок.
Л е о н а р д а . Правда! Но все-таки скажите мне еще: какие
у меня знаки на плече и на каком?
П а н к р а с и о . На левом родимое пятно величиной в полреала,
с тремя волосками, как три золотые ниточки.
Л е о н а р д а . Правда. А как зовут девушку-служанку в доме?
П а н к р а с и о . Ах, дурочка, довольно, надоело! Кристиночкой
ее зовут; ну, что тебе еще?
Л е о н а р д а . Кристиночка, Кристиночка, это твой сеньор;
отопри, дитя мое.
К р и с т и н а . Иду, сеньора. Ну, вот, чего же лучше! (Отпирая.)
Что это, сеньор мой? Что это вы сегодня так скоро вернулись?
Л е о н а р д а . Ах, блаженство мое! Говорите скорей! Я так бо­
юсь, не случилось ли какой беды с вами, что у меня все жилы болят.
П а н к р а с и о . Ничего такого не случилось. Только в одном
овраге сломалось колесо у кареты, и мы с кумом решили возвра­
титься, чтобы не ночевать в поле. Завтра утром мы сыщем под­
воду, потому что время еще не ушло. Что это за крики?
26. ;*.,« 41.п
402 Испанская и португальская литература

Издали слышится голос студента.

С т у д е н т (за сценой). Выпустите меня, сеньоры, я задыхаюсь.


П а н к р а с и о . Это в доме или на улице?
К р и с т и н а . Ну, убейте меня, если это не бедный студент, ко­
торого я заперла в чулане, чтобы он там переночевал эту ночь.
П а н к р а с и о . Студент заперт у меня в доме и в мое отсутст­
вие? Нехорошо! Сеньора, если б я не был так уверен в вашей доб­
родетели, то это прятанье возбудило бы во мне некоторое подозре­
ние. Однако ж, Кристина, поди выпусти его. Должно быть, там вся
солома на него повалилась.
К р и с т и н а . Я иду. (Уходит.)
Л е о н а р д а . Сеньор, это бедный саламанкинец: он просил,
Христа ради, пустить его переночевать эту ночь хоть на соломе. Вы
знаете мой характер, я ни в чем не могу отказать, коли меня про­
сят; ну, мы пустили и заперли его. Вот, посмотрите, в каком он
виде!
Входят Кристина и студент, у него в бороде,
в волосах и на платье солома.

С т у д е н т . Вот, если б я не боялся и не был так совестлив, я


бы не подвергал себя опасности задохнуться в соломе; я бы хо­
рошо поужинал и имел более мягкую и менее опасную постель.
П а н к р а с и о . А кто ж бы вам дал, мой друг, лучший ужин и
лучшую постель?
С т у д е н т . Кто? Искусство мое; только бы страх суда не вязал
мне руки.
П а н к р а с и о . Значит, ваше искусство опасное, коли оно суда
боится.
С т у д е н т . Знания, которые я приобрел в пещере Саламанк-
ской (я родом из Саламанки), если только употребить их в дело и
не боясь святой инквизиции, таковы, что я всегда могу ужинать и
пировать на счет моих наследников, то есть даром. И я не прочь
употребить их в дело, по крайней мере на этот раз, когда необхо­
димость меня к тому принуждает и, следовательно, оправдывает.
Но я не знаю, умеют ли эти сеньоры молчать, как я умею.
П а н к р а с и о . Не заботьтесь о них, друг мой. Делайте, что вам
угодно: я заставлю их молчать. Я желаю от всего сердца видеть что-
нибудь из тех диковин, которым, как говорят, обучаются в пещере
Саламанкской.
С т у д е н т . Будет ли довольна ваша милость, если я прикажу
двум дьяволам в человеческом виде принести сюда корзину с хо­
лодным кушаньем и прочим съестным?
Л е о н а р д а . Дьяволы в моем доме, в моем присутствии? Боже,
спаси меня от напасти, от которой сама спастись не умею!
Сервантес 403

К р и с т и н а . Сам черт сидит в этом студенте. Дай бог, чтоб


эта проделка добром кончилась! У меня сердце в груди замирает.
П а н к р а с и о . Ну, хорошо; если только это не опасно и не
ужасно, я очень желаю видеть сеньоров дьяволов и корзину с хо­
лодным кушаньем. Ну, я вам повторяю: чтоб вид их не был ужасен.
С т у д е н т . Они покажутся в виде сакристана приходской
церкви и цирюльника, его друга.
К р и с т и н а . Что он там толкует о сакристане Репонсе и о гос­
подине Рокэ, нашем домашнем цирюльнике! Несчастные, они долж­
ны превратиться в дьяволов! Скажите мне, родной мой, это будут
дьяволы крещеные?
С т у д е н т . Вот новость! Когда ж дьявол бывает крещеным
дьяволом? Да зачем крестить дьяволов? А может быть, эти и кре­
щеные, потому что не бывает правила без исключений. Посторо­
нитесь и увидите чудеса.
Л е о н а р д а . Ах, я несчастная! Теперь все пропало: все наше
плутовство откроется. Я умираю.
К р и с т и н а . Смелей, сеньора! Смелый из воды сух вылезает.
Студент.
О, жалкие, что в угольном чулане
Скрываетесь, приказ услышьте грозный!
Несите к нам легко и грациозно
В корзине ужин, стряпанный заране.
Вы слушайтесь, пока прошу учтиво,
И грубым быть меня не принуждайте!
Или сейчас идите, или знайте,
Что день для вас не кончится счастливо!
А! Теперь я знаю, как мне вести себя с этими воплощенными
дьяволами. Я пойду к ним и наедине поговорю с ними, да так
крепко, что они мигом выскочат; свойство этих дьяволов таково,
что их убедишь скорее разумными советами, чем заклинаниями.
(Уходит.)
П а н к р а с и о . Вот что я вам скажу! Если все выйдет так, как
он говорит, так это будет такая новая и такая диковинная штука,
каких еще на свете не видано.
Л е о н а р д а . Да, конечно, выйдет. Какое сомненье! Что ему нас
обманывать!
К р и с т и н а (прислушиваясь). Там возня поднимается. Бьюсь
об заклад, что это он их гонит. Да вот он с дьяволами и целая
кладовая в корзине.
Входит студент, за ним сакристан
и цирюльник несут корзину.
Л е о н а р д а . Господи Иисусе! Как они похожи на сакристана
Репонсе и цирюльника с площади.
26*
404 Испанская и португальская литература

К р и с т и н а . Смотрите, сеньора, при дьяволах не говорят: гос­


поди Иисусе!
С а к р и с т а н . Говорите, что угодно: мы, как собаки у кузнеца,
которые преспокойно спят под шум молотков; нас уж ничто не ис­
пугает, не возмутит.
Л е о н а р д а . Подойдите поближе, я хочу попробовать то, что в
корзине. И вы тоже возьмите что-нибудь.
С т у д е н т . Я во славу божию отведаю и начну отведыванье с
вина. (Пьет.) Хорошо. Это эскивийское, сеньор, ваше дьявольство?
С а к р и с т а н . Эскивийское, клянусь вам...
С т у д е н т . Довольно, черт вас возьми, не продолжайте! Я хо­
рошо знаком с дьявольскими клятвами. Дьявольство — дьявольст-
вом, а все-таки мы пришли сюда не за тем, чтобы творить смерт­
ные грехи, а только приятно провести час-другой, поужинать и от­
правиться со Христом.
К р и с т и н а . И они будут ужинать с нами?
П а н к р а с и о . Э, что ты! дьяволы не едят.
Ц и р ю л ь н и к . Ну, некоторые едят; конечно, не все; но мы из
тех, которые едят.
К р и с т и н а . Ах, сеньоры, оставьте здесь этих бедных дьяво­
лов; они нам ужинать принесли: это будет не очень учтиво, если мы
отпустим их умирать с голоду. Они, как кажется, дьяволы очень
честные и очень порядочные люди.
Л е о н а р д а . Они нас не пугают; так если моему мужу угодно,
пусть остаются на здоровье.
П а н к р а с и о . Пусть остаются; я хочу видеть, чего с роду не
видел.
Ц и р ю л ь н и к . Господь вам заплатит за ваше доброе дело,
сеньоры мои.
К р и с т и н а . Ах, какие образованные, какие учтивые! Клянусь
вам, если все дьяволы точно такие, так с этих пор они станут мои­
ми друзьями.
С а к р и с т а н . А вот слушайте, так, может, вы их и вправду по­
любите. (Играет на гитаре и поет.)
Вы послушайте прилежно,
Малознающие люди,
Расскажу я вам свободно,
Если только есть в вас вера,
Что добра в себе содержит...
Цирюльник.
Саламанкская пещера!
Сакристан.
Вот что бакалавр Туданка
Написал об ней на коже
Сервантес 405

От кобылы старой; впрочем,


Говорят, что та кобыла
Молодой была когда-то.
Исписал он ту часть кожи,
Что граничит близко с задом,
Восхваляя через меру...
Цирюльник.
Саламанкскую пещеру.
Сакристан.
В ней наука для богатых
И для тех, кто за душою
Не имеет ни копейки;
Там и плохонькая память
Округляется и крепнет.
А профессору скамейкой
Служит там смола иль сера,
И полна чудесной силы...

Цирюльник.
Саламанкская пещера.
Сакристан.
В ней учились и умнели
Даже мавры из Паланки,
И из грубого невежи
Выходил студент на диво:
Что за ум, что за манера!
Процветай же ты навеки...
Цирюльник.
Саламанкская пещера.
Сакристан.
Заклинателю, что нами
Здесь командует, желаю,
Чтоб родился изобильно
На его цветущих лозах
Синий виноград и белый.
Если б кто из нашей братьи
Обвинить его задумал,
То такого негодяя,
Без суда, дверным запором
406 Испанская и португальская литература

Пусть отдуют; нет примера,


Чтоб на подлость покусилась...
Цирюльник.
Саламанкская пещера!
К р и с т и н а . Довольно! Мы видим, что и дьяволы поэты,

н и р ю л ь н и к . И все поэты дьяволы.


а н к р а с и о . Скажите мне, сеньор мой, — дьяволы всё знают,
где изобретены все эти танцы: сарабанда, самбапало и особенно
знаменитый новый эскарраман?
Ц и р ю л ь н и к . Где? В аду; там они имеют свое начало и про­
исхождение.
П а н к р а с и о . Да, я этому верю.
Л е о н а р д а . Признаюсь, я сама немножко помешана на эскар-
рамане, но из скромности и из уважения к положению, в котором
нахожусь, не осмеливаюсь танцевать.
С а к р и с т а н . Если я буду вашей милости показывать по че­
тыре тура в день, то в неделю вы будете неподражаемой танцов­
щицей; вам для этого очень немного недостает.
С т у д е н т . Все это придет со временем; а теперь пойдемте
ужинать; это дело отлагательства не терпит.
П а н к р а с и о . Пойдемте. Я желаю увериться, едят дьяволы
или нет, а также во многом другом, что говорят про них; и ради
бога, чтобы не уходили они из моего дома, пока не передадут мне
науки и все знания, которым учатся в пещере Саламанкской.

Из « Н А З И Д А Т Е Л Ь Н Ы Х НОВЕЛЛ»

АНГЛИЙСКАЯ ИСПАНКА

Некто Клотальдо, английский кабальеро, начальник отряда ко­


раблей, вместе с добычей, захваченной англичанами в городе Ка-
дисе а , увез в Лондон девочку лет семи. Случилось это против воли
и без ведома графа Лейстера, который отдал приказ произвести
самый тщательный розыск и возвратить девочку родителям, жало­
вавшимся ему на похищение своей дочери. Они указывали, что
поскольку граф довольствуется одним лишь имуществом и дарует
свободу людям, он не должен допустить, чтобы они, лишившись
своего достояния, потеряли еще и дочь, свет их очей, прекрасней­
шее во всем городе создание. Граф опубликовал по всему флоту
распоряжение, чтобы человек, завладевший девочкой, кто бы он ни
а
В 1596 г. объединенный англо-голландский флот совершил нападение на
Кадис.
Сервантес 407

был, возвратил ее под страхом смертной казни. Но ни угрозы, ни


страх наказания не могли принудить к повиновению Клотальдо,
укрывшего девочку на своем корабле: так привязался он (и в при­
вязанности этой не было ничего недостойного) к несравненной кра­
соте девочки, имя которой было Исабела. В конце концов безутешно
опечаленные родители остались без дочери, а Клотальдо с безмер­
ной радостью вернулся в Лондон и, как какое-нибудь богатейшее
сокровище, отдал девочку своей жене.
По воле благой судьбы все домашние Клотальдо были тайными
католиками, хотя и делали при людях вид, будто следуют исповеда­
нию королевы. У Клотальдо был двенадцатилетний сын Рикаредо;
родители научили его любить и бояться бога и быть непоколеби­
мым в истинах католической веры. Супруга Клотальдо, Каталина,
богобоязненная знатная и разумная сеньора, так полюбила Исабелу,
что воспитывала, баловала и обучала ее, как родную дочь; а де­
вочка обладала столь хорошими природными способностями, что
легко усваивала все, чему ее учили. С течением времени эти ласки
заставили ее позабыть о благодеяниях, оказанных ей когда-то на­
стоящими родителями, и тем не менее она не переставала часто
с тоскою вспоминать о них. Усваивая английский язык, она не забы­
вала и испанского, так как заботливый Клотальдо тайком пригла­
шал к себе в дом испанцев для того, чтобы они с ней разговаривали;
таким образом, она не забывала родного языка и вместе с тем гово­
рила по-английски словно уроженка Лондона. Обучившись всякого
рода рукоделиям, которые может и даже обязана знать благородная
девица, Исабела научилась также весьма прилично читать и пи­
сать. Особенно же поражала она своим даром играть на всех ин­
струментах, на каких только полагается играть женщине, достигая
в этой области высокой степени совершенства; к тому же небо
одарило ее чудесным голосом, и она очаровывала людей, сопровож­
дая свою музыку пением. Все эти качества, благоприобретенные и
природные, мало-помалу зажгли сердце Рикаредо, которого Исабела
любила и уважала как сына своего господина. Сначала любовь про­
явилась в том, что для Рикаредо сделалось отрадой и наслажде­
нием смотреть на несравненную красоту Исабелы и созерцать все
ее бесконечные добродетели и прелести; он любил ее как сестру, и
желания его не преступали пределов, которые устанавливают честь
и добрые нравы. Но по мере того как Исабела росла (когда Рика­
редо полюбил ее, ей уже было двенадцать лет), первоначальное
расположение, отрада и удовольствие, которое Рикаредо испытывал
от одного созерцания, превратилось в пламенно-страстное желание
обладать и наслаждаться любовью Исабелы. Достигнуть этого меч­
тал он не иначе как в браке, так как от несравненной добродетели
Исабелы нельзя было ожидать чего-либо иного, да он и сам не до­
пустил бы никакой вольности, потому что благородство его харак­
тера и уважение, с которым он относился к Исабеле, не позволяли
408 Испанская и португальская литература

дурным мыслям укореняться в его душе. Тысячи раз давал он себе


слово рассказать о своем чувстве родителям и столько же раз осу­
ждал свое намерение, зная, что они его прочат в мужья одной бога­
той и знатной девице из Шотландии, такой же, как и сами они,
тайной католичке. Рикаредо казалось очевидным, что родители не
пожелают уступить рабыне (если можно так назвать Исабелу) сво­
его сына, которого они уже предназначили для знатной сеньоры.
Волнуемый этими мыслями и сомнениями, Рикаредо не знал, какую
избрать дорогу для осуществления своего благого намерения, и
жизнь его стала столь тяжела, что она чуть было не покинула его
вовсе. Но было бы чересчур малодушно умереть, не испробовав
какого-либо средства против своего горя, а потому, укрепившись
духом, он отважился открыть свои мысли Исабеле.
Все домашние были опечалены и смущены болезненным состоя­
нием Рикаредо: его любили все, не говоря уже о родителях, обожав­
ших его до крайности, так как у них не было другого сына; к тому
же Рикаредо заслужил эту любовь своей высокой добродетелью,
благородством характера и умом. Врачи не смогли определить бо­
лезнь Рикаредо, а сам он не смел и не хотел открыть им ее при­
чину. Наконец, он решил побороть созданные его воображением
препятствия, и однажды, когда Исабела явилась ему услужить, он,
оставшись с нею наедине, заговорил с ней упавшим и смущенным
голосом:
— Прекрасная Исабела, в твоих достоинствах, в твоей возвы­
шенной добродетели и великой красоте — причина того состояния,
в котором ты меня видишь. Если ты не хочешь, чтобы я потерял
жизнь в самых тяжких страданиях, какие только можно себе пред­
ставить, ответь на мое чистое желание своим согласием; а желание
мое — тайком от моих родителей избрать тебя моею супругой; ина­
че я боюсь, как бы они, не зная так хорошо, как я, твоих досто­
инств, не отказали нам в счастье, которое мне столь необходимо.
Если ты дашь мне слово стать моей, то и я, как истинный христиа­
нин-католик, обещаю принадлежать тебе. Даже если мне и не суж­
дено будет насладиться твоей любовью,— а достигну я этого не
иначе, как с благословения церкви и родителей,— все-таки мысль о
том, что ты несомненно моя, вернет мне здоровье и будет поддер­
живать во мне веселость и радость впредь до наступления желан­
ной счастливой минуты.
Пока Рикаредо говорил это, Исабела слушала его опустив
глаза, всем своим поведением показывая, что стыдливость ее равна
ее красоте, а скромность — рассудительности. Заметив, что Рика­
редо умолк, стыдливая, прекрасная и умная Исабела ответила ему
следующим образом:
— Сеньор Рикаредо, с тех пор, как небо, суровое или милости­
вое (сама не знаю, как его лучше назвать), пожелало разлучить
меня с моими родителями и отдать вашим, я решила из благодар-
Сервантес 409

ности за оказанные мне вашими родителями благодеяния никогда


не перечить их воле. Поэтому ту неоценимую милость, которую вы
мне без их согласия намерены оказать, я считаю не радостью, а
несчастьем. Если же я буду столь счастлива, что они признают
меня достойною вас, тогда пусть они объявят о своем позволении и
я отдам вам свою любовь. А если все это придется отложить или
если это и вовсе не осуществится, тогда да послужит поддержкой
вашей любви сознание, что я вечно и бескорыстно буду желать вам
всех благ, уготованных вам провидением.
На этом окончилась скромная и благоразумная речь Исабелы,
и с этой минуты началось выздоровление Рикаредо, а у родителей
его снова появилась надежда, исчезнувшая было за время его
болезни.
Рикаредо и Исабела учтиво расстались: он — с глазами, пол­
ными слез, а она — в восторге от того, в какой мере пылал к ней
любовью Рикаредо. Поднявшись с постели (что показалось чудом
его родителям), он не пожелал более таить своих мыслей и в один
прекрасный день открылся во всем матери. Свою длинную речь он
закончил словами (сказанными на случай, если его не захотят же­
нить на Исабеле), что остаться без нее и умереть — для него одно
и то же. Он с таким пылом превозносил добродетели Исабелы, что
матери стало казаться, будто та, выходя замуж за ее сына, оказы­
вается еще в проигрыше. Она уверила сына, что добьется от отца
полного согласия на то, на что сама она уже согласилась. И дей­
ствительно, повторив мужу те доводы, которые ей приводил сын,
она легко расположила его в пользу замыслов Рикаредо и тут же
изобрела разные предлоги для того, чтобы расстроить почти уже
решенный брак его с шотландкой. В ту пору Исабеле было четырна­
дцать лет, а Рикаредо — двадцать; но, несмотря на свои юные и
цветущие годы, они проявляли ум и твердое благоразумие, достой­
ные вполне зрелых людей.
Четверо суток оставалось до наступления того дня, когда, по
воле родителей, Рикаредо должен был склонить голову пред свя­
щенными узами брака; родители считали, что они поступают ра­
зумно и правильно, избирая себе в дочери пленницу: они дороже
ценили приданое, заключавшееся в добродетелях Исабелы, чем
большие богатства, которые давались за шотландкой. Свадебные на­
ряды были уже изготовлены, родные и друзья приглашены. Остава­
лось только известить королеву о сговоре, потому что без ее согла­
сия нельзя заключать брак между людьми знатного рода. Но сомне­
ния в ее согласии не было, а потому обращение к королеве с прось­
бой все откладывалось. И вот, когда дело обстояло таким образом
и до свадьбы оставалось четыре дня, однажды после полудня всю
их радость омрачил гонец королевы, передавший Клотальдо распо­
ряжение ее величества, чтобы на следующий день он ей представил
свою пленницу, испанку из Кадиса. Клотальдо ответил, что с боль-
410 Испанская и португальская литература

шой готовностью исполнит приказание ее величества. Гонец ушел


оставив всех в смущении, волнении и страхе.
— Горе нам,— говорила сеньора Каталина,— если королева
узнает, что я воспитала девочку в католической вере, и догадается,
что все мы в этом доме католики! Ведь если королева ее спросит,
чему она училась за восемь лет своего плена, то, несмотря на весь
свой ум, она, бедненькая, не сможет ответить так, чтобы не вовлечь
нас в беду.
Услышав эти слова, Исабела сказала:
— Сеньора Каталина, не мучайтесь этими страхами. Я уповаю
на небо,— а оно, по божественному милосердию своему, внушит мне
в ту минуту слова, которые не только не будут вам в осуждение, но,
напротив, обратятся во благо.
Рикаредо трепетал, точно предчувствуя какое-то несчастье. Кло-
тальдо изыскивал способы совладать со своим страхом и находил
утешение только в великом уповании на бога и на благоразумие
Исабелы. Он усиленно наказывал ей всеми мерами оберегать всех
домашних от подозрения в том, что они католики: хотя душой они
и были готовы принять мученичество, тем не менее немощная плоть
восставала против столь горькой участи. Исабела неоднократно за­
веряла их, что она не навлечет на них тех бед, которых они так
страшатся и опасаются; она, правда, не знает еще, как ей отвечать
на вопросы, которые ей будут заданы, но все же она питает твердую
надежду, что ответы ее, как она уже говорила, явятся для них наи­
лучшим отзывом. О многом переговорили они в эту ночь и, в част­
ности, толковали о том, что если бы королева знала о тайне их испо­
ведания, то не прислала бы им такого милостивого приказа; а из
этого можно было заключить, что ей захотелось всего-навсего уви­
деть Исабелу, после того как слухи о несравненной красоте и до­
стоинствах девушки стали известны ей наравне со всеми жителями
города. При этом муж и жена винили себя в том, что не предста­
вили в свое время королеве юной пленницы, но тут же решили со­
слаться в виде оправдания на то, что немедленно по прибытии к
ним в дом Исабелы они остановили на ней свой выбор и предназ­
начили ее в супруги своему сыну Рикаредо. Но и тут они чуяли
за собой вину, так как брак был задуман без согласия королевы;
впрочем, это упущение не казалось им заслуживающим строгого
наказания.
На этом они успокоились и порешили, что Исабелу не следует
одевать скромно, как пленницу, а нужно одеть так, как подобает
невесте знатного жениха, каким является их сын. Уговорившись на
этом, они одели ее поутру на испанский лад — в светло-зеленое
платье с шлейфом и с прорезами, в которые была вставлена доро­
гая парча; прорезы были вышиты узорами из жемчуга, а кроме
того, все платье было тоже украшено драгоценнейшими жемчужи­
нами; ожерелье и пояс были из бриллиантов; ей дали и веер, со-
Сервантес 411

гласно моде, принятой у испанских дам. Головным убором Исабеле


служили собственные волосы, пышные, белокурые и длинные; они
были усеяны и оплетены бриллиантами и жемчугом. В этом бога­
том наряде, стройная и удивительно красивая, Исабела появилась
в тот день в изящной карете на улицах Лондона. Своим видом она
пленяла глаза и души всех, кто на нее смотрел. Вместе с ней ехали
в карете Клотальдо, его жена и Рикаредо, а верхом их сопровож­
дала целая толпа знатных родственников. Клотальдо решил ока­
зать своей пленнице все эти почести для того, чтобы побудить
королеву обращаться с ней как с невестой его сына.
И вот они прибыли во дворец и вошли в зал, где находилась
королева. Исабела своим появлением произвела самое выгодное впе­
чатление, какое только можно себе представить. Зал был очень
больших размеров; спутники Исабелы подались на два шага назад,
а она выступила вперед. Стоя поодаль одна, она казалась похожей
на звезду или светлую дымку, движущуюся по небу в светлую и
тихую ночь, а также на солнечный луч, прорывающийся с наступ­
лением дня между двумя горами. Была она еще похожа на комету,
предвещавшую близкий пожар многим среди присутствующих; не­
даром они загорелись любовью при виде прекрасных, как солнце,
глаз Исабелы. А она, исполненная скромности и учтивости, опу­
стилась на колени перед королевой и сказала по-английски:
— Ваше величество, позвольте поцеловать вашу руку рабыне,
которая впредь будет считать себя сеньорой, ибо она удостоилась
лицезрения вашего величия.
Королева, не произнося ни слова, очень долго смотрела на нее.
Она говорила потом своей придворной даме, что ей показалось,
будто перед нею стоит само звездное небо: звездами были у Иса­
белы бесчисленные бриллианты и жемчужины, солнцем — ее пре­
красные глаза, луною — ее лицо, а вся она была невиданным чудом
красоты. Находившиеся при королеве дамы охотно бы преврати­
лись целиком в зрение, чтобы ничто в Исабеле не ускользнуло от
них. Одна хвалила в Исабеле живость глаз, другая — цвет лица,
третья — изящество фигуры, четвертая — изысканность речи; на­
шлась и такая, которая сказала из зависти: «Хороша собой эта ис­
панка, только не нравится мне ее платье».
Когда изумление королевы несколько улеглось, она велела Иса­
беле встать и сказала ей:
— Девушка, говорите со мной по-испански: я хорошо понимаю
ваш язык; он доставит мне удовольствие.— И, обратившись к Кло­
тальдо, она прибавила: —Клотальдо, вы меня обидели, скрывая от
меня столько лет это сокровище; впрочем, оно столь драгоценно,
что, должно быть, пробудило в вас жадность. Вы обязаны вернуть
его мне, так как по закону оно — мое.
— Сеньора,— ответил Клотальдо,— вы совершенно правы, и я
готов признать себя виновным, если только можно усмотреть вину
412 Испанская и португальская литература

в том, что я хранил у себя это сокровище до тех пор, пока оно не
достигло совершенства, достойного предстать пред лицом вашего
величества; а сейчас мне хотелось бы еще больше увеличить цен­
ность этого сокровища, испросив у вашего величества разрешения
на брак Исабелы с сыном моим Рикаредо. В лице этих обоих моло­
дых созданий я хочу предложить вам в дар все, что я могу дать.
— Даже имя ее мне нравится,— сказала королева,— ей не хва­
тает только титула «Исабела Испанская», для того чтобы ее со­
вершенства не оставляли желать ничего большего. Но имейте в ви­
ду, Клотальдо, мне известно, что вы сосватали ее своему сыну без
моего разрешения.
— Это правда, сеньора,— ответил Клотальдо.— Я поступил так
в уверенности, что многочисленные и немаловажные услуги, ока­
занные вашему престолу мною и моими предками, дают мне право
на получение больших милостей, чем подобного рода разрешение.
К тому же сын мой еще не женился.
— Да он и не женится на Исабеле,— сказала королева,— пока
сам ее не заслужит; вернее сказать, мне не хочется, чтобы он вос­
пользовался для этого заслугами своего отца и предков. Пусть он
сам послужит мне и окажется достойным такой награды, как эта
девушка, на которую я смотрю, как на свою родную дочь.
Едва услышав произнесенные ею слова, Исабела бросилась на
колени перед королевой и воскликнула по-кастильски:
— Светлейшая сеньора, не несчастьем, а великою радостью
следует считать всякое горе, если оно приносит нам такие дары!
Вы назвали меня своей дочерью; раз я осчастливлена такой ми­
лостью, какого зла могу я бояться и на какое благо не посмею на­
деяться!
Она выражалась так изящно и приятно, что королеве это чрез­
вычайно понравилось, и она велела ей остаться жить при дворе;
ознакомить Исабелу с придворными обычаями было поручено стар­
шей придворной даме.
Рикаредо чуть было не лишился ума. Ему казалось, что, отни­
мая у него Исабелу, люди отнимают у него жизнь. Дрожа от вол­
нения, он опустился перед королевой на колени и сказал:
— Для служения вашему величеству меня не надо соблазнять
иными наградами, кроме тех, которые получали в свое время мои
предки, служа своим королям; но если вашему величеству угодно,
чтобы я служил вам в ожидании новых милостей, то позвольте мне
узнать, каким образом и на каком поприще я могу выполнить возло­
женные на меня вашим величеством обязательства.
— Сейчас,— ответила королева,— готовятся к отплытию два
корабля; их адмиралом я назначила барона де Лансак, а капитаном
одного из них я делаю вас. Я уверена, что недостатки юного возра­
ста вы восполните благородством своего происхождения. Цените
милость, которую я вам оказываю: я даю вам возможность выка-
Сервантес 413

зать на службе моему престолу свои дарования и доблесть и вместе


с тем добиться самой высокой награды, какой вы сами можете себе
пожелать. Я буду лично оберегать для вас Исабелу, хотя, впрочем,
и так видно, что лучшей ее хранительницей будет ее собственная
добродетель. Отправляйтесь с богом. Вы полны любовью, а потому,
думается мне, я вправе ожидать от вас великих подвигов. Сча­
стлив воюющий король, если в войске его находится десять тысяч
влюбленных воинов, ожидающих в награду за победу обладания
своими возлюбленными! Встаньте, Рикаредо, и подумайте, не нуж­
но ли вам сказать чего-нибудь Исабеле, потому что завтра вам
предстоит отправиться в путь.
Рикаредо поцеловал королеве руку, ибо высоко оценил оказан­
ную ему милость, а затем бросился на колени перед Исабелой. Он
не нашел в себе сил заговорить: что-то сжимало ему горло и связы­
вало язык, и на глазах его выступили слезы, которые он старался
скрыть как можно лучше, но они не утаились от взора королевы, и
она сказала:
— Не стыдитесь плакать, Рикаредо, и не презирайте себя за
то, что в несчастии вы обнаружили свое нежное сердце. Ведь сра­
жаться с врагами — одно дело, а прощаться с тем, кого любишь,—
другое. Исабела, обнимите Рикаредо и благословите его: его печаль
вполне этого заслуживает.
Исабела растерянным и потрясенным взглядом смотрела на
покорность и горе Рикаредо, которого она любила так, как жена
любит своего мужа. Она не поняла смысла приказания королевы и
стала проливать обильные слезы; недвижимая, бездумная, ко всему
бесчувственная, она имела вид плачущей статуи. При виде столь
нежного и чувствительного прощания влюбленных многие из при­
сутствующих прослезились. А Рикаредо все не мог говорить и не
сказал ни слова Исабеле, которая тоже не произнесла ни звука.
Клотальдо и его домашние поклонились королеве и вышли из залы
в слезах, исполненные сострадания и сокрушения.
Исабела чувствовала себя точно сирота, только что похоронив­
шая родителей, и очень боялась, что ее новая госпожа заставит ее
изменить правилам, в которых ее воспитывала сеньора Каталина.
И все же ей пришлось остаться.
Два дня спустя Рикаредо отправился в плавание. Две мысли
особенно мучили его и не давали покоя: он думал, во-первых, о том,
что ему надлежит совершить подвиги, достойные Исабелы, а во-
вторых, ему приходило в голову, что при точном следовании голосу
совести, запрещавшему обнажать меч против католиков, ему нельзя
будет совершить ни единого подвига. Если же он не обнажит про­
тив них своего меча, то солдаты сочтут его либо католиком, либо
трусом, а в результате ему будут-грозить смерть и крушение всех
надежд. В конце концов он решил подчинить свои католические убе­
ждения чувству любви и молил в душе небо даровать ему случай
414 Испанская и португальская литература

заслужить Исабелу и удовлетворить королеву, соединив доблестные


деяния с исполнением христианского долга.
Оба корабля плыли шесть дней с попутным ветром, держа курс
на остров Терсейру а , где всегда бывает много португальских ко­
раблей, плывущих из Индии, или судов, возвращающихся из Аме­
рики. По истечении шести дней поднялся сильнейший ветер, кото­
рый на Средиземном море называется полуденным; на океане его
зовут иначе. Дул он с такой силой и продолжительностью, что не
дал возможности добраться до острова и заставил направиться к
берегам Испании. У испанского побережья, возле Гибралтарского
пролива, они заметили на горизонте три корабля: один из них был
весьма внушительных размеров, остальные — поменьше. Чтобы
узнать от адмирала, намерен ли тот напасть на появившуюся фло­
тилию, корабль Рикаредо стал приближаться к адмиральскому
судну; но не успел он еще подойти, как вдруг на адмиральской фор-
мачте взвился черный флаг, а на более близком расстоянии стали
слышны глухие звуки труб и кларнетов. Это был верный знак, что
на корабле умер адмирал или какое-то важное лицо.
Встревоженные этим, моряки приблизились к кораблю на рас­
стояние человеческого голоса (с момента отплытия из гавани они
еще ни разу не переговаривались). С адмиральского судна послы­
шались голоса, сообщившие капитану Рикаредо, что он должен пе­
рейти к ним, потому что в минувшую ночь адмирал скончался от
удара. Все опечалились, а обрадовался один только Рикаредо: об­
радовался он, конечно, не смерти начальника, а тому, что полу­
чил возможность командовать обоими кораблями. Дело в том, что
по приказу королевы замещать адмирала в случае его смерти дол­
жен был Рикаредо. Он тотчас же перешел на адмиральский ко­
рабль и увидел, что одни плакали по умершему, а другие радова­
лись новому адмиралу. И те и другие признали власть Рикаредо
и с соблюдением краткой церемонии провозгласили его адмира­
лом: на большее у них не хватило бы времени, потому что два ко­
рабля замеченной ими флотилии отделились от большого судна и
стали к ним подплывать.
Теперь по полумесяцам на флагах они рассмотрели, что это были
турецкие галеры. Рикаредо обрадовался: выходило так, что, если
небо позволит ему овладеть ими, в его руках окажется внушитель­
ная добыча и при этом не будет нанесено ущерба ни одному като­
лику. Турецкие галеры подъезжали, чтобы выяснить, какие это ко­
рабли,— а суда шли не под английским, а под испанским флагом,
для того чтобы вводить в заблуждение встречных и не походить на
корсарские. Турки полагали, что перед ними корабли, едущие из
Америки, и что поэтому их легко будет взять в плен. Они стали
медленно подходить. Рикаредо нарочно подпустил их под обстрел
а
Один из Азорских островов, принадлежавших Португалии.
Сервантес 415

своей артиллерии. Он так удачно открыл огонь, что пять снарядов


со страшною силою попали в середину одной из галер, и она, накре­
нившись, стала идти ко дну; ей уже нельзя было помочь. Увидев
такое несчастье, вторая галера поспешила подать первой канат и
поставила ее под прикрытие большого судна. Но корабли Рикаредо
действовали быстро и ловко, точно у них были весла; он опять при­
казал зарядить пушки и, пока турки подъезжали к большому судну,
преследовал их градом снарядов. Когда пробитая галера подошла к
большому кораблю, экипаж покинул ее, пытаясь поскорей пере­
браться на большое судно. Увидев, что уцелевшая галера подает по­
мощь пострадавшей, Рикаредо бросился на нее со своими двумя
кораблями и поставил ее в безвыходное положение, лишив возмож­
ности маневрировать и работать веслами. Экипажу ее пришлось
тоже искать убежища на большом корабле, но не для того, чтобы
продолжать сопротивление, а единственно в целях спасения собст­
венной жизни. Находившиеся на галерах христиане сорвали с себя
оковы и цепи и, смешавшись с турками, точно так же стали пере­
бираться на большой корабль; в то время как спасавшиеся поднима­
лись на борт, аркебузы английских кораблей стреляли по ним как
в цель, но намечали себе исключительно турок, так как Рикаредо
отдал приказ никоим образом не стрелять в христиан.
Таким образом большинство турок было перебито; тех из них,
которые успели попасть на большое судно и оказались в общей
толпе, христиане перебили их же собственным оружием; ибо всякий
раз, когда сильные падают, сила их переходит к слабым, если эти
последние восстают; так и христиане, воодушевленные ошибочной
мыслью, будто английские корабли — испанские, творили теперь чу­
деса в борьбе за свою свободу. Наконец, когда почти все турки
были убиты, несколько испанцев подошли к борту корабля и стали
громко окликать англичан, принимая их за своих и приглашая вос­
пользоваться трофеями победы. Рикаредо по-испански спросил, что
это за корабль; ему ответили, что он плывет из португальской
Индии с грузом пряностей и большим количеством жемчуга и брил­
лиантов, ценностью больше чем в миллион золотом. Буря загнала
его в эту сторону, причинив ему много вреда и лишив артиллерии,
которую больной и изнемогавший от голода и жажды экипаж при­
нужден был сбросить в море; что до галер, то они собственность
корсара, арнаута Мами а , который без всякого сопротивления и
только накануне захватил корабль в плен. Путники слыхали, что
корсары не были в состоянии перенести все богатства на свои суда,
и потому вели португальский корабль на буксире к находящейся
поблизости реке Лараче б . Рикаредо заметил, что они ошибочно при-

а
Арнаут Мами — имя командира турецкого флота, в составе которого на­
ходились
6
корсары, захватившие в плен Сервантеса в 1575 г.
Река в северо-западной части Африки.
416 Испанская и португальская литература

нимают его корабли за испанские, тогда как они посланы его вели*
чеством королевой английской. Услыхав эту новость, испанцы испу­
гались, что из одной беды они теперь попали в другую; но Рикаредо
заверил их, что бояться нечего и что они могут спокойно рассчиты­
вать на свободу, если только не вздумают сопротивляться.
— У нас нет возможности защищаться, — ответили испанцы,—
мы уже указывали, что на корабле нет ни артиллерии, ни оружия, а
поэтому приходится искать спасения в благородстве и в великоду­
шии вашего адмирала. И поистине, тот, кто освободил нас от жесто­
кого турецкого плена, должен довести до конца свое великое благо­
деяние, тем более, что это прославит его имя везде, куда только
дойдет весть о его достопамятной победе и великодушии, на которое
мы без страха рассчитываем.
Речь испанца понравилась Рикаредо. Созвав на совещание офи­
церов своего корабля, он спросил у них совета, как отправить всех
христиан в Испанию, не подвергая себя опасности бунта, что легко
могло прийти в голову пленникам ввиду их многочисленности. Было
высказано мнение, что испанцев следовало бы поодиночке перево­
зить на английский корабль и, по мере того как они будут прибы­
вать, казнить их на нижней палубе; после того как все будут пере­
биты, можно будет без всяких опасений и хлопот угнать большой
корабль в Лондон. На это Рикаредо ответил:
— Так как бог даровал нам великую милость и послал нам бо­
гатую добычу, я не хотел бы выказать себя жестоким и неблагодар­
ным; да и не следует прибегать к мечу в тех случаях, когда можно
поступать разумно. Я того мнения, что ни один из этих католиков
не должен умереть, и не потому, чтобы я их любил, а потому, что я
себя люблю и не хочу, чтобы мой сегодняшний подвиг закрепил за
мною и моими соратниками прозвище людей храбрых, но жестоко­
сердых: жестокость не может быть спутницей доблести. Итак, вес
артиллерийские орудия с одного из наших кораблей придется пере­
нести на большое португальское судно, а на малом корабле мы не
оставим ни оружия, да и вообще ничего, кроме припасов. Перепра­
вив матросов на большой корабль, мы поведем его в Англию, а на
маленьком испанцы отправятся к себе в Испанию.
Никто не посмел возражать Рикаредо. Одни сочли его за это
решение человеком разумным, доблестным и великодушным; другие
же подумали про себя, что он слишком благоволит к католикам.
Порешив на этом, Рикаредо отправился с пятьюдесятью стрелками
на португальское судно; осторожно, с зажженными фитилями в ру­
ках, вошли они на корабль и нашли там триста человек, спасшихся
с галер. Рикаредо потребовал корабельные бумаги. Тот самый испа­
нец, который вначале говорил с Рикаредо с борта корабля, ответил,
что бумаги эти взяты начальником корсаров, утонувшим вместе с
галерой. Рикаредо тотчас же занялся перегрузкой; англичане под­
вели свой второй корабль к большому судну и с поразительной
Сервантес 417

быстротой, пользуясь сильными рычагами, перенесли орудия ма­


лого корабля на большой. Тогда Рикаредо обратился с краткой
речью к христианам и приказал им перейти на опустевшее судно,
где они нашли такое изобилие съестных припасов, что даже боль­
шему числу людей хватило бы более чем на месяц. Когда испанцы
грузились на корабль, Рикаредо подарил каждому по четыре золо­
тых испанских эскудо (деньги велел он привезти со своего ко­
рабля), чтобы хоть чем-нибудь помочь им в нужде, когда они вы­
садятся на берег,— а земля была так близко, что с палубы видны
были высокие горы Авилы и Кальпе.
Все без конца благодарили Рикаредо за его великодушие, а
последний высадившийся с корабля, тот самый испанец, что гово­
рил от лица всех остальных, сказал:
— Доблестный кабальеро, вместо того чтобы ехать в Испанию,
я почел бы для себя за великое счастье отправиться вместе с вами
в Англию. Хотя Испания — моя родина и прошло всего шесть
дней, как я ее покинул, меня ждут там одни горести и одиночество.
Дело в том, что пятнадцать лет тому назад, во время разграбления
Кадиса, я потерял дочь: англичане, должно быть, увезли ее в
Англию; в ней я утратил и утешение в старости и свет очей моих:
ничто меня уже не радует с тех пор, как я не вижу своего дитяти.
Потеря дочери, а равно и имущества, повергла меня в столь глубо­
кое отчаяние, что я не захотел, да и не был бы больше в состоя­
нии заниматься торговлей, благодаря которой я достиг было такого
положения, что меня считали богатейшим купцом нашего города;
так оно, конечно, и было, потому что, помимо кредита на сотни
тысяч дукатов, одного имущества в моем доме было свыше чем на
пятьдесят тысяч дукатов. Все это я потерял; но ничто еще не было
бы потеряно, если бы не потерялась моя дочь. После того как раз­
разилось над нами это неустранимое и, в частности, так сильно за­
девшее меня несчастье, я не нашел в себе сил бороться с нуждой и
вместе с женой (вот этой самой опечаленной женщиной, сидящей
сейчас в стороне) решил уехать в Америку, убежище всех обеднев­
ших благородных людей. Вот уже шесть дней, как мы сели на ко­
рабль; сейчас же по отплытии из Кадиса нам повстречались две
корсарские галеры, которые нас взяли в плен, что еще больше усу­
губило наши несчастья, и горькая судьба наша стала бы еще хуже,
если бы корсары не захватили португальского корабля, который
всецело занимал их внимание до той минуты, когда произошло то,
что вы сами знаете.
Рикаредо спросил испанца, как зовут его дочь; тот назвал имя
Исабелы. Это окончательно утвердило Рикаредо в возникшем у
него предположении, что рассказчик — не кто иной, как отец его
возлюбленной. Не сообщая ему о ней ни слова, он ответил, что
охотно возьмет их обоих в Лондон, где они, надо думать, получат
необходимые сведения о дочери. Он отправил их на адмиральское
27. .i.iK шл
418 Испанская и португальская литература

судно и вместе с этим отдал приказ оставить достаточное число


матросов и солдат на португальском корабле. В ту же ночь они под­
няли паруса и поспешили отплыть от берегов Испании. Кстати,
среди освобожденных пленников на корабле оказалось около два­
дцати турок, которым Рикаредо даровал свободу, желая показать,
что его великодушный поступок вызван одной добротой и благо­
родством, а не особым пристрастием к католикам; он попросил
испанцев при первой возможности отпустить турок на свободу, за
что последние были ему очень благодарны.
Ветер, вначале обещавший быть устойчивым и попутным, стал
понемногу затихать; и затишье это вызвало целую бурю страхов
среди англичан, осуждавших Рикаредо за его великодушие и пред­
сказывавших, что освобожденные им пленники расскажут в Испа­
нии о приключении, и если в порту случайно окажутся военные
корабли, то возможно, что они отправятся в погоню, настигнут их
и погубят. Рикаредо хорошо понимал, что это правда, но он все-
таки сумел успокоить и убедить их разумными доводами; оконча­
тельно же успокоились они тогда, когда ветер так посвежел, что,
не имея нужды убавлять и приноровлять паруса, они через девять
дней оказались уже в виду Лондона. День их победоносного воз­
вращения был тридцатым со времени отплытия.
Вследствие смерти адмирала Рикаредо не пожелал входить в
порт с излишним ликованием и поэтому велел соединить радостные
сигналы с печальными. Попеременно раздавались веселые звуки
кларнетов и хриплые завывания труб; бодрое трещание барабанов,
удалые военные сигналы сменялись жалостными и грустными зву­
ками флейт; на одной мачте висел перевернутый флаг, усеянный
полумесяцами, а на другой — виднелось длинное черное знамя,
концы которого касались воды. Сопутствуемый такими противоре­
чивыми сигналами, Рикаредо въехал с своим кораблем в реку го­
рода Лондона; но для большого корабля русло реки оказалось
недостаточно глубоким, и он остался в море.
Глядевшие с набережной бесчисленные толпы народа были сму­
щены такими не согласующимися друг с другом сигналами. По не­
которым признакам они догадались, что малое судно — адмираль­
ский корабль барона де Лансак, но не могли понять, каким образом
вместо второго корабля появилось оставшееся на море огромное
судно. Их сомнениям положен был конец, когда с корабля сошел в
лодку доблестный Рикаредо в богатом и блестящем вооружении; не
имея при себе другой свиты, кроме следовавших за ним толп на­
рода, он пешком направился во дворец, где королева уже поджи­
дала в одной из галерей известий о кораблях; вместе с другими
дамами при королеве находилась и Исабела, одетая по английской
моде, которая была ей к лицу не меньше, чем кастильская. Еще до
появления Рикаредо вошел вестник, доложивший королеве о его
прибытии. Услыхав имя возлюбленного, Исабела переполошилась,
Сервантес 419

одновременно страшась и надеясь, ожидая сразу и дурного и хоро­


шего от его возвращения.
Рикаредо был высокого роста, красив собою и хорошо сложен,
а так как он вошел в золоченых, украшенных фацетами и резьбой
миланских латах, покрывавших его грудь, спину, бедра и руки, то
всем зрителям он показался необычайно прекрасным. Вместо шлема
на голове у него была большая желтая шляпа с широкими полями,
отделанная по валлонской моде множеством перьев. Он был в швей­
царских шароварах и при широкой сабле на богатой перевязи.
В этом наряде смелой походкой прошел он в зал; одни сравнивали
его с богом войны Марсом, другие, пленившись красотой его лица,
говорили, что он похож на переодевшуюся — ради какой-нибудь
шутки над Марсом — Венеру.
Остановившись перед королевой, Рикаредо опустился на колени
и сказал:
— Ваше величество! После того как адмирал де Лансак умер от
удара, я, согласно вашему милостивому разрешению, занял его
место. Волею благосклонного к вам рока и во исполнение моего же­
лания, мне повстречались две турецкие галеры, которые вели на
буксире прибывшее теперь сюда большое судно. Я напал на них.
Ваши солдаты сражались как всегда, и корсарские корабли потону­
ли. На одном из наших кораблей я отпустил спасшихся из турецко­
го плена христиан: я даровал им свободу от имени вашего королев­
ского величества. Взял я с собою лишь одного мужчину и одну жен­
щину, испанцев, которые сами изъявили желание увидеть ваше
величие. Захваченный мною корабль — один из тех, которые под­
держивают сообщение с португальской Индией; он попался во время
бури туркам, которые без особого или, вернее, без всякого труда за­
владели им. Как говорили некоторые плывшие на этом корабле пор­
тугальцы, на нем более чем на миллион пряностей, бриллиантов и
жемчуга. Я не дотронулся до этого богатства, да и турки до него не
добрались: оно целиком предназначено небом вашему величеству, и
я приказал хранить его для вас. Если я получу одну только драго­
ценность, то мне придется отплатить вам еще десятком таких же
кораблей. Эта обещанная мне вашим величеством драгоценность —
моя милая Исабела. Какою бы ни была оказанная мною вашему
величеству услуга, обладание Исабелой меня щедро вознаградит за
нее, впрочем не только за нее, но и за все, что я когда-либо еще
совершу, дабы хоть чем-нибудь отплатить вашему величеству за
бесконечное благо, которое вы мне даруете, даруя мне это сокро­
вище.
— Встаньте, Рикаредо,— сказала в ответ королева.— Если вы
в виде награды просите отдать вам Исабелу, то знайте, что я ее
очень высоко ценю, и ни богатствами, которые везет ваш корабль,
ни всеми сокровищами, еще остающимися в Индии, вы не могли бы
заплатить за нее. Я даю вам ее потому, что обещала, и потому еще,
27*
420 Испанская и португальская литература

что вы достойны друг друга. Вы заслужили ее исключительно своей


доблестью. Если вы сохранили для меня драгоценности, бывшие на
корабле, то и я сберегла для вас вашу драгоценность. Вам, пожалуй,
покажется, что не великое дело — возвратить то, что уже и так
ваше; но, по-моему, я оказываю вам этим великую милость. Ведь
собственной своею душой платят за сокровище, если оно соответ­
ствует нашим желаниям и если цену ему назначило наше сердце:
другой платы не найти на всем свете. Вот перед вами Исабела; она
ваша, и, когда вы только пожелаете, вы можете вступить в полное
обладание ею. Я уверена, что это будет для нее радостью: она ведь
умна и сумеет оценить оказываемое ей вами расположение; я гово­
рю— расположение, а не милость, так как сама хочу гордиться
тем, что милости ей оказываю я одна... Идите отдохнуть, Рикаредо,
и приходите ко мне завтра: я хочу подробнее выслушать рассказ о
ваших подвигах. И приведите ко мне тех двух путников, которые,
как вы говорите, сами пожелали увидеть меня: я хочу их за это
поблагодарить.
Рикаредо поцеловал королеве руку в благодарность за ее вели­
кую милость. Королева удалилась в одну из зал, а Рикаредо окру­
жили ее дамы. Одна из них, сеньора Танси, которую считали самой
умной, живой и изящной среди придворных дам и которая очень
подружилась с Исабелой, сказала ему:
— К чему все это, сеньор Рикаредо? К чему все это оружие?
Не думали ли вы, чего доброго, отправляясь сюда, что идете
сражаться с врагами? Ведь все мы здесь, поверьте, ваши друзья»
кроме одной только Исабелы: ей, как испанке, приходится вас не­
навидеть.
— Сеньора Танси,— ответил Рикаредо,— пусть она постарается
хоть чуточку полюбить меня; я уверен, что она легко это сделает,
если только еще помнит обо мне; к тому же чудовищная бесчув­
ственность как-то не вяжется с такой редкой красотой, с такими до­
стоинствами и умом.
Исабела сказала на это Рикаредо:
— Поскольку мне суждено быть вашей, Рикаредо, вы имеете
право требовать от меня самой высокой награды в благодарность
за высказанные мне похвалы и за ту честь, которую вы намерены
мне оказать.
Так учтиво протекала беседа Рикаредо с Исабелой и другими
дамами. Среди них находилась совсем маленькая девочка, не сво­
дившая глаз с Рикаредо все время, пока он там был. Она припод­
нимала его латы, чтобы посмотреть, что под ними находится, трога­
ла его шпагу и, наконец, с наивностью ребенка, обращалась с его
доспехами, как с зеркалом, стараясь разглядеть в них свое лицо;
когда же Рикаредо ушел, она воскликнула, обращаясь к дамам:
— Война кажется мне... восхитительной, сеньоры! Ведь даже в
обществе дам вооруженные мужчины имеют очень красивый вид.
Сервантес 421

А Танси прибавила:
— Еще бы, еще бы! Стоит только посмотреть на Рикаредо! Ведь
вид у него такой, как будто он — солнце, спустившееся на землю и
шествующее в наряде по улицам.
Всех дам рассмешили слова девочки и потешное сравнение
Танси, но тут же отыскались и завистники, которые сочли бес­
тактностью со стороны Рикаредо явиться во дворец в латах; впро­
чем, другие находили для него извинение и говорили, что ему, как
человеку военному, хотелось блеснуть своим мужественным видом.
С радостью и любовью встретили Рикаредо его родители,
друзья, родные и знакомые. Вечером по случаю военных удач Ри­
каредо в Лондоне было устроено народное празднество. Родители
Исабелы находились уже в доме Клотальдо; Рикаредо открыл отцу,
кто они такие, но просил его ни слова не говорить про Исабелу до
тех пор, пока он сам этого не сделает. Просьбу эту он повторил
своей матери, Каталине, и всем слугам и служанкам дома. В тот же
вечер стали разгружать большой корабль с помощью флотилии
баркасов, шлюпок и лодок, в присутствии толпы глазеющих людей.
Более восьми дней разгружали находившиеся в трюме корабля пря­
ности и другие дорогие товары.
На следующий день Рикаредо отправился во дворец и взял с
собою отца и мать Исабелы, нарядив их в новое английское платье
и сказав, что королева хочет их видеть. Они прибыли в зал, где
королева в обществе своих дам ожидала прихода Рикаредо. Желая
выказать Рикаредо свою милость и внимание, она велела поме­
стить возле себя Исабелу, одетую в то самое платье, в котором она
появилась здесь в первый раз, причем и сейчас казалась она не
менее прекрасной, чем тогда. Родители Исабелы были изумлены и
восхищены при виде такой роскоши и такого великолепия. Они оста­
новили было глаза на Исабеле, но не узнали ее, и однако сердце-
вещун, чуявшее близкое счастье, стало прыгать у них в груди и не
грустно, а скорее радостно, хотя они и не могли понять отчего.
Королева не позволила Рикаредо стоять на коленях, а велела ему
встать и усадила на поставленный около нее табурет. Это была
необычайная милость со стороны королевы, отличавшейся высоко­
мерием. Придворные говорили: «Нынешнее почетное положение
Рикаредо объясняется не столько табуретом, сколько привезенным
им перцем». Другие прибавляли: «Вот уж, действительно, подтвер­
дилась поговорка, что перед подарками и камень не устоит: разве
Рикаредо не смягчил доставленными богатствами суровое сердце
нашей королевы?» Иные замечали: «Да, теперь он крепко сидит в
седле, и многим, пожалуй, захочется выбить его оттуда».
Таким-то образом необычная почесть, оказанная королевой Ри-«
каредо, явилась причиной того, что у многих из присутствующих
в душе зародилась зависть. Всякая милость повелителя по отноше­
нию к своему любимцу пронзает словно копьем сердце завистника.
422 Испанская и португальская литература

Королева пожелала подробно узнать от Рикаредо о сражении


его с корсарскими кораблями, и он повторил свой рассказ, приписы­
вая заслуги победы богу и доблести своих солдат. Он восхвалял их
всех, но подробнее останавливался на подвигах тех, которые осо­
бенно выделились. Этим он побудил королеву наградить всех во­
обще, а некоторых пожаловать большою милостью. Когда он стал
рассказывать, как именем ее величества им была дарована свобода
туркам и христианам, то прибавил, указывая на родителей Исабелы:
— Находящиеся тут мужчина и женщина, как я вчера доклады­
вал, пожелали видеть ваше величество и горячо просили меня взять
их с собою. Они из Кадиса, судя по тому, что они мне сказали;
люди именитые и достойные, что, впрочем, и я сам увидел и отметил.
Королева велела им подойти поближе, а Исабела подняла глаза,
чтобы взглянуть на людей, называвших себя испанцами, да еще из
Кадиса: а что если они случайно знают ее родителей? В ту же ми­
нуту взглянула на нее ее мать и стала внимательно ее рассматри­
вать. Между тем в памяти Исабелы начали оживать смутные об­
разы, подсказывавшие ей, что она когда-то видела стоящую перед
ней женщину. В таком же волнении находился и ее отец, не смея
верить открывшейся его глазам истине. Рикаредо тщательно сле­
дил за тревожным поведением этих трех людей, души которых в
сомнении и нерешительности колебались между «да» и «нет». Ко­
ролева тоже обратила внимание на волнение обоих испанцев и на
беспокойство Исабелы: она заметила, что на лице последней пока­
залась испарина и что она то и дело поднимала руку и оправляла
волосы.
Исабеле хотелось, чтобы женщина, казавшаяся ей матерью,
заговорила и чтобы слух вывел ее таким образом из заблуждения,
в которое вводило ее зрение. Но королева велела ей самой спросить
испанца и испанку на их родном языке, почему они не захотели вос­
пользоваться предоставленной им Рикаредо свободой: ведь свободу
ценят превыше всего не одни одаренные разумом люди, но и лишен­
ные разума звери. Исабела обратилась с этим вопросом к своей ма­
тери, но та, не отвечая ни слова, не обращая ни на что внимания,
чуть-чуть не споткнувшись, бросилась к Исабеле и, не смущаясь
придворными правилами, приличиями и этикетом, поднесла руку к
ее правому уху и увидела там темное родимое пятнышко, оконча­
тельно подтвердившее ее предположения. Убедившись воочию, что
Исабела — ее дочь, она громко воскликнула: «О, дитя моего сердца!
сокровище души моей!» и, не будучи в состоянии сделать шага, в
обмороке упала на руки Исабелы. Отец ее столь же нежно, как и
сдержанно, выразил свои чувства не словами, но слезами, обильно
оросившими его почтенное лицо и бороду. Исабела припала к своей
матери и в то же время смотрела на отца, глазами давая ему понять
испытываемые ею радость и удовольствие. Удивленная этой сценой,
королева сказала Рикаредо:
Сервантес 423

— Я думаю, что встреча эта произошла с вашего ведома; надо


сознаться, вас озарила не очень счастливая мысль: все мы знаем,
что внезапная радость может так же убить человека, как и внезап­
ное горе.
С этими словами она повернулась к Исабеле и отстранила ее от
матери. Эту последнюю привели в чувство, брызнув ей в лицо во­
дой, и тогда, немного придя в себя, она бросилась на колени перед
королевой:
— Ваше величество! Простите мне мою забывчивость; но впол­
не естественно все же упасть от радости в обморок, когда неожидан­
но находишь свое любимое дитя!
— Вы правы,— ответила ей королева с помощью переводив­
шей ее слова Исабелы.
Именно так, как мы это сейчас рассказали, Исабела узнала
своих родителей, а родители узнали ее. Королева приказала им
остаться во дворце, для того чтобы они могли вдоволь наговориться
с Исабелой, наглядеться на нее и натешиться. Рикаредо это очень
порадовало, и он опять стал просить королеву исполнить свое обе­
щание и отдать ему Исабелу, если он ее заслужил, а если нет, то
пусть его сейчас же отправят на новые подвиги, которые сделают
его достойным цели своих желаний.
Королева хорошо понимала, что Рикаредо выказал с лучшей сто­
роны и себя и свою доблесть и что нет больше нужды в испытаниях
его достоинств, а потому она дала слово Рикаредо через четыре
дня с величайшим почетом вручить ему его невесту. Рикаредо
удалился в радостной надежде, что в скором времени будет обла­
дать Исабелой, не мучаясь страхом потерять ее; в этом ведь и со­
стоит высшее желание влюбленных.
Время шло, но совсем не так быстро, как хотелось бы Рикаредо.
Людям, живущим надеждой на исполнение обещанного, всегда ка­
жется, что время не летит, а еле-еле ползет вперед самым ленивым
шагом. Но вот наступил тот день, в который Рикаредо мечтал на­
ряду с сохранением всех своих прежних упований открыть в Иса­
беле еще новые прелести и, под их обаянием, полюбить ее, если
можно, еще сильнее. Однако в этот краткий промежуток времени,
когда он думал, что корабль его счастья мчится с попутным вет­
ром в желанную гавань, вдруг, по воле враждебного рока, на море
его судьбы поднялась такая жестокая буря, что он тысячу раз в
ужасе ожидал смерти.
Дело в том, что у старшей придворной дамы королевы, на по­
печении которой находилась Исабела, был двадцатидвухлетний сын,
граф Арнесто. Высота занимаемого положения, знатность рода,
благосклонное отношение королевы к его матери — все это делало
его непомерно гордым, заносчивым и самоуверенным. Этот Арнесто
воспылал горячей любовью к Исабеле, и от блеска ее глаз зажглась
у него душа. Хотя он в отсутствие Рикаредо сумел случайными на-
424 Испанская и португальская 'литература

меками открыть ей свою страсть, она все время уклонялась от его


признаний. Когда на первые попытки к сближению отвечают холод­
но и недоброжелательно, влюбленные обыкновенно отказываются от
своих притязаний; но совсем обратное действие возымели много­
кратные и ясные знаки пренебрежения, которые выказала Арнесто
Исабела, ибо верность ее его разжигала, а от целомудрия ее он за­
горался пламенем. Заключив, на основании отзыва королевы, что
Рикаредо уже заслужил Исабелу и что вскоре она будет выдана за
него замуж, он решил было наложить на себя руки. Но прежде чем
прибегнуть к столь бесславному и позорному выходу, он обратился
к матери и велел ей просить для него у королевы руки Исабелы; в
противном случае он грозил ей наложить на себя руки. Мать была
ошеломлена речью сына: зная его суровый и запальчивый характер,
зная упорство, с которым страсти укоренялись в его душе, она испу­
галась, что любовь эта кончится каким-нибудь несчастьем. Тем не
менее она пообещала Арнесто переговорить с королевой: ведь ма­
тери свойственно желать счастья своим детям и устраивать его осу­
ществление. Она не надеялась на невозможное и не собиралась
вырвать у королевы отказ от данного ею слова, но хотела, как это
делается в опасных случаях, испробовать последнее средство.
В то утро по приказанию королевы Исабела была так богато
одета, что никакое перо не дерзнуло бы ее описать. Королева соб­
ственноручно надела ей на шею ожерелье из лучших жемчужин,
находившихся на корабле,— оно было оценено в двадцать тысяч
дукатов; руку Исабелы она украсила кольцом с бриллиантом стои­
мостью в шесть тысяч дукатов.
Дамы заранее волновались в ожидании празднества по случаю
столь близкой свадьбы. Вдруг к королеве вошла старшая дама и на
коленях стала умолять ее отложить бракосочетание еще на два дня:
если ее величество окажет ей одну эту милость, то она будет счи­
тать, что получила уже от королевы все награды, которых она была
бы вправе ожидать за свою службу.
Королева пожелала было узнать причину, по которой ее с та­
ким жаром просят отложить брак и поступить наперекор дан­
ному его обещанию. Но старшая дама отказалась представить свои
объяснения до тех пор, пока ей не было, наконец, обещано испол­
нение просьбы; видно, королеве очень уж не терпелось узнать, в
чем дело. Добившись своего, старшая дама рассказала ее величе­
ству про любовь своего сына и про свои опасения, что он наложит
на себя руки или решится на какое-нибудь безумство, если его не
женят на Исабеле. О двух днях отсрочки просила она для того,
чтобы дать ее величеству время обдумать удобное и подходящее
средство для успокоения Арнесто. Королева ответила, что она мог­
ла бы найти выход из этого запутанного лабиринта, если бы тут
не было замешано ее королевское слово; но ни за что на свете не
согласится она нарушить его и обмануть надежды Рикаредо.
Сервантес 425

Старшая дама передала этот ответ сыну, а тот, ни минуты не


медля, охваченный горячкой ревнивой любви, надел на себя полное
вооружение и верхом на сильной и красивой лошади отправился к
дому Клотальдо. Громким голосом кликнул он Рикаредо, пригла­
шая его выглянуть в окно; в эту минуту Рикаредо, одетый в на­
рядный костюм, готовился идти во дворец в сопровождении необ­
ходимой для брачной церемонии свиты. Услышав зов и выяснив,
кто его зовет и с какими намерениями, Рикаредо в волнении подо­
шел к окну. Когда Арнесто увидел его, то воскликнул:
— Рикаредо! Выслушай внимательно, что я тебе скажу. Моя
повелительница и королева отправила тебя служить ей и совершить
деяния, которые сделали бы тебя достойным несравненной Исабелы.
Ты пошел и вернулся с кораблями, нагруженными золотом; золотом
этим, по твоему мнению, ты купил и заслужил Исабелу. Королева,
государыня наша, пообещала тебе, очевидно предполагая, что при
дворе не найдется никого, кто бы мог послужить ей лучше тебя и
кто имел бы больше прав на Исабелу; в этом она, пожалуй, ошиб­
лась. Я утверждаю, что ты не совершил ни одного подвига, достой­
ного Исабелы, да и никогда не совершишь ничего, что смогло бы
удостоить тебя такого счастья. Если тебе не угодно согласиться с
тем, что ты недостоин Исабелы, я вызываю тебя на смертный
поединок.
Тут граф замолчал, а Рикаредо сказал ему следующее:
— Не мое дело отвечать на ваш вызов, граф, так как, по моему
скромному мнению, не только я, но и ни один человек на свете не­
достоин Исабелы; и так как я признаю истинность ваших слов, то,
повторяю вам, вызов ваш меня не касается. И тем не менее, я при­
нимаю его ввиду дерзости, с которой он был сделан.
После этого он отошел от окна и поспешно потребовал свое ору­
жие. Родители Рикаредо и все гости, собравшиеся провожать его
во дворец, встревожились. В огромной толпе зрителей, видевших
вооруженного Арнесто и слышавших его громкий вызов, нашлись
люди, отправившиеся доложить обо всем королеве, которая тут же
велела капитану гвардии пойти и арестовать графа. Капитан поспе­
шил исполнить приказание и успел явиться в ту самую минуту,
когда Рикаредо, в том самом вооружении, в котором он высадился
на берег, верхом на прекрасной лошади выезжал из дому. Уви­
дев капитана гвардии, граф сразу догадался о цели его при­
бытия и решил было не сдаваться. Обратившись к Рикаредо,
он вскричал:
— Ты видишь, Рикаредо, нам помешали! Если тебе хочется на­
казать меня, можешь искать со мною встречи, сам же я очень же­
лаю проучить тебя и потому буду тебя разыскивать; если же мы оба
будем стремиться увидеть друг друга, нам легко будет встретить­
ся. Поэтому отложим на время исполнение наших желаний.
— Согласен,— отвечал Рикаредо.
426 Испанская и португальская литература

В эту минуту явился капитан со своим отрядом и сказал графу,


что он арестован именем ее величества королевы. Арнесто подчи­
нился, поставив условием, что его сразу отведут к самой королеве.
Капитан согласился и, окружив Арнесто стражей, увел его во дво­
рец. Королева уже была извещена о великой любви Арнесто к Иса-
беле своей старшей дамой, которая теперь со слезами молила ее
простить графа. Когда Арнесто явился, королева, не вступая с ним
в разговор, велела отобрать у него шпагу и заключить в башню.
Все эти происшествия мучили сердце Исабелы и ее родителей:
столь неожиданной была для них буря, поднявшаяся на безмятеж­
ном море их жизни. Во избежание осложнений, которые могли бы
произойти между родней Арнесто и Рикаредо, старшая дама посо­
ветовала отправить Исабелу в Испанию: с устранением самой при­
чины прекратятся и следствия, которых теперь приходится опа­
саться. К этим доводам она прибавила, что Исабела — католичка,
и к тому же столь ревностная, что никакими увещаниями (а их бы­
ло немало) ей не удалось хоть сколько-нибудь поколебать ее веру.
Королева ответила, что Исабела еще больше выросла в ее глазах от
того, что умеет охранять веру, которой ее обучили родители; а об
отправлении ее в Испанию вообще не может быть и речи, потому
что ее величеству доставляют великое удовольствие красота, изяще­
ство и достоинства испанки: если не сегодня, то в другой раз Иса­
бела, согласно ее обещанию, будет отдана Рикаредо в жены.
Старшая дама пришла в такое отчаяние от решения королевы,
что не ответила ей ни слова. Она по-прежнему видела в удалении
Исабелы единственное средство сломить упорство своего сына и
заставить его помириться с Рикаредо. И вот она решила совершить
величайшую жестокость, какая только может прийти в голову столь
знатной женщине: она решила извести Исабелу ядом. А так как
женщины в большинстве случаев бывают по природе своей быстры
и решительны, то она в тот же вечер отравила Исабелу сладким
компотом, заставив ее съесть эту еду, как средство, помогающее от
замирания сердца.
Немного спустя после этого у Исабелы стали распухать язык и
горло, почернели губы, охрип голос, помутились глаза и сдавило
грудь, что является верным признаком отравления. Придворные
дамы бросились к королеве, рассказали ей о случившемся и уве­
ряли, что это дело рук их начальницы. Она немедленно направи­
лась навестить почти умиравшую Исабелу и приказала поскорей вы­
звать врачей, а в их отсутствие велела дать Исабеле большое коли­
чество порошка единорога и разных других противоядий, которые
правители обычно имеют в запасе для подобных случаев. Пришли
врачи, усилили дозу лекарства и попросили, чтобы королева велела
старшей даме открыть, какого рода яд она дала Исабеле, — а что
она отравила ее, в этом не было никакого сомнения. Старшая дама
назвала яд, и врачи, узнав это, применили столько удачных средств,
Сервантес 427

что благодаря им и с помощью всевышнего Исабела осталась в жи­


вы*, или, вернее, получила надежду выжить.
Королева распорядилась арестовать старшую даму и заключить
ее под стражу в одну из дворцовых темниц. Намереваясь примерно
наказать ее за совершенное преступление, хотя та пыталась оправ­
даться и доказывала, что, убивая католичку, она совершала дело,
угодное небу, и вместе с тем устраняла причину бедствий для сына.
Когда печальное известие дошло до Рикаредо, он чуть было не ли­
шился разума: таким безумствам он стал предаваться и так без­
утешно жаловался на свою судьбу. В конце концов Исабела не
умерла, но, благополучно избегнув смерти, несчастная осталась без
волос, без бровей и ресниц, с распухшим бледным лицом, воспа­
ленной кожей и слезящимися глазами. Она сделалась до того
страшной, что если до сих пор она была чудом красоты, то теперь
стала воплощением безобразия. Люди, знавшие прежде Исабелу,
находили, что для нее было бы лучше умереть от яда, чем подверг­
нуться такому несчастью. Несмотря на это, Рикаредо продолжал
все-таки просить у королевы руки Исабелы и добивался позволения
взять ее к себе в дом: любовь, которую он к ней питал, перешла
теперь с тела на душу Исабелы, утратившей, правда, свою красоту,
но сохранившей все свои неисчислимые достоинства.
— Хорошо, Рикаредо, — сказала королева, — берите ее себе и
знайте, что вы получаете сейчас драгоценнейший камень, заключен­
ный в оболочку из грубого дерева. Богу известно, что мне хотелось
бы отдать вам ее такою, какою я ее от вас получила. Простите, если
это оказывается невозможным. Надеюсь, что ваше желание мести
будет хоть сколько-нибудь удовлетворено тем наказанием, которо­
му я подвергну виновницу преступления.
Рикаредо долго беседовал с королевой, оправдывая старшую
даму и настаивая на ее прощении: высказанные ею основания впол­
не достаточны для того, чтобы объяснить еще большее преступле­
ние. В конце концов Исабела и ее родители были сданы с рук на ру­
ки Рикаредо, и он увез их в свой дом, или лучше сказать, в дом
своих родителей. К дорогим бриллиантам и жемчужинам, подарен­
ным Исабеле, королева прибавила еще другие драгоценности и
платья, доказав ей этим всю свою любовь. Два месяца Исабела ос­
тавалась обезображенной, и не было ни малейшей надежды,
что к ней вернется ее прежняя красота. Но по истечении этого
срока началось шелушение, и у нее стал появляться прекрасный
цвет лица.
Тем временем родители Рикаредо, полагая, что Исабела никогда
уже больше не оправится, решили послать за шотландской девицей,
которую они сосватали Рикаредо задолго до его обручения с Иса-
белой.
Сделали они это без ведома Рикаредо, рассчитывая, что сын их,
пленившись цветущей красотой новой невесты, забудет исчезнув-
428 Испанская и португальская литература

шие прелести Исабелы; ее же они порешили отправить вместе с ро­


дителями в Испанию и щедро одарить, дабы вознаградить таким
образом за понесенные потери.
Не прошло и полутора месяцев, как совершенно неожиданно для
Рикаредо к нему в дом, блистая такой красотой, что в прежнее
время во всем Лондоне затмить ее могла бы только одна Исабела,
въехала новая невеста в сопровождении почетных спутников. Ри­
каредо был ошеломлен, увидев вдруг эту девицу. Он боялся, что
волнение, вызванное ее прибытием, убьет Исабелу, и, желая пре­
дупредить опасность, бросился к постели больной. Он застал де­
вушку за беседой с родителями и в их присутствии обратился к
ней со следующей речью:
— Исабела, душа моя! Несмотря на великую любовь, которую
питают ко мне отец и мать, они плохо знают, как сильно я тебя
люблю: они пригласили в наш дом девицу из Шотландии, на ко­
торой хотели меня женить задолго до того, как я узнал твои до­
стоинства. Приглашая ее, они, по-видимому, думали, что великая
красота этой девицы изгладит запечатленный в моей душе твой
дивный образ. Но с тех пор, как я полюбил тебя, Исабела, любовь
моя не ставила себе конечной целью удовлетворение плотского вле­
чения. Правда, твоя телесная красота пленила мои чувства, но до­
бродетели твои оковали цепями мою душу, так что, если я любил
тебя, когда ты была прекрасной, то обожаю и теперь, когда ты бе­
зобразна. Дай мне руку в подтверждение истинности моих слов.
Она подала ему правую руку; он взял ее и продолжал:
— Клянусь католической верой, которой научили меня мои бла­
гочестивые родители, а если она недостаточно чиста, то клянусь
верой, охраняемой римским первосвященником, которую я испове­
дую и храню в своем сердце, клянусь слышащим нас истинным
богом и обещаю тебе, Исабела, половина души моей, что женюсь
на одной лишь тебе и готов стать твоим мужем теперь же, если ты
только удостоишь меня чести называться твоим!
Исабела была поражена речью Рикаредо; удивлены и ошело­
млены были и ее родители; не зная, что ей говорить и что делать,
она только часто-часто целовала руку Рикаредо, повторяя, что
считает его своим мужем и отдает ему себя в рабыни. Рикаредо
поцеловал ее безобразное лицо, — никогда не имел он такой сме­
лости в то время, когда лицо это было прекрасно. Помолвка эта
была освящена слезами умиления родителей девушки. Рикаредо
заявил, что расстроит свой брак с шотландкой, приехавшей к нему
в дом, а каким образом — это они вскоре увидят; если отец его
пожелает отправить их втроем в Испанию, пусть они не возра­
жают и едут к себе на родину и там в течение двух лет дожи­
даются его, Рикаредо, в Кадисе или в Севилье. Он дал им слово
явиться к этому сроку, если только небо пошлет ему столько лет
жизни; если же он не вернется, то это будет означать, что какое-то
Сервантес 429

непреодолимое препятствие, а вернее, смерть, стало на его пути.


Исабела ответила, что будет ждать его не два года, а всю свою
жизнь, до тех пор, пока не узнает, что Рикаредо нет больше в жи­
вых; и минута, когда она получит это известие, будет минутой ее
кончины.
При этих нежных словах у всех опять на глазах навернулись
слезы, и Рикаредо отправился сказать своим родителям, что ни в
коем случае не женится на шотландке, не съездив предварительно
для успокоения совести в Рим. Он привел столь убедительные до­
воды своим родителям и прибывшим вместе с Клистерной (так
звали шотландку) ее родственникам, что все они охотно ему пове­
рили, так как сами тоже были католиками. Клистерна согласилась
остаться в доме своего будущего свекра до возвращения Рикаредо,
который выговорил себе для путешествия один год. Когда все было
решено, Клотальдо сообщил Рикаредо о своем намерении от­
править Исабелу вместе с родителями в Испанию, если королева
изъявит на это свое согласие: родной климат, говорил он, наверное,
облегчит и ускорит начинающееся выздоровление Исабелы. Не же­
лая обнаруживать свои планы, Рикаредо спокойно посоветовал отцу
поступить, как ему кажется лучше, и просил его ни в коем случае
не отбирать у Исабелы подаренных королевой драгоценностей.
Клотальдо дал ему свое слово и в тот же день стал просить коро­
леву о разрешении женить сына на Клистерне и отправить Иса­
белу вместе с родителями в Испанию.
Королева согласилась на все и одобрила решение Клотальдо.
В тот же день, не советуясь с юристами и не отдавая старшей при­
дворной дамы под суд, королева приговорила ее к лишению долж­
ности и к уплате в пользу Исабелы десяти тысяч эскудо, а графа
Арнесто за вызов на дуэль изгнала на шесть лет из Англии.
Четыре дня спустя Арнесто отправился в изгнание, а указан­
ная сумма была уплачена сполна. Королева вызвала к себе купца-
француза, который жил в Лондоне и имел сношения с Францией,
Италией и Испанией. Она передала ему десять тысяч эскудо и по­
просила выдать документ, на основании которого деньги могли бы
быть выплачены отцу Исабелы в Севилье или другом порту Испа­
нии. По учете прибылей и процентов купец сказал королеве, что
он составит требуемые бумаги и удостоверения на имя другого фран­
цузского купца, проживающего в Севилье и поддерживающего с
ним сношения. Сделает он это следующим образом. Он напишет в
Париж, чтобы там составили бумагу на имя севильского купца и
пометили ее Францией, а не Англией, так как последняя не под­
держивает сношений с Испанией. Достаточно иметь на руках его
уведомительное письмо, без указания места, но за его подписью,
для того чтобы по предъявлении его севильский купец немедленно
же произвел уплату, так как он своевременно получит предупреж­
дение из Парижа. Королева получила таким образом от купца руча-
430 Испанская и португальская литература

тельство, не оставлявшее сомнения в надежной пересылке денег.


Не ограничившись этим, она пригласила к себе владельца фламанд­
ского судна (собиравшегося на следующий день выехать во Фран­
цию для того только, чтобы получить там, в одном из портов, до­
кументы, дающие право на въезд в Испанию и удостоверяющие,
что он едет не из Англии, а из Франции) и обратилась к нему с
настоятельной просьбой взять на корабль Исабелу и ее родителей
и в полной безопасности и в наилучших условиях доставить их в
ближайшую испанскую гавань, в которой он остановится. Владе­
лец корабля, желавший угодить королеве, ответил, что испол­
нит ее просьбу и высадит пассажиров в Лиссабоне, Кадисе или
Севилье.
Затем, получив заверительные расписки купца, королева ве­
лела передать Клотальдо, чтобы он не отбирал у Исабелы пода­
ренных ею драгоценностей и платьев. На следующий день Исабела
с родителями отправилась проститься с королевой и та приняла
их с большой любезностью. Она вручила им письмо купца, награ­
дила деньгами и осыпала самыми разнообразными подарками, нуж­
ными в дороге. Исабела в таких выражениях засвидетельствовала
свою глубокую признательность, что королева еще больше распо­
ложилась в ее пользу и решила всегда ей покровительствовать.
Затем состоялось прощание с придворными дамами; эти по­
следние не хотели, чтобы Исабела уезжала, ибо с тех пор, как она
стала безобразной, их больше не мучила зависть, которую они пи­
тали к ее красоте, а наслаждаться ее душевной прелестью и умом
им было очень приятно. Королева обняла всех троих, поручила
путников их доброй судьбе и капитану корабля, распрощалась с
ними и попросила Исабелу через французского купца известить ее
о своем благополучном прибытии в Испанию, а кроме того, по­
стоянно писать о своем здоровье. В тот же день они сели на ко­
рабль, оплакиваемые Клотальдо, его женой и всеми домочадцами,
чрезвычайно любившими Исабелу. Рикаредо не было при расста­
вании: не желая выказывать своих нежных чувств, он устроил так,
что в этот день друзья пригласили его на охоту. Сеньора Каталина
сделала Исабеле на дорогу множество подарков. Провожающие без
конца обнимали путников, в изобилии проливали слезы, бесчислен­
ное количество раз просили Исабелу писать; и на все это Исабела
и ее родители отвечали благодарностью. Таким образом, несмотря
на слезы, все расстались довольными.
В тот же вечер корабль поднял паруса. Достигнув с попутным
ветром Франции и получив там необходимые документы на право
въезда в Испанию, он через тридцать дней подошел к Кадису. Там
Исабела и ее родители высадились. Все жители города знали их и
встретили с большой радостью. Родители Исабелы получили ты­
сячи поздравлений по случаю отыскания дочери и освобождения
от мавританского плена, а заодно и от англичан (приключения их
Сервантес 431

были повсюду разглашены пленниками, великодушно отпущенными


на свободу Рикаредо).
К этому времени у родителей стала складываться уверенность,
что к Исабеле вернется ее прежняя красота. Больше месяца они
провели в Кадисе, отдыхая после утомительного плавания, а затем
отправились в Севилью, чтобы выяснить на месте, будут ли им вы­
плачены десять тысяч эскудо, причитавшиеся с французского купца.
Через два дня по прибытии в Севилью они его разыскали, а ра­
зыскав, представили ему бумаги французского купца из Лондона.
Купец признал документ, но заявил, что не может выдать денег,
до тех пор, пока из Парижа не придут справки и уведомительное
письмо; извещения этого он ждал с минуты на минуту. Родители
Исабелы сняли большой дом напротив монастыря св. Паулы,
ввиду того, что в этой святой обители состояла монахиней одна их
племянница, обладавшая голосом исключительной красоты. С од­
ной стороны, им хотелось жить поближе к ней, но было тут еще и
другое: в свое время Исабела условилась с Рикаредо, что для ро­
зысков ее он приедет в Севилью и там у ее двоюродной сестры,
монахини монастыря св. Паулы, узнает, где она живет; для того же,
чтобы найти двоюродную сестру, ему достаточно будет спросить в
монастыре монахиню, которая поет лучше всех; такого рода при­
меты, как известно, очень легко запоминаются.
Бумаги из Парижа не приходили еще в течение сорока дней.
А через два дня по их получении французский купец выплатил
Исабеле десять тысяч эскудо, а она их отдала родителям. С этими
деньгами, к которым были прибавлены суммы, вырученные от про­
дажи кое-каких драгоценностей Исабелы, отец ее, к удивлению
людей, хорошо осведомленных о его недавних потерях, снова начал
вести торговые дела. Немного месяцев спустя он восстановил свой
погибший кредит, а вместе с тем к Исабеле снова вернулась ее
прежняя красота, так что когда заходила речь о красавицах, то все
отдавали пальму первенства «английской испанке»; вследствие это­
го прозвания, как и вследствие своей прекрасной наружности, она
пользовалась известностью во всем городе.
Через проживавшего в Севилье французского купца Исабела и
ее родители известили королеву о своем прибытии в Испанию, вы­
разив ей при этом свою благодарность и преданность за все ве­
ликие милости, которые они от нее получили. Написали они также
Клотальдо и его жене Каталине, причем Исабела именовала их от­
цом и матерью, а ее родители — своими сеньорами. Ответа от ко­
ролевы они не получили; от Клотальдо же и его жены пришло
письмо с поздравлениями по случаю счастливого прибытия и с из­
вестием о том, что сын их, Рикаредо, на следующий день после от­
плытия Исабелы выехал во Францию, а оттуда в другие страны,
где ему надлежало побывать для успокоения своей совести; за этим
сообщением в письме следовали выражения великой любви и бла-
432 Испанская и португальская литература

горасположения. В ответ им было послано второе письмо, в та­


кой же мере исполненное учтивости и преданности, как и благодар­
ности.
Исабела подумала тогда, что Рикаредо уехал из Англии для
того, чтобы отправиться на ее розыски в Испанию. Эта надежда
ободрила ее, и, чувствуя себя счастливее всех на свете, она ста­
ралась вести такой образ жизни, чтобы по прибытии в Севилью
слух о ее добродетели дошел до Рикаредо раньше, чем ему укажут,
где ее жилище. Почти никогда она не выходила из дому, разве
только, чтобы пройти в монастырь, причем никаких праздников,
кроме церковных, она не признавала. Не покидая дома или мо­
лельни, она мысленно присутствовала на службах, совершаемых по
пятницам великого поста, в день святейшего моления кресту и се­
ми даров св. духа.
Она никогда не посещала реки и не ходила в Триану; не бы­
вала она и на народных гуляньях, устраиваемых при благоприятной
погоде в день св. Себастиана на лугу Таблада и у Хересских во­
рот, где в это время собираются несметные толпы народа. Одним
словом, в Севилье ее не соблазняло ни одно народное торжество,
ни один праздник. Все свое время она, в ожидании Рикаредо, про­
водила в уединении, молитвах и думах о женихе.
Вследствие столь замкнутого образа жизни Исабела возбуждала
пламенные чувства не только у молодых щеголей своего квартала,
но и у всех, кто хотя бы только раз ее видел, так что на улице, где
она жила, по вечерам стали давать серенады, а днем устраивали
конные состязания. Учитывая эту нелюдимость и постоянные домо­
гания влюбленных, посредницы стали накидывать цены, заявляя,
что они сотворят чудо, превзойдут самих себя и уговорят Исабелу.
Нашлись люди, прибегнувшие даже к помощи так называемых
чар, в действительности представляющих собой сплошное наду­
вательство и обман. Но пред лицом всего этого Исабела остава­
лась непоколебимой, как стоящая среди моря скала, которую за­
девают, но не двигают с места ни волны, ни ветры.
Прошло уже полтора года, и сердце Исабелы билось все бес­
покойнее в ожидании конца двухлетнего срока, назначенного ей
Рикаредо. И в то время, когда ей все чаще представлялось, что
ее жених уже приехал и стоит тут у нее перед глазами, что она
расспрашивает его о задержавших его так долго препятствиях,
слышит его извинения, прощает его и принимает в свои объятия,
как лучшую часть своей души, — она вдруг получила из Лондона
от сеньоры Каталины письмо, отправленное пятьдесят дней тому
назад. Написано оно было по-английски и в переводе на испан­
ский гласило следующее:
«Возлюбленная дочь моя! Ты хорошо помнишь нашего слугу
Гильярте. Рикаредо взял его с собой в путешествие, о котором я
тебя уже извещала, и на следующий день после твоего отплытия
Сервантес 433

выехал вместе с ним во Францию и в другие страны. Вчера, после


шестнадцати месяцев безвестного отсутствия нашего сына, этот
Гильярте вернулся домой и сообщил, что Рикаредо предательски
убит графом Арнесто во Франции. Представь себе, дочь моя, что
должны были пережить я, муж и невеста Рикаредо, получив это
безрадостное известие, после которого не приходится даже сомне­
ваться в своем горе! Клотальдо и я просим тебя, возлюбленное
дитя, искренне помолиться богу за душу Рикаредо; ибо, поистине,
он (который, как ты знаешь, сильно тебя любил) достоин этого
благодеяния. Попроси господа бога нашего послать нам побольше
терпения и хорошую смерть; мы же будем просить и молить его
даровать тебе и твоим родителям много-много лет жизни».
Почерк и подпись не вызывали никаких сомнений: смерть же­
ниха была вполне очевидной. Она отлично помнила слугу Гильярте
и отлично знала, что он заслуживает доверия и что ему не могло
прийти в голову выдумать эту смерть, тем более, что к этому не
было никакого повода. Не могла бы этого сделать и сеньора Ка­
талина, мать Рикаредо, ибо у нее не было никаких оснований сочи­
нять для Исабелы столь грустное известие. Одним словом, ни раз­
мышления, ни долгие думы не могли поколебать ее убеждения в
том, что известие о несчастии — истина.
Окончив чтение письма, она, без ненужных слез и без внешних
признаков сердечного сокрушения, встала с помоста, на котором
сидела, и прошла в молельню с спокойным лицом и с вполне уми­
ротворенным по внешности видом. Опустившись на колени перед
изображением особо почитаемого распятия, она дала обет стать
монахиней, что было, впрочем, естественно, так как она себя счи­
тала вдовой. Родители ее благоразумно скрыли печаль, причинен­
ную им этой горестной новостью, считая, что так им будет легче
утешать дочь в постигшем ее испытании.
Исабела, как бы насытившись своим горем и смягчив его свя­
тым и христианским решением, сама стала утешать родителей и го­
ворить с ними о своем намерении. Они посоветовали ей повременить
с пострижением до тех пор, пока не истечет назначенный Рикаредо
двухлетний срок: за это время окончательно подтвердится истин­
ность известия о смерти, и Исабела с спокойным сердцем отре­
шится от связи с миром. Исабела так и сделала и провела недоста-
вавшие до двух лет шесть с половиной месяцев в соблюдении мо­
нашеского устава, подготовляя свое вступление в обитель; она на­
метила себе тот самый монастырь св. Паулы, где находилась ее
двоюродная сестра.
Прошло два года и наступил день пострижения. Известие о нем
распространилось по всему городу; монастырь и небольшое про­
странство между ним и домом Исабелы наполнились людьми, знав­
шими ее лично или только понаслышке. Отец Исабелы пригласил
своих друзей; те, в свою очередь, — других знакомых, и таким
2 8 . ;ьк и.ч.ч
434 Испанская и португальская литература

образом у Исабелы составилась такая почетная свита, какие редко


приходится видеть в Севилье при подобного рода событиях. При
священнодействии присутствовали наместник города, заместитель
архиепископа, викарий и все знатные дамы и видные лица города:
вот как сильно всем захотелось посмотреть на Исабелу, на это пре­
красное солнце, в течение долгих месяцев находившееся в заточе­
нии! У девиц, принимающих пострижение, в обычае одеваться как
можно красивее и изящнее: в эту минуту они, отрешаясь от суетных
нарядов, в последний раз их показывают. Исабела тоже пожелала
одеться как можно лучше. Она надела то самое платье, в котором
когда-то отправилась к английской королеве, — как богато и кра­
сиво оно было, об этом мы уже рассказывали. Снова появились на
свет жемчужины, замечательный бриллиант, ожерелье и столь же
драгоценный пояс.
В этом наряде Исабела гордо вышла из дому, и красота ее по­
буждала народ прославлять за нее величие творца. Она шла пеш­
ком, потому что монастырь был близко, и кареты и экипажи ока­
зывались лишними. Но стечение народа было таково, что они не
имели возможности приблизиться к монастырю и пожалели, что не
воспользовались экипажем. Одни превозносили родителей Исабелы,
другие восхваляли небо, одарившее ее такой красотой; одни подни­
мались на цыпочки, чтобы взглянуть на нее, а другие, посмотрев
на нее, забегали вперед, чтобы посмотреть еще раз. Особенно усерд­
ствовал (до того, что многие стали обращать на него внимание) ка­
кой-то человек, одетый так, как одеваются выкупленные из плена,
и носивший на груди знак тринитариев, свидетельствовавший о том,
что незнакомец был выкуплен на деньги монахов этого ордена. Ко­
гда Исабела уже вступила в ворота монастыря, куда, по обычаю,
ее вышли встретить с крестом настоятельница и монахини, человек
этот громко воскликнул:
— Остановись, остановись, Исабела! Пока я жив, ты не мо­
жешь постричься в монахини!
При этом крике Исабела и ее родители оглянулись и увидели,
что выкупленный из плена человек проталкивается к ним сквозь
толпу. Круглая синяя шляпа упала у него с головы, открыв рас­
трепанную копну вьющихся золотых волос и лицо белое и румяное,
словно снег с пурпуром; по этим приметам все сразу признали в
нем иностранца. И вот, падая и поднимаясь, он дошел до места,
где стояла Исабела, и, схватив ее за руку, сказал:
— Ты узнаешь меня, Исабела? Взгляни, ведь я — Рикаредо,
твой жених.
— Да, узнаю, — отвечала Исабела, — если только ты не виде­
ние, пришедшее смутить мой покой.
Ее родители бросились к нему и, внимательно вглядевшись, убе­
дились, что пленник — действительно Рикаредо. Он бросился на
колени и со слезами умолял Исабелу признать его, несмотря на не-
Сервантес 435

обычный костюм: да не послужит его несчастная судьба препят­


ствием к исполнению данного ими друг другу слова! Несмотря
на впечатление, произведенное на Исабелу письмом матери Рика-
редо, и на известие о его смерти, она предпочла поверить открыв­
шейся перед ее глазами правде, а потому, обнявши пленника,
сказала:
— Сеньор, поистине вы тот единственный человек, который в
силах воспрепятствовать моему христианскому решению, вы по­
истине мой настоящий супруг и часть души моей. Вы запечатлены
в моей памяти, и я сохраняла ваш образ в своей душе. Известие о
вашей смерти, сообщенное мне сеньорой вашей матушкой, не лишило
меня, правда, жизни, но побудило меня избрать монашеское зва­
ние; сейчас я собиралась вступить в затворническую жизнь; но если
бог этим справедливым препятствием показывает, что ему угодно
иное, то я, со своей стороны, не могу и не должна ему противиться.
Теперь, господин мой, идите в дом моих родителей (он вместе с
тем и ваш дом): и тогда я предам вам себя в полную вашу власть,
с соблюдением установлений нашей святой католической веры.
Стоявшие вокруг люди, а также наместник, викарий и замести­
тель архиепископа, услыхав эти слова, были крайне изумлены и
озадачены и сейчас же стали просить объяснения этой истории,
спрашивая, что это за человек и о каком браке здесь идет речь.
Отец Исабелы ответил, что для рассказа потребуется продолжи­
тельное время и другое место. Поэтому он обратился ко всем, же­
лавшим узнать эту историю, с просьбой отправиться к нему в дом,
находящийся по соседству, где все им будет рассказано таким
образом, что истина события доставит им удовольствие, а необы­
чайность его их немало удивит. В это время один из присутствую­
щих сказал:
— Сеньоры! Этот юноша — известный английский корсар; я
его знаю: он тот самый, который около двух лет тому назад отнял
у алжирских пиратов португальское судно, плывшее из Индии. Со­
мнения быть не может: я его узнал; он отпустил меня на свободу
и дал денег, чтобы ехать в Испанию; точно так же поступил он не
только со мною, но и с тремястами других пленников.
Слова эти всех заинтересовали, и от них еще сильнее разгоре­
лось у всех желание узнать и уяснить себе столь запутанные про­
исшествия. Под конец самые знатные лица вместе с наместником и
обоими сановниками церкви отправились провожать Исабелу до­
мой, оставив в слезах опечаленных и смущенных монахинь: а они
потеряли немало, лишившись общества прекрасной Исабелы. Придя
к себе, она пригласила гостей расположиться в одной из больших
комнат.
Сначала Рикаредо хотел было сам рассказать свою историю, но
потом, не доверяя своим силам, предпочел довериться уму и крас­
норечию Исабелы: он не очень бегло говорил по-кастильски.
28*
436 Испанская и португальская литература

Все присутствующие умолкли и с напряженным вниманием ста­


ли слушать Исабелу, начавшую свой рассказ. Я буду краток в его
передаче: она изложила все, что с ней случилось с того дня, когда
Клотальдо похитил ее из Кадиса, и до ее возвращения обратно;
она рассказала о битве Рикаредо с турками и о его великодушном
отношении к христианам; рассказала о том, как оба они дали друг
другу слово стать мужем и женою, и о назначенном ими двухлет­
нем сроке; описала, как она получила известие о смерти Рикаредо,
показавшееся ей вполне достоверным и (как все теперь знают)
чуть было не заставившее ее постричься в монахини. Она превоз­
несла великодушие королевы, отметила, что Рикаредо и его роди­
тели — правоверные католики, и в заключение заметила, что теперь
его черед: рассказать о его приключениях со дня выезда из Лон­
дона и по настоящую минуту, когда все увидели его в платье
пленника, со знаком, указывающим на то, что он выкуплен на
деньги монахов.
— Хорошо, — отвечал Рикаредо, — я в кратких словах изложу
свои тяжкие злоключения. Я уехал из Лондона для того, чтобы из­
бежать невозможного для меня брака с Клистерной, той шотланд­
кой-католичкой, на которой, как уже говорила Исабела, хотели
меня женить мои родители. С собой я взял слугу Гильярте, кото­
рый, согласно письму моей матери, привез в Лондон известие о
моей смерти. Через Францию я отправился в Рим; там возрадова­
лась моя душа и укрепилась вера. Я облобызал стопы верховного
первосвященника, исповедал грехи великому исповеднику, очис­
тился от них и получил необходимые записи, свидетельствующие о
моем покаянии и возвращении в лоно нашей соборной матери-цер­
кви. Исполнив это, я посетил неисчислимые святыни этого священ­
ного города. Из находившихся при мне двух тысяч эскудо золотом
я доверил тысячу шестьсот одному меняле, который перевел эти
деньги в Севилью на имя флорентинца Роки. С остальными день­
гами я выехал в Геную, намереваясь отправиться в Испанию: у
меня были известия, что туда собираются отплыть две местные га­
леры. В сопровождении своего слуги Гильярте я прибыл в мест­
ность, называемую Аквапенденте, — последнее владение папы по
дороге из Рима во Флоренцию.
В гостинице, или постоялом дворе, где я остановился, я повстре­
чал своего смертельного врага, графа Арнесто; он был переодет и
ехал с четырьмя слугами в Рим, скорее из любопытства, чем из ре­
лигиозных побуждений. Будучи уверен, что он меня не узнал, я
вдвоем со слугой заперся у себя в комнате и, приняв меры пред­
осторожности, решил с наступлением ночи переехать в другой дом.
Однако я не сделал этого, так как чрезвычайно беспечное поведе­
ние графа и его слуг укрепило меня в мысли, что меня не узнали.
Я поужинал в своей комнате, запер дверь, надел шпагу, поручил
себя богу, но не захотел ложиться в постель. Слуга мой заснул, а я
Сервантес 437

остался на стуле в полудремотном состоянии. Вскоре после полу­


ночи меня разбудили (с тем, чтобы погрузить меня в вечный сон)
четыре пистолетных выстрела, выпущенных в меня — как я впо­
следствии узнал — графом и его слугами. Считая меня убитым, они
ускакали на лошадях, которые были заранее приготовлены; хо­
зяину постоялого двора они велели похоронить меня, объяснив, что
я человек знатный. Как мне позже сообщил хозяин, слуга мой, про­
снувшись от шума, в ужасе выпрыгнул через окно, выходившее во
двор, и покинул гостиницу с криком: «О, я несчастный! моего гос­
подина убили». По всей вероятности, он так испугался, что ехал
не останавливаясь до самого Лондона; это он принес родителям из­
вестие о моей смерти.
Сбежались слуги гостиницы и увидели, что я ранен четырьмя
пулями и очень крупной дробью, но все выстрелы пришлись так
счастливо, что ни одна из ран не оказалась смертельной. Я, как
истинный христианин, потребовал исповеди и совершения таинств.
Мою просьбу исполнили; затем меня стали лечить, и в течение
двух месяцев я не мог двинуться в путь.
Потом я отправился в Геную, но не нашел там никаких судов,
кроме двух фелюг. Я и двое знатных испанцев их сговорили: одна
из них должна была ехать впереди и производить разведки, на дру­
гой находились мы сами. Приняв меры предосторожности, мы тро­
нулись в путь, держась берега и намеренно не забираясь в откры­
тое море. Когда мы подплывали к расположенной на французском
побережье местности, именуемой «Три Марии», и наша первая фе­
люга была на разведке, из одной бухты на нас внезапно выехали
два турецких галиота; один из них отрезал нас с моря, другой —
со стороны земли, а когда мы бросились к берегу, они настигли нас
и захватили в плен. Переведя на свой галиот, турки нас раздели
донага; все, что было на фелюгах, они разграбили; самые фелюги
они не потопили, а выбросили на берег, сказав, что они им при­
годятся в другой раз для перевозки награбленной у христиан
добычи.
Вы легко мне поверите, если я скажу, что мне было тяжело пе­
режить плен, особенно же потерю бумаг, полученных мною в Риме;
вместе с распиской на тысячу шестьсот дукатов они хранились
у меня в железной шкатулке. По счастью, эта шкатулка попалась
в руки одному пленному испанцу, который сохранил документы
у себя; если бы они попали в руки неприятелей, то, установив их
собственника, турки потребовали бы с меня выкуп по меньшей мере
в размере суммы, проставленной на расписке. Нас доставили в Ал­
жир, где я встретился с монахами-тринитариями, выкупавшими
пленных. Я заговорил с ними, объяснил, кто я такой, и они из со­
страдания выкупили меня, хотя я и чужеземец. Сделали они это
следующим образом: дали за меня триста дукатов, из коих сто вне­
сли немедленно, а двести обещали уплатить, когда возвратится ко-
438 Испанская и португальская литература

рабль с подаяниями, предназначенными для выкупа одного из мо­


нахов ордена, оставшегося в Алжире под залог в четыре тысячи
дукатов, издержанных им сверх своих наличных денег. Милосердие
этих отцов сочетается с таким состраданием и такою щедростью,
что они сами отдают себя в плен, лишь бы только выкупить дру­
гих пленников. Помимо счастья вернуть себе свободу, я разыскал
еще и потерянную шкатулку с бумагами и распиской. Я показал ее
благочестивому отцу, который меня выручил, и предложил ему, по­
мимо суммы своего выкупа, еще пятьсот дукатов в целях погашения
его собственного залога.
Корабль с подаяниями не приходил около года. Если бы я стал
сейчас рассказывать мои приключения в течение этого года, то со­
ставилось бы отдельное повествование. Скажу только, что меня
узнал один из тех двадцати турок, которых, как упоминалось выше,
я отпустил на свободу вместе с христианами; человек этот оказался
таким благодарным и добрым, что не пожелал меня выдать, а ведь
узнай турки, что я потопил у них две галеры и захватил большой
корабль из Индии, они лишили бы меня жизни или отдали сул­
тану — и тогда я навеки лишился бы свободы. В конце концов я
прибыл в Испанию с освободившим меня святым отцом и с полуты­
сячей выкупленных пленников. В Валенсии мы прошлись в общей
процессии, а затем все (в таком же платье, как я, и со значком, сви­
детельствующим об освобождении из плена) разошлись в разные
стороны. Сегодня я прибыл в ваш город с таким горячим желанием
увидеть мою невесту Исабелу, что, отложив все свои дела, стал
искать монастырь, в котором должен был получить о ней известия.
Вы видели, что со мной там произошло. Вам остается только
взглянуть на мои записи, дабы убедиться в истинности моей исто­
рии: она столь же чудесна, как и правдива.
С этими словами он вынул из железной шкатулки записи, о ко­
торых упоминал, и передал их в руки заместителя архиепископа; тот
рассмотрел их вместе с наместником и не нашел в них ничего, что
могло бы навести на сомнения в правдивости рассказа Рикаредо.
Для окончательного подтверждения его слов волею неба тут же в
комнате оказался тот самый флорентийский купец, на которого была
составлена расписка в тысячу шестьсот дукатов. Он попросил пред­
ставить ее и, признав документ действительным, тотчас же его при­
нял, так как извещение по этому делу было им получено много ме­
сяцев тому назад. Таким образом удивление сменялось удивлением
и одно чудо — другим. Рикаредо заявил, что он вновь подтвержда­
ет свое намерение внести обещанные пятьсот дукатов. Наместник
обнял Рикаредо, родителей Исабелы и ее самое и в самых учтивых
выражениях засвидетельствовал им свое уважение.
То же самое сделали оба сановника церкви, попросив при этом
Исабелу письменно изложить эту историю для того, чтобы ее мог
прочесть владыка архиепископ, что она и пообещала.
Сервантес 439

Глубокая тишина, которую соблюдали все присутствующие, вни­


мая удивительным событиям, была нарушена: все от мала до ве­
лика прославили бога за его великие чудеса, поздравили Исабелу,
Рикаредо и родителей и, наконец, разошлись. Исабела и Рикаредо
попросили наместника почтить своим присутствием их бракосоче­
тание, которое решили совершить через восемь дней. Наместник
с радостью откликнулся на эту просьбу и восемь дней спустя явился
на свадьбу в сопровождении знатнейших жителей города.
Такими-то запутанными путями и при таких именно обстоятель­
ствах родители Исабелы разыскали свою дочь и вернули свое со­
стояние, а Исабела, с помощью неба и своих добродетелей, несмотря
на многочисленные препятствия, нашла себе мужа в лице такого
знатного человека, как Рикаредо. Думаю, что и до сего дня она еще
живет вместе с ним в доме, который они сняли напротив монастыря
св. Паулы; впоследствии они даже купили этот дом у наследников
одного бургосского идальго по имени Эрнандо де Сифуэнтес.
Настоящая новелла может подтвердить нам, какую силу имеют
добродетель и красота, ибо и вместе и порознь они способны вы­
звать к себе любовь даже со стороны наших врагов; а кроме того,
новелла эта ясно показывает, каким образом небо из самых вели­
ких бедствий умеет извлекать для нас величайшие выгоды.

Из поэмы «ПУТЕШЕСТВИЕ Н А ПАРНАС»

[Вестник богов Меркурий призывает убеленного сединами Сервантеса от­


правиться на Парнас на помощь Аполлону, который вынужден сдерживать на­
тиск множества бездарных рифмачей. Маститому поэту является Поэзия, ок­
руженная сонмом муз. Согласно Сервантесу Поэзия (литература) является
синтезом всех человеческих знаний.]

...Вдруг поражен я был потоком света


И волнами нездешнего тепла,
И музыкой, и кликами привета, —

Толпа прелестных юных нимф вошла.


Как белокурый бог возвеселился!
Прекрасней всех была меж них одна, —

Пышнее локон золотистый вился,


Светлей сияла взоров глубина,
И рядом с нею рой подруг затмился,

Как перед солнцем — звезды и луна.


Она была всего прекрасней в мире,
В блистающем убранстве, как заря,
440 Испанская и португальская литература

Что расцветает в лучезарной шири,


Алмазами и перлами горя,
Которым равных нет ни на порфире,

Ни на венце сильнейшего царя.


И все искусства — не было сомненья! —
Узнал я в нимфах, шедших рядом с ней, —

Науки, что постигли все явленья,


Все тайны суши, неба и морей.
И что ж? Они восторг и восхваленья

Лишь ей несли, молились только ей.


Их все народы мира прославляют,
Меж тем для них царица — лишь она,

И потому стократ обожествляют


Ее одну земные племена.
Моря пред нею тайны раскрывают,

Пред нею сущность рек обнажена.


Ей зримы трав целительные соки,
И свойства всех кореньев и камней.

Святой любви ей ведом жар высокий


И бешенство губительных страстей.
От глаз ее не скроются пороки.

И добродетель все вверяет ей.


И ей доступен весь простор вселенной,
У звезд и солнца тайн пред нею нет.

Ей ход судеб известен сокровенный,


Влияние созвездий и планет.
В ее границах строй их неизменный,

А ей ни меры, ни предела нет.


Немалого исполнясь удивленья,
Крылатого спросил я болтуна а :

«И я готов ей возносить моленья,


Но просвети мой разум: кто она?
Земного ли она происхожденья
а
Меркурия.
/
Сервантес 441

Иль, может быть, на небе рождена?»


Бог отвечал: «Вопрос непостижимый!
Глупец, ты с нею связан столько лет —
И сам же не узнал своей любимой!
Ты не узнал поэзию, поэт!» —
«Ее не знав, я создал образ мнимый

Моей богини, — молвил я в ответ, —


Ее увидеть сердце порывалось,
Я думал, что поэзия бедна.

Она мне без нарядов рисовалась —


Одетой безыскусно, как весна.
И в праздники и в будни одевалась

Без всякого различия она». —


«О нет, — сказал он, — ты судил неправо,
Нет, чистая поэзия всегда

Возвышенна, важна и величава,


И строгим целомудрием горда,
Великолепна, как ее держава,

Где бедности не сыщешь и следа.


И ей мерзка пронырливая стая
Продажных рифмоплетов и писак.

У этих есть владычица другая,


Своим жильем избравшая кабак.
Завистливая, жадная, пустая,

Она напялит шутовской колпак


Да бегает на свадьбы и крестины,
В ней росту — фут, не более того.
Башка — пуста, зато уж руки длинны.
Сказать она не может ничего,
А уж когда почует запах винный
И Бахуса увидит торжество, —
Выблевывает пьяные куплеты,
Навозом весь забрасывает мир.
Но только первой молятся поэты,
И лишь она камен зовет на пир.
Она — краса и гордость всей планеты,
442 Испанская и португальская литература

Она — богиня вдохновенных лир.


Она мудрее, чище, совершенней,
Прекрасней и возвышенней всего.

Божественных и нравственных учений


В ней нераздельно слито существо.
Ее советам чутко внемлет гений —

И строг и чист высокий стиль его.


Она повелевает всей вселенной,
С ней робкий — смел, и с нею трус — герой,

Она вселяет кротость в дух надменный,


Спешит туда, где пламенеет бой,
Бросает клич — и враг бежит, смятенный,

И кончен поединок роковой.


Ей отдал соловей свои рулады,
Пастух — свирель, журчание — поток,

Свой траур — смерть, любовь — свои услады,


Ей Тибар отдал золотой песок.
Милан — свои роскошные наряды,

Алмазы — Юг и пряности — Восток.


Она умеет видеть суть явлений
И там, где для мудрейшего темно.

Прославлен ум, увенчан ею гений,


А льстит она и тонко и умно.
В торжественных эпических сказаньях

Воспеты ею мудрый и герой.


Для чувств она в сердечных излияньях
Находит нежный и высокий строй.

Божественна во всех своих созданьях,


Она сердца пленяет красотой...»
ФРАНЦУЗСКАЯ
ЛИТЕРАТУРА
•-. vy> * ,•*>.» Т^Т^Т^ Г ^ Г ^ Г ^ ^ ^ ^ ^ ^ у ^ у ^ у ^ у ^ Г ^ у ^ у ^ ^ ^ - ^ ^ ^ ^ е ^ ^

«СТО НОВЫХ НОВЕЛЛ»


«Сто н о в ы х н о в е л л » («Cent nouvelles nouvelles»)— яркий памятник
раннего французского Возрождения, первый сборник новелл на французском
языке, написанный для бургундского двора в середине XV в. (1450—1462 гг.).
Автор новелл неизвестен. Сборник дошел до нас только в одной анонимной
рукописи библиотеки в Глазго, старейшее печатное издание — 1486 г. Сборник
отображает сдвиги, наметившиеся в культурном развитии Франции (возросшее
влияние горожан, сниженное по сравнению с рыцарскими романами изображе­
ние рыцарства), значительное место уделено в нем сатире на духовенство (ос­
меяние сладострастия, корыстолюбия, чревоугодия и невежества попов и мона­
хов). Большой яркостью и богатством отличается стиль сборника, в котором
элементы книжной речи прихотливо сочетаются с живым народным говором.
Лафонтен заимствовал из «Ста новых новелл» ряд своих гривуазных «сказочек».

Из «СТА НОВЫХ НОВЕЛЛ»

НОВЕЛЛА XIV
Рассказана монсеньёром де Креки,
кавалером ордена государя герцога
Великая и обширная бургундская земля не так уж бедна памят­
ными из записи достойными происшествиями, чтобы (для пополне­
ния запаса ныне рассказываемых историй) я не решился огласить и
вниманью препоручить то, что в недавнее время там приключилось.
Невдалеке от большой и богатой деревни, на берегу реки Уша,
стояла и по сей день стоит гора, где расположился на жилье некий,
бог его знает какой, отшельник и, под сладостно-тенистым покровом
лицемерия, творил всяческие чудеса, которые не дошли до общего
сведения и всенародной огласки до тех пор, пока господь не захотел
больше ни терпеть, ни допускать омерзительного надувательства.
Этот святой пустынник, уже одной ногой стоявший в могиле,
был, однако же, весьма злокознен, а похотлив не меньше старой
446 Французская литература

обезьяны, но ухватки у него были такие хитрые, что далеко выхо­


дили за пределы обычных плутней. Вот послушайте, что он про­
делал.
Вспало ему на ум, что среди соседских молодок и пригожих
девиц больше всего достойна любви и вожделенья дочка одной про­
стоватой вдовицы, очень богомольной и к милостыне прилежавшей.
И решил он про себя, что ежели сметка ему верно послужит, то
отлично он тут полакомится.
Однажды около полуночи, в темную и бурную погоду, спустился
он со своей горы в оную деревню и так кружил стезями и тропин­
ками, что один-одинешенек, никем не услышанный, добрался до
жилища матери и дочки. Домик был невелик и часто тем пустынни­
ком по благочестию его посещаем, так что знал он все ходы и выхо­
ды. Тут он взял и просверлил в стене дырочку (не слишком широ­
кую) в том самом месте, где стояла кровать немудрящей оной
вдовицы. И берет он длинную и полую тростинку, загодя им при­
пасенную, и, не разбудивши вдовы, над самым ее ухом ту тростинку
просунул, а затем тихим голосом произнес троекратно:
— Внемли мне, божья душа. Я — ангел от господа, иже меня к
тебе посылает, дабы возвестить тебе и поведать, яко по великой
милости, им на тебя ниспосланной, восхотел он приплодом от твоего
колена, сиречь от дщери твоей, святую Церковь, невесту свою, вос­
соединить, укрепить и в подобающем ей величии восстановить — и
вот каким способом. Пойдешь ты на гору к святому пустыннику и
отведешь к нему дочь и объявишь все, что бог тебе ныне устами
моими повелевает. Познает он дщерь твою и от них народится сын,
богом отмеченный и к святому римскому престолу предназначенный,
коий столько добра сотворит, что вполне его можно будет прирав­
нять к святым апостолам Петру и Павлу. Ныне я вспять возвраща­
юсь, а ты повинуйся господу.
Простая женщина, превесьма удивившись и наполовину уже
духом своим восхитившись, поверила, будто в самом деле бог ей
весть посылает. Посему крепко она про себя порешила, что не взду­
мает ослушаться. Но, спустя немалое время, снова она задремала»
хоть и не очень крепко, ожидая и сердечно желая наступления утра.
А тем временем честной отшельник воротился в горное свое уеди­
нение.
Сей вожделенный день, наконец, был возвещен солнечными
лучами, каковые, сквозь оконные стекла в горницу спустившись,
быстро подняли с постели и мать и дочь. Когда они оделись
и на ноги встали и с немудреным хозяйством своим управились,
спрашивает мать у дочери, не слыхала ли она чего нынче ночью,
а та отвечает:
— Право, матушка, ничего не слыхала.
— И впрямь, — отвечает та, — не к тебе в первую голову обра­
щена сладостная сия весть, хоть и сильно тебя касается.
«Сто новых новелл» АА1

И тут передает она ей от слова до слова ангельское благовеще­


ние, нынешнею ночью свыше ей ниспосланное, и спрашивает, что
дочка на то скажет. А добрая девушка, вся в мать, простоватая и
благочестивая, ответствует:
— Благословен господь, да свершится, матушка, все по вашему
желанию.
— Отлично сказано, — отвечает мать. — Так пойдем же на гору
к божьему человеку по слову всеблагого ангела.
Честной отшельник, поджидавший, когда старуха приведет ему
дочку, завидел их издали. Тут приоткрывает он дверь наполовину
и становится на молитву посреди кельи, дабы они застали его за
благочестивым делом. И произошло все так, как ему хотелось, ибо
мать и дочь, увидя приоткрытую дверь, не спрося ни что, ни как,
внедрились в келью. И застав отшельника в глубоком созерцании,
почтили его, как бога. Пустынник же, потупив очи долу, гласом сми­
ренным и надломленным приветствует гостей. А старушка, желая
поведать ему причину своего прихода, отводит его в сторонку и с
начала до конца пересказывает ему все, что сам он лучше ее знает.
Покуда она с превеликим благоговением вела свой рассказ, честной
отшельник то и дело упирал очи в потолок и простирал руки к небу,
а старуха плакала от великой радости и умиления.
Когда же доклад был окончен и старушка дожидалась ответа,
тот, кому ответить надлежало, не стал торопиться, но все же, нако­
нец, заговорил и сказал следующее:
— Благословен господь! Но думаете ли вы, голубушка, по прав­
де и чистой совести, что все, о чем вы мне сейчас поведали, не есть
призрак и обманное привидение? Что вам подсказывает сердце?
Знайте, что это дело не шуточное.
— Поистине, святой отец, я слышала глас, что принес радостную
эту весть, так же ясно, как вот теперь все слышу, и будьте уверены,
что я не спала.
— Хорошо, — сказал он. — Не то чтобы я думал противиться
воле создавшего меня; но все же сдается мне, что лучше нам с вами
еще эту ночь переждать, и ежели сызнова вам привидится, при­
ходите ко мне, и господь подаст нам совет и указание. Не следует,
матушка, слишком легко доверяться: порою диавол, людской завист­
ник, так ухищряется, что может прикинуться ангелом света. Поверь­
те, мать моя, что это дело — не безделка. И ежели я не сразу согла­
шаюсь, то дивиться тут нечему: ведь я же дал создателю обет
целомудрия; а вы мне именем его объявляете расторжение оного.
Возвратитесь же в дом свой и молитесь богу, а назавтра увидим,
что будет. Пребывайте со господом.
После множества всяких выкрутасов распростились гости с пу­
стынником и, разговаривая промеж себя, вернулись восвояси.
Коротко сказать, наш отшельник в час обычный и урочный,
вооружившись полой тростинкой заместо посошка, вновь припал
448 Французская литература

к уху той простушки и провещал ей те же или по сути сходные


словеса; и, учинивши сие, поспешно укрылся в свое обиталище.
Старушка, не помня себя от радости и воображая, будто уже бога
за ноги схватила, вскакивает ни свет ни заря и уже безо всякого
сомнения сообщает дочери новость, подтверждая намеднишнее ви­
дение. Одним словом:
— Идем к божьему человеку.
Вот они пошли, а он, завидев их издали, хватает требник, стано­
вится на молитву и в таком виде перед своей кельей принимает от
добрых женщин поклон. Ежели вчера она вела о первом своем виде­
нии долгую рацею, так нынешняя вышла ничуть не короче; а свят
муж, знай, дивится и, наконец, восклицает:
— Ей, господи! За что мне сие? Сотвори со мной по воле своей,
хоть и не достоин был бы я без пространной твоей милости сотво­
рить столь великое дело.
— Ну, вот, батюшка мой, — говорит добрая женщина, — сами
вы теперь видите, что это не в шутку, раз что ангел вдругорядь мне
объявился.
— Поистине, голубушка, — ответствовал пустынник, — материя
сия столь возвышенная, и трудная, и необычайная, что ответ я могу
вам дать только условный. Не подумайте, будто я велю вам, дожи­
даясь третьего видения, искушать творца. Но, как говорится, бог
троицу любит. А посему прошу вас и умоляю, чтобы еще и эта ночь
протекла в одном лишь ожидании милости божией; и ежели ныне
он по милосердию своему объявит нам то же, что в прошлые ночи,
то мы сотворим во славу его.
Не по душе было доброй старушке сие промедление в послуша­
нии создателю, но, в конце концов, решила повиноваться отшель­
нику, яко мудрейшему.
Когда же она улеглась, погруженная в думы о великом деле,
которое ей все время в голову лезло, распутный лицемер, сошед
с горы, подводит ей к уху тростинку, приказывая раз навсегда, яко
ангел, во имя господне, чтобы она отвела свою дочь к отшельнику
ради объявленной ранее причины. Когда рассвело, она не запамя­
товала сего приказания, но, купно с дочерью возблагодарив господа,
направилась с нею к келье; а пустынник, выйдя к ним навстречу,
приветствовал и благословил их во имя божие. И добрая мать, ли­
куя больше всех на свете, не скрыла от него нового своего открове­
ния, после чего отшельник, взяв ее за руку, проводил в свою часо­
венку, а дочь последовала за ними. И там принялись они воссылать
всеусерднейшие моления к творцу и вседержителю, сего великого
чуда их сподобившему. После краткой отшельниковой проповеди
касательно снов, видений, явлений и откровений, нередко людям
даруемых, он перешел к делу, ради коего они собрались. И, видит
бог, красно и благочестиво увещевал их пустынник, как самим вам
нетрудно догадаться.
«Сто новых новелл» 449

— Коль скоро господь желает и приказывает, чтобы от меня


пошло апостольское потомство, и открыл нам волю свою не раз и
не два, а еще в третий напридачу, то следует подумать, сказать и
заключить, что великое благо из сего деяния проистечет. А посему
я полагаю, что лучше и нельзя сделать, как ускорить выполнение
приказа, ибо вряд ли не излишне я промешкал, не давая веры не­
бесному откровению.
— Правду вы сказали, святой отец, — отвечала старуха. — Как
же соизволите вы поступить?
— Вы теперь же оставите дочь вашу здесь, — сказал отшель­
ник,— мы с нею станем на молитву, а затем сотворим, что укажет
нам господь.
Добрая старушка с этим согласилась, а дочь поступила так же
из послушания. Едва отец-пустынножитель очутился наедине с де­
вицей, как немедля раздел ее донага, словно собирался сызнова
крестить; и поверьте, что сам он не остался одетым. Что тут долго
рассказывать? Столь часто и подолгу держал он ее у себя заместо
диакона, а не то из боязни пересудов захаживал к ней на дом, что,
наконец, чрево ее начало вздуваться, чему она так была рада, что
и сказать невозможно. Но ежели дочь радовалась своей беременно­
сти, так мать ликовала во сто раз больше. А проклятый ханжа
тоже делал вид, будто доволен, на самом же деле готов был взбе­
ситься со злости.
Бедная одураченная мать, взаправду думая, что пригожая ее
дочка породит красавца-сына, предназначенного со временем сде­
латься папою римским, не удержалась, чтоб не рассказать о том
ближайшей своей соседке, которая так изумилась, словно у нее рога
выросли, однако же слегка заподозрила обман. Недолго скрывала
она от прочих соседей и соседок, что дескать дочь такой-то от тру­
дов святого отшельника тяжела сыном, которому на роду написано
стать римским папою.
— Знаю же я все, — говорила она, — со слов самой матери, а
ей открыл господь бог.
Эта весть сейчас же рапространилась по окрестным весям.
А тем временем дочка в добрый час разрешилась... красивой и
здоровой девочкой, чем была весьма удивлена и раздосадована и
простушка-мать — тоже, равно как и соседки, готовившиеся стать
восприемницами его святейшества папы.
Новость эта узналась так же скоро, как и предыдущая, и, между
прочим, одним из первых проведал о том отшельник, который сей­
час же убежал в другую землю, не знаю, в какую; затем ли, чтоб
обмануть другую молодицу или девицу, или же во пустынях египет­
ских с сокрушенным сердцем принести в грехе своем покаяние.
Как бы то ни было, бедная девушка осталась опозоренной, что
весьма прискорбно, ибо была она пригожа, мила и добросердечна.

2 9 . Лак. 44.43
450 Французская литература

Народная поэзия
Наряду с литературой, создававшейся писателями-гуманистами, во Франции
XVI в. существовала многообразная народная литература, в значительной мере
связанная с эстетическими традициями доренессансного периода. Это были, во-
первых: «народные книги» (Livres populaires), представлявшие собой лубоч­
ную обработку средневековых героических, фантастических и любовных историй
(«Гюон Бордосский», «Роберт Дьявол», «Мелюзина» и др.), далее — фарсы
и соти (sotie — «дурачество», комедийно-сатирический жанр французского те­
атра XV—XVI вв.), буффонная, дидактическая и сатирическая поэзия, во мно­
гом близкая поэзии вагантов, и, наконец, народные песни, старейшие собрания
которых (тексты и мелодии) восходят к XV в. В этой пестрой литературе жил
языческий дух «старой веселой Франции», идеи освобождения плоти, проби­
вавшиеся сквозь толщу церковной схоластики, стихийный протест против ас­
кетизма и феодального гнета. Площадная буффонада сочеталась здесь с жи­
вым галльским юмором, шутовской задор масленичных гуляний — с тонкой
грацией песенной лирики. На почве именно этой литературы выросло творчест­
во Ф. Рабле, не случайно почерпнувшего сюжет своего гениального романа из
лубочной «Хроники великана Гаргантюа» (1532 г.). Выдающийся художествен­
ный интерес представляют народные песни. Они подчас удивительно изящны и
красивы. Особую прелесть придает им легкая шутка, светлый юмор, пронизываю­
щий, например, многие любовные песни. Большой раздел французской на­
родной лирики образуют так называемые исторические песни (Chants historiqu-
es), повествующие о различных замечательных событиях отечественной истории
(мы приводим песнь о злополучном для французов сражении при Павии
1525 г., глубоко поразившем народное сознание Франции). Образцом буффонно-
лубочной поэзии может служить популярная в XVI в. во Франции шуточная
книга «Искусство врачевания» («Le vraye medecine», изд. 1540, 1575 и 1602 гг.,
ср. в русской литературе конца XVII в. «Лечебник, как лечить иноземцев»), ко­
торую мы приводим в извлечениях. К традициям поэзии вагантов близка
«Развеселая проповедь святой лозы» («Sermon de S. Raisin»), прославляющая
винопнтие в форме, пародирующей церковную проповедь. Народную ненависть
к феодальной и церковной знати отражают сатирические стихотворения зна­
менитого французского комедианта начала XVI в. Жана дю Понтале, который
даже поплатился тюремным заключением за свое пристрастие к политической
сатире, — в одном из своих соти он зло осмеял вдовствующую королеву, мать
Франциска I, изобразив ее в виде «дурацкой матери», грабящей народ. Буф­
фонные образы «дураков» получают в конце XV — начале XVI в. широкое
распространение во французской литературе (ср. немецкую Narrenliteratur).
Они наполняют поэзию и театр; в обличий «дураков» выступают действующие
лица фарсов и главным образом соти. Буффонно-шутовской элемент играет
в соти огромную роль. Самый жанр зародился в Париже в среде «Беззаботных
ребят» — самодеятельного кружка горожан, члены которого носили дурацкий
колпак и двухцветный костюм, напоминавший одежду шутов, и возглавлялись
«принцем дураков» и его ближайшей помощницей — «дурацкой матерью».
Под маской шутовства соти задорно обличали всевозможные пороки и злоупо­
требления современной общественной жизни. Ниже мы приводим рифмованный
«Клич принца дураков» («Le cry du prince des sotz»), принадлежащий перу
крупнейшего мастера соти — Пьера Гренгора (ок. 1470 — ок. 1539).
«Клич» обращен к публике, которую автор приглашает посетить представление.
Народная поэзия 451

Мул Бодуэн красотку ждет, Высоко в лесу


Ее на мельницу везет: Проживал отшельник.
Зерно смолоть ей надо. За душою нет
Ланфрен, ланфра, ла-ти-та-та, Хворосту вязанки.
Ла-дон-ден, ла-ри-та. Маргарита — ха-ха-ха,
Зерно смолоть ей надо Маргарита — ха.
В саду, в тени куста.
За душою нет
Красотку мельник увидал, Хворосту вязанки.
И громко он захохотал: Но красотка-дочь
«Вот женщина на муле!» В старости утеха.
«Ты смелешь, мельник, мне Маргарита — ха-ха-ха,
зерно?» Маргарита — ха.
«Да, госпожа, пойдет оно Ей велит в лесу
В помол без промедленья». Насбирать орехов.
Но она в лесу
Пока зерно ворочал вал, Тихо задремала.
Красотку мельник целовал,
А волки съели мула. Трое молодцов
По лесу шагало.
«О мельник, помогите вы!
Проклятье мельнице, увы! Первый говорит:
Ведь волки съели мула». «Хороша девица».
Говорит второй:
«Вот в сумке несколько монет, «Лучших не бывало».
Возьмите два экю, мой свет, Третий говорит:
Купите снова мула». «С ней хочу слюбиться».
Маргарита — ха-ха-ха,
На рынок нужно ей спешить, Маргарита — ха.
Чтоб мула нового купить,
Купила же — ослицу.

Идет навстречу ей супруг. Отец мой, отец мой,


Ее увидев, крикнул вдруг: Вы сделали зло,
«Куда девала мула?» Де-ри-ра,
Отдав меня в жены,
«Ты молодое пил вино, — Увы! — старику
Затмило разум твой оно, Де-ри-рет,
И не узнал ты мула. Увы! —старику,
Де-ри-ра.
Чудесный месяц май сейчас, Отдав меня в жены,
И зверь меняет шерсть как раз: Увы! — старику,
Слиняла шерсть у мула». Де-ри-ра.

29*
452 Французская литература

Ведь первой же ночью, Привет мой нежный поскорей.


Что лег он со мной, Скажи, чтоб не забыл подругу.
Де-ри-рет,
Что лег он со мной, Тебя я, соловей, молю —
Де-ри-ра. Исполни вмиг мое желанье:
Заснув, повернулся Скажи тому, кого люблю,
Ко мне он спиной. Что в рощице я жду свиданья.

Я юбку надела Пускай придет он поболтать,


Порою ночной, Я с ним так счастлива бываю:
И, платье накинув, Его мне стоит увидать —
Пошла я домой. Я все невзгоды забываю.

Отец мой, отец мой, Ночами плохо спится мне,


Вы сделали зло, Я просыпаюсь от испуга:
Отдав меня в жены, Мне часто кажется во сне,
Увы! —старику. Что я держу в объятьях друга.
*
— О дочь моя, дочка. Ему, кто честно полюбил,
Он с полной мошной. Верна я буду до могилы:
Ведь, чтоб злословец ни твердил»
— Отец мой, отец мой. Одну меня избрал мой милый.
Что будет со мной?
Богатство не в радость,
Коль быть мне одной.
В рощице, брюнетка,
Ах, старость и младость • К встрече будь готова.
Союз преплохой, Милой дал я слово,
А младость и младость, Что приеду снова.
Дружны меж собой, (В рощице, брюнетка,
Де-ри-рет, К встрече будь готова.)
Дружны меж собой, Не сдержу я слова:
Де-ри-ра. Конь, увы, раскован.
— Будет он подкован
Золотой подковой.
— Кузнеца такого
Соловушка в тени ветвей, Целовать готова
Снеси веселому ты другу За его подковы.

ПЕРНЕТТА

Пернетта слова не скажет,


Она до зари встает,
Тихо сидит над пряжей,
Слезы долгие льет.
Народная поэзия 453

Жужжит печальная прялка.


Пернетта молчит и молчит.
Отцу Пернетту жалко,
Пернетте отец говорит:

«Скажи, что с тобою, Пернетта?


Может быть, ты больна,
Может быть, ты, Пернетта,
В кого-нибудь влюблена?»

Отвечает Пернетта тихо:


«Я болезни в себе не найду,
Но бежит за ниткой нитка,
А я все сижу и жду».

«Пернетта, не плачь без причины,


Жениха я тебе найду,
Приведу прекрасного принца,
Барона к тебе приведу».

На дворе уже вечер темный,


Задувает ветер свечу.
«Не хочу я глядеть на барона,
На принца глядеть не хочу.

Я давно полюбила Пьера


И буду верна ему,
Я хочу только друга Пьера,
А его посадили в тюрьму».

«Никогда тебе Пьера не встретить,


Ты скорее забудь про него —
Приказали Пьера повесить,
На рассвете повесят его».

«Пусть тогда нас повесят вместе,


Буду рядом я с ним в петле,
Пусть тогда нас зароют вместе,
Буду рядом я с ним в земле.

Посади на могиле шиповник —


Я об этом прошу тебя,
Пусть прохожий взглянет и вспомнит,
Что я умерла любя».
454 Французская литература

РЕНО

Ночь была, и было темно,


Когда вернулся с войны Рено.
Пуля ему пробила живот.
Мать его встретила у ворот.
«Радуйся, сын, своей судьбе —
Жена подарила сына тебе».
«Поздно, — ответил он, — поздно, мать.
Сына мне не дано увидать.
Т ы мне постель внизу приготовь,
Не огорчу я мою любовь,
Вздох проглоти, слезы утри,
Спросит она — не говори».
Ночь была, и было темно,
Ночью темной умер Рено.

«Скажи мне, матушка, скажи скорей,


Кто это плачет у наших дверей?»
«Это мальчик упал ничком
И разбил кувшин с молоком».
«Скажи мне, матушка, скажи скорей,
Кто это стучит у наших дверей?»
«Это плотник чинит наш дом,
Он стучит своим молотком».
«Скажи мне, матушка, скажи скорей,
Кто поет это у наших дверей?»
«Это, дочь моя, крестный ход,
Это певчий поет у ворот».
«Завтра крестины, скорей мне ответь,
Какое платье мне лучше надеть?»
«В белом платье идут к венцу,
Серое платье тебе не к лицу,
Выбери черное, вот мой совет,
Черного цвета лучше нет».

Утром к церкви они подошли.


Видит она холмик земли.
«Скажи мне, матушка, правду скажи,
Кто здесь в могиле глубокой лежит?»
«Дочь, не знаю, с чего начать,
Дочь, не в силах я больше скрывать.
Это Рено, — он с войны пришел,
Это Рено, — он навек ушел».
«Матушка, кольца с руки сними,
Кольца продай и сына корми.
Народная поэзия 455

Мне не прожить без Рено и дня.


Земля, раскройся, прими меня!»
Земля разверзлась, мольбе вняла,
Земля разверзлась, ее взяла.

ПЕСНЯ
ПО ПОВОДУ СРАЖЕНИЯ ПОД ПАВИЕЙ
1525 г.

Восплачемте, солдаты, о горестной судьбе.


Пою я о Франциске, о славном короле.

Король наш знаменитый; он несравним вполне.


Он побеждал повсюду пешой и на коне.

В Матвеев день ужасный созвал к оружью нас


Король наш знаменитый. Недобрый был тот час.

Из королей всех выше Франциск, король побед.


Горюйте же, солдаты, случилось много бед.

Предателям — проклятье, проклятье навсегда,


Но подлости предела не будет никогда.

О лживые канальи! Обманут был герой.


Они ушли позорно, покинув жаркий бой.
Оставили Франциска, живот спасая свой.

Тремойль наш благородный, а также Ла Палисс,


Они не обманули, с отвагою дрались,
Они в бою погибли, погибли, не сдались.

Отважные ландскнехты и цвет французских сил,


Сражались вы упорно, но рок вас поразил.
Не правда ли печально? Час смерти ваш пробил.

О рыцари и принцы, властители страны,


О павших не забудьте, погибших в дни войны,
И знайте, за Франциска вы отомстить должны.

Коль герцог Альбани на помощь подоспел,


Тогда бы не достался Франциску плен в удел.
456 Французская литература

Из «ИСКУССТВА ВРАЧЕВАНИЯ*

АВТОР
Я практикую много лет, Чтоб славились везде отныне
Велик мой опыт в медицине, Мои рецепты, — всю ее
И эту книжку ныне в свет Словами кухонной латыни
Я издаю по сей причине. Я разукрасил. Вот и все.

ПРОТИВ ЗУБНОЙ БОЛИ


Зубная боль, что говорить, В другое же полфунта хлада
Приносит людям муки ада. Как можно глубже запихать.
Но нужно так ее лечить: Бочонок выпить лимонада
Наполнить ухо ветром надо, И, захмелев, улечься спать.

ПРОТИВ ГОЛОВНОЙ БОЛИ


Malum testus — боль головная. Больной за полчаса до сна
Чтоб излечить ее, нужна Уляжется пусть кверху задом,
Вина бутылка — и большая. И он излечится сполна.
Всю осушив ее до дна, Не верите? Ну, что ж, не надо.

ПРОТИВ ВЛЮБЛЕННОСТИ
Amourois — те, которых в дрожь Им трое суток, вставши рано,
Любовная кидает рана; Не надобно очей смыкать
Таких немало ты найдешь И то и дело очень рьяно
В домах Эврэ, в домах Руана. Дверную ручку целовать.

ПРОТИВ РЕВНОСТИ
Отлично знают все вокруг, Так вот: пол меры
Что ревность выносить — беспокойства
геройство, И пара милых женских глаз
Что это — тягостный недуг От пыток этого расстройства
Сверххолерического свойства. Больного исцелят тотчас.

ПРОТИВ БЕССОННИЦЫ
Maudamus — значит сон плохой. Ужа головку осторожно
С бессонницей бороться сложно. Глотнув, на землю животом
Всегда тревожа наш покой. Улечься надо: непреложно
Она терзает нас безбожно. Тогда заснете мертвым сном.
Понтале 457

РАЗВЕСЕЛАЯ ПРОПОВЕДЬ СВЯТОЙ ЛОЗЫ


«Hoc bibe quot possis,
Si vivere sanus tu vis»;
Нес verba scribuntur
In Cathone, ultimo capituloa.

Правильно сказал Катон, Пейте сок чудесных лоз —


Мудрецом не зря был он. Пил его и сам Христос.
Жизнь уныла без вина,
Трезвому к чему она? А чтоб каждый, каждый дом
Был всегда богат вином,
Каждый должен быть готов В день Мартина б нужно нам
Исполнять завет Христов. Пасть к его святым стопам,
Ведь на свадьбе он давно
Воду превратил в вино. Как и девы пресвятой,
Что была на свадьбе той,
Где ее небесный сын
От воды велик ли прок? Бить заставил винный крин,
Сколь милее гроздий сок!
Потому спаситель наш Чтоб замолвила она,
Им наполнил сотню чаш. И послал он нам вина
Столько, сколько нужно тут,
Ежели бессильны вы Где французы век живут.
Чудеса творить, увы,
То старайтесь подражать Чтоб она была добрей,
В том, на что вас может стать. Лишний раз напомним ей,
Грянув cum corda nostra:
«Vinum facit leticia;
Пить водичку ни к чему. Hoc bibe cum possis,
По совету моему Si vivere sanus tu vis»B.

Понтале
Жан дю П о н т а л е (Jehan du Pontalais) — французский комический
актер и драматург начала XVI в. Как и Гренгор, он принадлежал к «Беззабот­
ным ребятам». В 1512 г. он участвовал в представлении гренгоровского соти
«Игра о принце дураков и о дурацкой матери». В 1516 г. он был брошен в
темницу за то, что осмелился изобразить мать короля Франциска I в обличий
«Дурацкой матери», грабящей и разоряющей Францию. Популярность его бы-

* «Пей сколько можешь, если желаешь жить здоровым» — так сказано у


Катона
6
в последней главе.
в
Праздник св. Мартина — 11 ноября.
От всего сердца: «вино рождает радость, пей сколько можешь, если хо-
ешь жить вдоровым*.
458 Французская литература

ла огромной. «В наше время очень мало найдется таких людей, которые не слы­
хали бы про мастера Жана Понтале, — писал гуманист Бонавентюр Деперье,—
память о нем еще очень жива; не забылись еще его остроты, шутки и прибаут­
ки и его замечательные представления» («Новые забавы», нов. 30). Из произ­
ведений Понтале до нас, видимо, дошла только книга стихов и прозы под за­
главием «Contreditz de Songecreux» (1529 г.), в которой мы, между прочим, на­
ходим ряд ярких сатирических стихотворений, отражающих ненависть народа
к господствующим сословиям.

ДВОРЯНСТВО
«Столетнее знамя С мошнами дворяне
Валяется в хламе»,— С гербами мещане —
Народ говорит. Чванливый народ.
В породе нет прока, Лишь тот благороден
Коль волею рока И богу угоден,
Она лишь смердит. Кто честно живет.

Кто девушек не соблазнял, Молчи, крестьянин и вассал,


Кто не плодил детей вне брака, Пред тем, кто пьяница, гуляка,
Кто в карты дом не проиграл, Распутник, вор и забияка.
Кто не сходился с бабой всякой, Кто не совсем собачий сын,
Кто руки не позорил дракой, Тот в наши дни не дворянин.
Кто не распух от крепких вин,
Тот в наши дни не дворянин. Когда-то те, что зачинали
Роды дворянские, питали
Кто не громил, не поджигал, Дух вольности в груди своей.
Кто не топтал на нивах злака, Их люди жили без печали
Быков, свиней не воровал, И верой в бога освящали
Кто не кидался, как собака, Труды своих смиренных дней.
На бедняка под сенью мрака, А нынче дворянин — злодей!
Не обирал его овин, Громит и губит он людей
Тот в наши дни не дворянин. Безжалостней чумы и мора.
Клянусь вам, надобно скорей
Всем этим подлецам пристал Их всех повесить без разбора.
Колпак дурацкий, и однако

ПРИДВОРНОЕ ДУХОВЕНСТВО

Монахи, клирики и доктора,


Что состоят на службе у двора,
Не думают о саване христовом,
Божественным пренебрегают словом,
Гренгор 459

Ничуть не дорожат святым покровом.


Иосифу, Матфею, Иоанну
Навек оставить их они готовы.
А требник? Им не нужно никакого.
Самаритянке грешной служат рьяно,
Сосуду всех пороков и обмана,
Торговке сладострастья окаянной.
Однако же двору они нужны,
Чтоб мог вовсю грешить он невозбранно.
Пусть будет так! Одно лишь мне желанно:
Чтоб бог платил им из своей казны.

Гренгор
Пьер Г р е н г о р (Pierre Gringore, ок. 1475 — ок. 1539), или
Г р е н г у а р (Gringoire), как он позднее называл себя (под именем Гренгуа-
ра В. Гюго выводит его в романе «Собор Парижской богоматери»), — видный
драматург, актер и режиссер начала XVI в. Будучи «Дурацкой матерью» у
«Беззаботных ребят», Гренгор сочинял язвительные соти, в которых живо от­
кликался на политическую злобу дня. Так, в период напряженных отношений
между французским королем Людовиком XII и папским Римом он выступил со
своей знаменитой «Игрой о принце дураков и дурацкой матери» (поставлена в
Париже в начале 1512 г.), в которой беспощадно осмеивал главу католической
церкви. В пьесе выступает «Дурацкая мать» (ее, как обычно, играл сам Грен­
гор) в одеждах римского папы. По ходу пьесы с нее срывались священные оде­
жды, и, таким образом, наместник св. Петра в Риме представал в своем «ду­
рацком» обличий. Спектакль предварялся забавным «Кличем принца дураков»,
в «грубианской» манере призывавшим парижан посетить имеющее быть на ма­
сленице представление.

КЛИЧ ПРИНЦА ДУРАКОВ

Сюда, все дурни, — толстые, худые,


Седоволосые и молодые,
Премудрые и вовсе без мозгов;
Сюда печальные и удалые,
Распутные и всякие иные
Из замков, деревень и городов!
Я объявляю вам без лишних слов:
На масляной неделе в воскресенье
Ваш принц дает на рынке представленье.

Сюда, все дуры — дамы и девицы,


Старухи, жены и отроковицы,
Все те, кого прельщает пол мужской,
Уроды, феи, умницы, тупицы.
460 Французская литература

Румяные и те, что бледнолицы,


Все шляющиеся по мостовой!
К вам, дуры, клич я обращаю свой:
На масляной неделе в воскресенье
Ваш принц дает на рынке представленье.
Всех дураков — приятелей стакана,
Блюющих преобильно утром рано,
Любителей трактиров, игр и драк;
Мужей, что жен своих ревнуют рьяно,
И тех, что в грех не ставят им обмана,
Всех прощелыг, распутников, гуляк
Зову сюда скорей направить шаг.
На масляной неделе в воскресенье
Ваш принц дает на рынке представленье.

Всех дур своих скликает Дурья матка;


Святош, хлебающих вино украдкой,
Веселых девок, элегантных фей,
Суровых дур и дур с улыбкой сладкой,
Дур, преданных мужчинам без остатка,
Кормилиц, горничных с округи всей
Скликаю я. Сюда, сюда, скорей!
На масляной неделе в воскресенье
Ваш принц дает на рынке представленье.

Владыкой дураков сие дано


В корчме средь шума пьяного и гама,
И возгласом согласья скреплено
Из з весьма почтенной дамы.
ФОРМИРОВАНИЕ ПОЭЗИИ
ФРАНЦУЗСКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ

Маро
К л е м а н М а р о (Clement Marot, 1496—1544) — наиболее видный
предшественник «Плеяды». Родился в Кагоре в семье поэта Жана Маро. Был па-
жем Маргариты Наваррской, затем перешел на службу к Франциску I; в битве
при Павии был ранен и вместе с королем взят в плен. Несмотря на близость
ко двору и заступничество короля и его сестры, не раз подвергался преследова­
ниям. По обвинению в ереси (протестантизме) был заключен в тюрьму. В кон­
це концов принужден был бежать из Франции и скитаться по городам Италии
и Швейцарии. Умер изгнанником в Турине (Сев. Италия).
Маро писал в переходную эпоху. Еще не сложилась французская ренес-
сансная поэзия в ее классическом выражении, хотя Маро, внимательно изучав­
ший и переводивший античных поэтов (Вергилия, Овидия, Катулла), уже куль­
тивирует по образцу древних поэтов классические формы эпиграммы, идиллии
и эклоги. Вместе с тем еще не утратила своего обаяния и средневековая поэ­
зия (традиционные формы баллады, рондо, песни и др.), в которой Маро
привлекают преимущественно те ее проявления, в которых заключался протест
против церковного аскетизма, либо прокламация прав чувственного человека
(народно-сатирическая, антиклерикальная или застольная поэзия, куртуазная
поэзия). При этом Маро смягчает «грубианские» элементы средневековой поэ­
зии, освобождает ее от аллегоризма и мистицизма школы «Великих риторов»,
вносит в поэзию чувство меры, черты высокого артистизма. Мастер изящной
формы, грациозной шутки. Маро охотно культивировал малые поэти­
ческие формы, в которых достиг замечательного совершенства. Заметное место
в его творчестве занимала эпиграмма, созданная под влиянием Марциала, то
галантная, то ироническая* живо откликавшаяся на текущие события, иногда
пронизанная тонким лиризмом и, как вся поэзия Маро, овеянная духом жизне­
радостного вольномыслия.

БРАТ ЛЮБЕН

Обитель бросив на день целый —


Пускай себе брюзжит приор, —
Скакать в Париж как угорелый, —
Тут брат Любен на дело скор;
Но жить страстям наперекор
И, как Писание велело,
462 Французская литература

Не устремлять к соблазну взор, —


Тут брат Любен не скор на дело.

Содрать у человека смело,


Коль тот, бедняга, не хитер,
Последнюю рубаху с тела, —
Тут брат Любен на дело скор;
Но устыдиться клички «вор»
И в пользу жертвы оскуделой
Отдать хоть часть того, что спер, —
Тут брат Любен не скор на дело.

Искусней сводни закоснелой


Внушать, что блуд не есть позор,
Девице юной и незрелой, —
Тут брат Любен на дело скор;
Громит он пьянство с давних пор,
Но пусть, коль жажда одолела.
Пьет воду пес его Трезор, —
Тут брат Любен не скор на дело.

ПОСЫЛКА

Посеять зло, разжечь раздор —


Тут брат Любен на дело скор;
Но ближнему помочь умело —
Тут брат Любен не скор на дело.

ПРОТИВ ТОЙ,
КТО БЫЛА ПОДРУГОЙ ПОЭТА

Когда я в пост, повздорив с милой,


Ревнивый бросил ей упрек,
Со зла красавица решила,
Что дать мне следует урок.
И вот она, не чуя ног,
Спешит с доносом на того.
Кто за нее костьми бы лег:
«Он сало ел. Хватай его!»

Так эта весть святош взбесила,


Что через самый краткий срок
Явились стражники-верзилы
Меня упрятать под замок,
И толстый их сержант изрек
С порога дома моего:
«Вот он, Клеман, убей нас бог!
Он сало ел. Хватай его!»

Хоть всякое со мною было,


Такого все ж я ждать не мог!
В тюрьму злодейка посадила
Меня за сущий пустячок,
Хоть не пойму, какой ей прок
Лишаться друга своего,
Властям духовным дав намек:
«Он сало ел. Хватай его!»

ПОСЫЛКА

Принц, только та, чей нрав жесток,


В чьем сердце злость и ханжество,
Шепнуть способна под шумок:
«Он сало ел. Хватай его!»

ГОСПОДИН АББАТ И ЕГО СЛУГА

Аббат почтенный со своим слугой —


Как слепка два, что сделаны из воска;
Один шалун, — проказник и другой,
Один шутник, — другой злословит плоско,
Тот пьяница, — пьянчужка и второй.
Но зол их спор вечернею порой:
Без чарки ночь аббат сочтет бедою
(Без лекаря нам смерть вдвойне страшна),
Слуга ж не спит: ему не до покою,
Пока на дне — хоть капелька вина.

СУДЬЯ И САМБЛАНСЭ*

Когда Майар, палач наш, в Монфокон


Вел Самблансэ на смертные страданья,
Скажите, кто по виду угнетен

а
Главный казначей Франциска I, казненный в 1527 г. по навету католиче­
ских кругов.
464 Французская литература

Был более? Скажу без колебанья:


Майар казался шедшим на эакланье,
А старец Самблансэ так бодро шел,
Что мнилось: в Монфокон для наказанья
Он палача Майара вешать вел.

СОВЕРШЕННОЕ РОНДО
ДРУЗЬЯМ ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ

На воле я, друзья, гуляю снова,


А все-таки томился под замком.
Ну, до чего ж судьба ко мне сурова!
Но благ господь. Сменилось зло добром.

Меня в Нуэ, узилище сыром,


Завистники сгноить давали слово.
Но не смогли поставить на своем.
На воле я, друзья, гуляю снова.

Рим на меня косился, строил ковы,


Хоть не бывал я в обществе дурном
И не содеял ничего плохого,
А все-таки томился под замком.

Как только стала та моим врагом,


Кто мне дороже бытия земного,
В тюрьму Сен-При я брошен был тайком.
Ну, до чего ж судьба ко мне сурова!

В Париже долго я влачил оковы,


А в Шартре был до этого знаком
С темницею, где света нет дневного а .
Но бог велик: сменилось зло добром.

Друзья, похлопотали вы о том,


Чтоб отпустили узника больного,
И ныне извещаю вас письмом.
Что вновь гуляю, бодрый и здоровый.
На воле я.
а
Намек на шартрскую тюрьму, куда Маро был заключен инквизицией
в 1525 г.
Маро 465

ЭЛЕГИЯ

Свершил ли я, дружок, проступок некий?


Ах, ваша страсть усыплена навеки.
От вас вестей — ни письменной, ни устной,
Жду не дождусь письма душою грустной,
Нигде, нигде я не встречаю вас,
Ваш пыл любви, — ужели он угас
И больше нет бывалого огня?

Где очи те, что, глядя на меня,


Сверкали вдруг улыбкой иль слезами?
Где все слова с тревогой и мечтами?
Где милый рот, что горесть умирял,
Когда меня так сладко целовал?
Где сердце то, что, верное звезде,
Когда-то мне вы отдали? О, где
Лилейная рука, которой вы
Мне дали знак не уходить? Увы!

Влюбленные? Ужель возможно это,


Чтобы любовь увяла без расцвета?
О, нет! Скорей поверю, что ручьи
Вспять повернут журчащие струи,
Узнав, что я не молвил злого слова,
Не поступал ни разу с ней сурово.

Итак, Амур! Под опереньем крылий


Ты ль, выхолив сердца красавиц, ты ли
Сам охладишь сердечко той, Амур,
По коей я тоскую чересчур?
Нет, обольсти и молви мне, невежде,
Что милая нежна со мной, как прежде.

О ПЛОХОМ ПОЭТЕ

Готов, дурак, своим союзом


Ты девяти потрафить музам;
Но мастер тяжкий вздор нести,
Уморишь больше девяти.

30. :ьк \ш
466 Французская литература

О СМЕХЕ ГОСПОЖИ Д'АЛЬБРЭ

Милы в ней шеи алебастр блестящий,


И нежный говор, и лица овал.
Но легкий этот смех, с ума сводящий, —
Вот лучшее, что я в ней отыскал.
Он всякого легко б околдовал,
В какие б ни ушла она места.
И если будет жизнь моя пуста,
Увижу я, что скорбь одолевает, —
Чтоб ожил я, нужна усмешка та,
Какой она живит и убивает.

ОБ А Н Н Е , БРОСИВШЕЙ В МЕНЯ СНЕГОМ

Снежком, шутя, в меня метнула Анна;


Конечно, я считал, что снег студен;
А он — огонь и обжигает странно,
Вдруг понял я в тот миг, воспламенен.
Но коль огонь незримо поселен
В самом снегу, куда же мне укрыться,
Чтоб не пылать? Одной тебе взмолиться!
Погасишь ты тот пламень не водой,
Не снегом и не льдом, — коль загорится
В тебе пожар такой же — стихнет мой.

О САМОМ СЕБЕ

Уж я не тот любовник страстный, Амур, бог возраста младого!


Кому дивился прежде свет: Я твой служитель верный был;
Моя весна и лето красно Ах, если б мог родиться снова,
Навек прошли, пропал и след. Уж так ли б я тебе служил!

Сен-Желе
М е л л е н де Сен-Желе (Mellin de Saint-Gelais, 1487—1558) —
поэт школы Маро, сын епископа, получил отличное образование, ряд лет провел
в Италии, где штудировал право и знакомился с поэзией итальянского Воз­
рождения, был придворным поэтом Франциска I. На творчестве Сен-Желе весь­
ма заметно сказалось влияние поэзии итальянских петраркистов; он первый
ввел во французскую поэзию форму сонета; его галантная лирика подчас край­
не вычурна и манерна. В то же время вслед за Маро он культивирует живую
галльскую шутку, задорно смеется над былыми кумирами и идеалами средне­
вековья.
СеН'Желе 467

СОНЕТ
Как очертанья этих гор далеки,
Так вдаль стремится и моя тоска;
Я в вере тверд, они стоят века;
Их гребни, как мой помысел, высоки.
С их круч бегут бурливые потоки,
Из глаз моих струится слез река;
Жестокий ветер хлещет им бока,
Мне грудь теснит за вздохом вздох глубокий.
Их пастбища дают стадам приют,
А у меня в душе всегда живут
Желания и бродят в ней стадами.
Бесплодны горы, сир и пуст мой дом.
Несходны мы, как погляжу, в одном:
Они в снегу, меня снедает пламя.

РЕВНОСТЬ

Глаза и рот ваш целовать прекрасный


Готов я много, много тысяч раз,
Когда вы отбиваетесь напрасно,
А я держу в объятьях крепких вас.
Но в это время мой влюбленный глаз,
Чуть отстранясь, на прелести косится,
Которые мой поцелуй крадет.
Я так ревнив, что глаз мой не мирится
С соперником, хотя б им был мой рот.
* *

Вдали от гаваней, в морском просторе,


Рассыпав пряди золотые в море,
Плывут сирены и поют о счастье,
И пенье их, сливаясь в ясном хоре,
Удерживает в буйном волн напоре
Киль под водой и над водою снасти
И часто губит их в бездонной пасти.
Так жизнь поет сиреной, и сиянье
У нас в душе, а смерть без содроганья
Ломает весла нам над бездной пенной,
И остается только слух, сказанье,
Неуловимое для осязанья,
Как ветер, дым, и тень, и сон блаженный.
468 Французская литература

ПАПСТВО

Распутница, владея светом целым.


Такой себе присвоила почет
И власть такую над душой и телом,
Как бог, который в небесах живет.
И долго тешилась она. Но вот
Стрелу в нее какой-то враг направил.
А там и лекарь вдруг ее оставил,
Беспомощную и больную тяжко,
Плоха она, и кто-то уж расславил,
Что впала в слабоумие бедняжка.

Маргарита Наваррская
М а р г а р и т а В а л у а, или Н а в а р р с к а я , (1492—1549) — сестра
короля Франции Фран&иска Ь с 1527 г. — жена Генриха д'Альбре, короля
Наваррского (ее первый муж, герцог Карл Аленсонский, умер в 1525 г.). Вновь
овдовев в 1543 г., Маргарита стала правительницей Наваррского королевства.
Двор ее был средоточием культурной жизни тогдашней Франции. Сама она от­
личалась широкой образованностью, она изучила латинский, итальянский, ис­
панский, немецкий и древнееврейский языки, а в возрасте 40 лет занялась изу­
чением греческого языка. Ее друзьями были поэты Клеман Маро, Ронсар и др.
Гуманист Бонавентюр Деперье, автор антиклерикального памфлета «Кимвал
мира» (1537 г.), был ее личным секретарем. Она покровительствовала протес­
тантам, оказывая защиту гонимым за ереси и вольномыслие. Литературное на­
следие Маргариты весьма многообразно. Она испробовала свои силы в различ­
ных жанрах. К числу основных ее произведений относятся: сборник стихотворе­
ний, вышедший под заглавием «Перлы перла принцесс» («Marguerites de la
Marguerite de Princesses», 1547 г.), и книга новелл «Гептамерон» («Heptame-
гоп des Nouvelles», написан около 1542—1549 гг., впервые издан в 1558 г.).

Из «ГЕПТАМЕРОНА» /

НОВЕЛЛА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

За то, что францисканец не скрыл от него правду, господин де Седан по­


дал ему двойную милостыню, так что тот получил двух поросят вместо одного.
В дом к Седанам пришел однажды монах попросить у госпожи
де Седан, происходившей из рода Круи, поросенка, ибо было заве­
дено, что монастырь каждый год получал от нее в виде милостыни
по одному поросенку. Господин де Седан, будучи человеком умным
и обходительным, усадил святого отца с собою за стол и во время
беседы сказал ему, чтобы вывести его на свежую воду:
Маргарита Наваррская 469

— Святой отец, хорошо вам ходить да собирать подаяние, поку­


да никто вас не знает, но я боюсь, что, как только проведают о
вашем лицемерии, вам перестанут отдавать хлеб несчастных детей,
который отцам их приходится зарабатывать в поте лица.
Монаха, однако, слова эти нисколько не удивили, и он ответил:
— Сеньор, орден наш зиждется на такой прочной основе, что до
тех пор, пока мир остается таким, каков он сейчас, останется и он.
Знайте, что, покуда на земле есть мужчины и женщины, братии
нашей ничто не грозит.
Желая выпытать у него, что это за прочная основа, господин
де Седан настойчиво стал его расспрашивать. Тогда после долгих
извинений монах сказал:
— Раз вы на этом настаиваете, извольте, я скажу: знайте, сень­
ор, что мы пробавляемся глупостью женщин. До тех пор, пока на
свете есть сумасбродные или глупые женщины, с голоду мы не
умрем.
Госпожа де Седан, которая была очень горячего нрава, до такой
степени рассердилась, что, если бы рядом не было ее мужа, она
непременно выместила бы свое негодование на монахе; после этого
она твердо решила, что тот не получит обещанного поросенка.
Но господин де Седан, видя, что францисканец не утаил от него
правды, заверил его, что вместо одного поросенка он получит теперь
двух, и сам послал поросят в монастырь.
— Вот, благородные дамы, как францисканец, уверенный в том,
что женщины будут всегда к нему добры, нашел способ снискать
милость и расположение мужчин: если бы он оказался притворщи­
ком и льстецом, дамам это было бы еще приятнее, но это не было
бы выгодно ни ему, ни его братии.
Не успела Номерфида кончить, как вся компания стала смеять­
ся, и больше всех смеялись те, кто знал сеньора де Седана и его
жену а .
— Выходит, что монахам, которые проповедуют, вовсе незачем
добиваться, чтобы женщины поумнели, — сказал Иркан, — женская
глупость им только на пользу.
— Францисканцы вовсе и не стараются, чтобы женщины по­
умнели,— сказала Парламанта6, — они только хотят, чтобы они
считали себя умными, — ведь от женщин суетных и безумных им не
видать больших подаяний; те же, которые посещают их монастыри,
перебирают четки с изображением черепа и ниже всех надвигают
чепцы, считают себя самыми умными и добродетельными, в то вре­
мя как в действительности они-то и безумны. Ибо залог своего
* В «Гептамероне», как в «Декамероне» Боккаччо, есть новеллистическое
обрамление. Сеньоры и дамы, застигнутые непогодой, находят пристанище в од­
ном аббатстве и, чтобы скоротать время, рассказывают друг другу правдивые
истории. Каждый рассказ вызывает оживленный обмен мнений присутствующих.
° Под именем Парламанты Маргарита Наваррская вывела саму себя.
470 Французская литература

спасения они видят в том, что верят в святость этих нечестивцев,


которые кажутся им чуть ли не полубогами.
— Но кто же откажется им верить, — возразила Эннасюита,—
ведь прелаты наши назначают их, чтобы проповедовать нам Еван­
гелие и отпускать грехи?
— Да прежде всего те, — ответила Парламанта, — кто убедился
в их лицемерии и кто знает разницу между учением бога и учением
дьявола.
— Господи Иисусе! — воскликнула Эннасюита. — Неужели вы
думаете, что эти люди осмелятся проповедовать что-нибудь дурное?
— Не только думаю, — сказала Парламанта, — но я убеждена,
что они не очень-то верят Евангелию. Я разумею дурных, потому
что я знаю немало людей добрых, которые бесхитростно и с чисто­
той душевной проповедуют Священное писание и сами живут так,
как должно, без непотребства, без тщеславия, без вожделения, в
целомудрии, и праведность их неподдельная и непритворная.
Но этих далеко не так много, как первых, которых хоть отбавляй,
а ведь по яблокам судят и о яблоне.
— Право же, — сказала Эннасюита, — я считала, что мы совер­
шим смертный грех, если не будем считать истинным все, что они
проповедуют с церковной кафедры, повторяя нам то, что содержит­
ся в Священном писании, и приводя слова отцов церкви, коим гос­
подь вложил их в уста.
— Что же до меня, — сказала Парламанта, — то я не могу, разу­
меется, не знать, что среди них встречаются очень дурные; я, напри­
мер, знаю, что один из них, доктор богословия, по имени Колиман,
известный проповедник и один из главных людей в их ордене, пы­
тался убедить своих братьев, что Евангелию следует верить не
больше, чем «Запискам» Цезаря или другим писаниям людей уче­
ных. И едва только я услыхала, что он говорит, как я потеряла к не­
му доверие, ибо слова его расходятся со словами господа, которые
суть настоящий пробный камень, помогающий отличить истину
от лжи.
— Поверьте, что те, кто в смирении непрестанно читают слово
божие, никогда не будут соблазнены никаким хитросплетением и
выдумкой, идущими от человека. Ибо тот, чей разум исполнен исти­
ны, не примет никакой лжи, — сказала Уазиль.
— Мне все же думается, — вмешался Симонто, — женщину про­
стодушную обмануть легче, чем другую.
— Разумеется, — сказала Лонгарина, — если вы считаете, что
простодушие — то же самое, что глупость.
— Уверяю вас, — повторил Симонто, — что женщину добрую»
кроткую и простодушную обмануть легче, чем лукавую и хитрую.
— Мне кажется, — сказала Номерфида,— что вы знаете жен­
щину, оказавшуюся чересчур доброй, и поэтому я передаю вам сло­
во, чтобы вы нам рассказали о ней...
Деперье
Бонавентюр Деперье (Bonaventure des Periers, ок. 1500—
1544), выдающийся писатель-гуманист. Родился в Арне-ле-Дюк (Бургонь).
Рано стал известен как гуманист, знаток древних языков. Принимал участие в
переводе Библии, предпринятом гуманистом Оливетаном, а также в составлении
«Комментариев к латинскому языку» Э. Доле. С 1535 г. обосновывается в
Лионе — идейном центре французского свободомыслия XVI в. Здесь он сбли­
жается с рядом писателей-гуманистов (К. Маро, Э. Доле, Ф. Рабле). В 1536 г.
он становится секретарем Маргариты Наваррской, для придворного кружка ли­
тераторов которой он, видимо, и начал составлять свои новеллы, вышедшие
лишь к 1558 г. под заглавием «Новые забавы и веселые разговоры» («Nouvel-
les recreations et joyeux devis»). Написанные в традициях «Декамерона» Бок-
каччо, «Фацетий» Поджо и французского сборника конца XV в. «Сто новых
новелл» (из которых Деперье почерпнул ряд сюжетов), «Новые забавы» прони­
заны жизнерадостным вольномыслием, отличаются живостью и сатирической
заостренностью (осмеяние духовенства, схоластических педантов и пр.). При­
водимый нами рассказ о шуте Полите Деперье заимствовал из сборника «Сто
новых новелл» (новелла 99).
В 1537 г. Деперье опубликовал свои знаменитые сатирические диалоги
«Кимвал мира» («Cymbalum mundi»), написанные в остроумной манере Лукиа-
на. В завуалированной форме диалоги нападают на религию и христианство, не
щадя при этом ни католиков, ни протестантов. Образы греко-римской мифоло­
гии прихотливо переплетаются в них с современностью, нередко являясь своего
рода сатирическими масками, за которыми скрываются явления христианской
религии и истории. Книга была признана еретической и приговорена к сожже­
нию. В 1540 г. Деперье был отставлен от двора. Прожив в нищете свои послед­
ние годы, он в 1544 г. окончил жизнь самоубийством.
Наряду с романом Рабле «Кимвал мира» образует вершину французского
гуманистического свободомыслия XVI в. Мы приводим первый диалог, пред­
ставляющий, как нам кажется, наибольший литературный интерес. По мнению
комментаторов, вольнодумные намеки Деперье здесь могут быть раскрыты сле­
дующим образом: миссия Меркурия — «посланца небес» — намекает на зем­
ную миссию Христа. Он является на землю по поручению Юпитера (бог-отец),
чтобы переплести обветшавшую «книгу судеб», т. е. сменить Ветхий завет на
Новый завет. Два проходимца — Бирфанес и Курталиус, в лице которых автор,
видимо, выводит католичество и протестантизм, похищают эту книгу, подменяя
ее книгой о различных похождениях Юпитера (как это выясняется в последую­
щих диалогах). Таким образом, святое писание оказывается собранием пустых
россказней и анекдотов сомнительной этической ценности.

Из «КИМВАЛА МИРА»
АНАЛОГ ПЕРВЫЙ

Меркурий*, Бирфанес, Курталиус и хозяйка

М е р к у р и й . Совершенно несомненно, что он послал меня за­


ново переплести эту книгу, но не помню — во что он велел ее пере­
плести: в дерево или картон? Он не сказал мне, чем он хочет ее
а
Меркурий (Гермес) — в античной мифологии — бог изобретений и от­
крытий, покровитель торговли, хитрости и обмана, посланец небес.
472 Французская литература

покрыть: кожей или бархатом? И я не уверен также, хочет ли он


позолотить ее и переделать фасон застежек и гвоздей по теперешней
моде. Очень боюсь, что не сумею ему угодить. Он так торопил меня
и взвалил на меня зараз такую уйму поручений, что я перезабыл
их одно из-за другого. А тут еще Венера наказала мне передать
что-то кипрским девицам насчет хорошего цвета лица, да мимоходом
Юнона поручила достать ей какую-то золотую вещицу — не то оже­
релье, не то модный пояс, если я увижу здесь внизу. Затем я знаю,
что Паллада будет меня спрашивать, не сочинили ли ее поэты чего-
нибудь новенького. Далее, мне нужно проводить к Харону двадцать
семь душ бездельников, которые подохли в эти дни на улицах от
скуки, тринадцать душ пьяниц, перебивших друг друга в кабаках, и
восемнадцать — в непотребных домах, восьмерых малых детей, заду­
шенных весталками а , и пятерых друидов б , уморивших себя неистов­
ствами и дурачествами. Когда же я успею исполнить все эти поруче­
ния? Где лучше переплетают — в Афинах, в Германии, в Венеции
или в Риме? Я думаю, что в Афинах. Лучше, пожалуй, и спуститься
туда. Пройду по Ювелирной и по Галантерейной улицам и посмот­
рю, не найдется ли чего-нибудь для госпожи Юноны. А потом
пойду к книгопродавцам поискать каких-нибудь новинок и для Пал-
лады. Однако мне надо здесь держать ухо востро, чтобы меня не
узнали. Ведь если афиняне имеют обыкновение запрашивать за свои
товары двойную цену, то с меня они запросят четырежды двойную.
Б и р ф а н е с . На что это ты там загляделся, приятель?
К у р т а л и у с . На что я загляделся? Да я вижу сейчас то, о
чем часто читал, но считал вздорным поверьем.
Б и р ф а н е с . Что же это за чертовщина?
К у р т а л и у с . Я вижу Меркурия, посланника богов. Он спу­
скается на землю.
Б и р ф а н е с . Что за чепуха! Это тебе мерещится, бедняга. Тебе
приснилось наяву. Ну же, ну, пойдем-ка лучше выпьем. Брось эти
вздорные бредни.
К у р т а л и у с . Клянусь божьим телом, это сущая правда, а
не бредни! Вот где он спустился. Я думаю, что он подойдет к нам.
Подождем немного. Посмотри, видишь его там?
Б и р ф а н е с . Как тебе не поверить, коли я вижу его своими
глазами. Ей-богу! Вот человек, разряженный точь-в-точь, как поэты
описывают Меркурия. Хочешь не хочешь, а надо верить.
К у р т а л и у с . Молчи. Посмотрим, что он будет делать дальше.
Он идет к нам.
М е р к у р и й . Храни вас бог, приятель! Есть ли тут хорошее
вино? Божье тело! меня мучит адская жажда!

а
Весталки — у древних римлян — жрицы Весты, дававшие обет целомуд­
рия. 6
Друиды — жрецы у древних кельтов.
Депсрье 473

Б и р ф а н е с . Сударь, я думаю, что в Афинах нет лучшего вина,


чем здесь. Кстати, сударь, какие новости?
М е р к у р и й . Клянусь душой, я не знаю никаких новостей.
Я пришел сюда как раз за тем, чтобы осведомиться о них. Хозяй­
ка, подайте, пожалуйста, вина!
К у р т а л и у с . Уверяю тебя, что это не кто иной, как Меркурий.
А вот какой-то мешок, который он принес с неба. Если мы только
куда-нибудь годимся, то должны узнать, что в нем есть, и украсть
его. Положись уж на меня.
Б и р ф а н е с . Мы сделаем весьма доброе и славное дело, если
обокрадем его. Ведь это не простой мошенник, а изобретатель всех
мошенничеств.
К у р т а л и у с . Он оставит свой мешок на этом диване, а сам
тотчас же пойдет высматривать по всему дому, где что плохо лежит,
чтобы хапнуть и положить себе в карман, мы же тем временем по­
смотрим, что у него в мешке.
Б и р ф а н е с . Отлично сказано.
М е р к у р и й . Вино подано? Ну, друзья, перейдемте отсюда в
ту залу и будем пробовать вино.
К у р т а л и у с . Хоть мы и выпили только что, но с удоволь­
ствием составим вам компанию и выпьем еще с вами, сударь!
М е р к у р и й . Пока подают вино, я пойду немножко прогулять­
ся, господа. Велите тем временем сполоснуть бокалы и подать что-
нибудь закусить.
К у р т а л и у с . Видишь его там, любезный? Я знаю его повад­
ки. Пусть меня повесят, если он вернется, не обшарив все углы
этого дома и чего-нибудь не подцепив. Поверь мне, что он не скоро
вернется, а поэтому давай заглянем, что у него есть, и тоже обокра­
дем его, если можно.
Б и р ф а н е с . Но надо спешить, иначе он нас накроет.
К у р т а л и у с . Вот какая-то книга.
Б и р ф а н е с . Что эта за книга?
К у р т а л и у с . «Quae in hoc libro continentur: Chronica rerum
memorabilium quas Jupiter gessit antequam esset ipse. Fatorum
praescriptum, sive eorum quae futura sunt certae dispositiones.
Catalogus Heroum immortalium qui cum Jove vitam victuri sunt
sempiternam»*.
Сила бежия! Вот прекрасная книга, дружище! Я думаю, что
такие в Афинах не продаются. Знаешь, что мы сделаем? У нас есть
книга в таком же переплете и такой же величины. Иди отыщи ее.
Мы ее положим вместо этой в мешок и завяжем. Он ничего не за­
метит.
8
«Что содержится в сей книге: Летопись достопамятных деяний, которые
совершил Юпитер до своего собственного рождения. Предначертания судеб, или
каковы суть истинные предустановления грядущего. Перечень бессмертных ге­
роев, которым предстоит вечная жизнь с Юпитером».
474 Французская литература

Б и р ф а н е с . Тело божие! Мы — богачи! Мы найдем книго­


продавца, который даст нам десять тысяч экю за одну только ко­
пию с нее. Эта книга Юпитера, и мне думается, что Меркурий
пошел отдать ее в переплет: она разваливается от ветхости на
куски. Держи! Вот книга, о которой ты говорил. Она выглядит
ничем не лучше этой, и между ними, по виду, почти нет никакой
разницы.
К у р т а л и у с . Смотри, как хорошо подошла! Узел совсем та­
кой же, как и был. Он ни о чем не догадается.
М е р к у р и й . Ну, друзья, выпьем! Я ходил посмотреть эту
гостиницу, и она мне очень понравилась.
Б и р ф а н е с . Сударь, гостиница хороша тем, что в ней есть.
М е р к у р и й . А какие новости?
К у р т а л и у с . Мы никаких новостей не знаем и ждем их от
вас, сударь.
М е р к у р и й . Ну что же? Я пью за ваше здоровье, господа!
Б и р ф а н е с . В добрый час, сударь. Мы ответили вам тем же.
М е р к у р и й . Какое это вино?
К у р т а л и у с . Бонское.
М е р к у р и й . Бонское? Тело божие! Сам Юпитер не пил тако­
го нектара!
Б и р ф а н е с . Вино, действительно, доброе. Но нельзя сравни­
вать вино этого мира с нектаром Юпитера.
М е р к у р и й . Сгинь, боже! Юпитер не пил лучшего нектара.
К у р т а л и у с . Обдумывайте хорошенько свои слова. Ведь вы
ужасно богохульствуете, а утверждая такие вещи, вы доказываете,
что вы — нечестивец, кровь божия!
М е р к у р и й . Не сердитесь, друг мой. Я испробовал и то и
другое и уверяю вас, что это вино лучше.
К у р т а л и у с . Я не сержусь и не пил нектара, чем хвалитесь
вы, но мы верим тому,что о нем сказано в писании и что говорят
люди. Вы не должны сравнивать какое-то взращенное в нашем мире
вино с нектаром Юпитера. Не думайте, что вас за это похвалят.
М е р к у р и й . Я не знаю, что вы о нем думаете, но я говорю
правду.
К у р т а л и у с . Прошу меня извинить, сударь, но пусть меня
постигнет худая смерть, если я не засажу вас за подобное мнение
в такое место, где вы три месяца не увидите своих ног. К тому же
я знаю про вас еще одну вещицу, хоть вам и в голову не приходи­
ло, что она кому-то известна. (Послушайте, мой друг, я отлично
знаю, что он украл там, в верхнем зале. Клянусь божьим телом,
я говорю сущую правду!) Я не знаю, кто вы, но вам очень не при­
стало говорить такие слова. Вы можете в них раскаяться и дорого
поплатиться за то, что недавно сделали. Убирайтесь-ка отсюда по
добру по здорову, ибо если я выйду отсюда раньше вас, то клянусь
божьей смертью, вам придется плохо! Я приведу сюда таких людей,
Дгперъе 475

что вы скорее пожелаете иметь дело со всеми дьяволами преиспод­


ней, чем с самым последним из них.
Б и р ф а н е с . Он говорит правду, сударь. Нельзя так мерзко
богохульствовать. Поверьте моему товарищу. Нет такого дела, ко­
торое он, посуливши, не сделает, если вы только немного разогреете
ему шерсть, клянусь божьим телом.
М е р к у р и й . Скверная вещь иметь дело с людьми! Кой черт
попутал этого Юпитера возложить на меня обязанность общаться
и возиться с людьми! Хозяйка, получите по счету, что вам следует.
Ну, вы довольны?
Х о з я й к а . Да, господин.
М е р к у р и й . Сударыня, с вашего позволения я скажу вам на
ухо одно слово. Не знаете ли вы, как зовут тех двоих приятелей,
которые здесь пили со мною?
Х о з я й к а . Одного зовут Бирфанесом, а другого Курталиусом.
М е р к у р и й . Больше ничего не нужно. Прощайте. Но за удо­
вольствие, которое вы мне доставили, угостив меня таким хорошим
вином, и за то, что вы сообщили мне имена этих негодяев, я вам
предсказываю, что в благополучии и счастливом покое проживете
вы свою жизнь и продлится она еще пятьдесят лет сверх того, что
для вас установили и назначили мои двоюродные сестры Судьбы.
Х о з я й к а . Вы мне сулите чудеса за какие-то пустяки, госпо­
дин. Но я не могу этому поверить, так как совершенно уверена, что
ваши предсказания никогда не сбудутся. Я верю, что вы от души
желаете мне этого, и со своей стороны охотно согласилась бы по­
жить так долго и счастливо, как вы мне сулите, но это невозможно.
М е р к у р и й . Ах, вот что вы говорите? Вы смеетесь, вы изде­
ваетесь над моими предсказаниями? Нет, воистину, ваша жизнь
не будет столь долгой и счастливой. Рабыней вы будете до конца
своих дней и кровью будете истекать каждый месяц. Я вижу, что
женщины еще хуже мужчин. Воистину, не сбудется сказанное мною,
ибо вы не хотели мне верить. Такого гостя, который сумел бы за­
платить вам столь щедрыми обещаниями, вам уже больше не видать,
как бы хорошо вы его ни потчевали. Вот опасные пройдохи! Кля­
нусь божьей головой, такого страха я еще никогда не испытывал!
Они ведь, кажется, подглядели за мной, когда я крал наверху с
буфета тот маленький серебряный образок, который хотел подарить
кузену Ганимеду за то, что он всегда отдает мне нектар, остающийся
после Юпитера. Вот о чем они и говорили между собой, когда я
от них уходил. А ведь если бы они вздумали меня уличить, то я был
бы опозорен вместе со всеми моими небесными родственниками.
Но если они когда-нибудь попадутся в мои руки, то я накажу Харо-
ну, чтобы он устроил им на берегу Стикса маленький отдых — не
перевозил бы их тысячи три лет. Кроме того, я сделаю вам еще одну
приятную вещицу, господа Бирфанес и Курталиус. Прежде чем
возвращать отцу моему Юпитеру книгу Бессмертия, которую я пошел
476 Французская литература

переплетать, я сотру ваши милые имена, если они в ней записаны,


а заодно и имя вашей прекрасной хозяйки, которая столь спесива,
что не хочет мне верить и не принимает оказываемых ей милостей.
К у р т а л и у с . Ловко мы его надули, погибни душа! Так и
следовало поступить, чтобы его выпроводить! Это сам Меркурий —
сомнений быть не может.
Б и р ф а н е с . Да, это был он, бесспорно. А ведь столь удачной
кражи в мире еще не бывало. Мы обокрали короля и покровителя
всех воров, и наш подвиг заслуживает бессмертной славы. Мы раз*
добыли такую книгу, какой не сыщешь во всем мире.
К у р т а л и у с . Наша проделка хороша еще и тем, что хотя мы
подсунули ему тоже книгу, но в ней написано кое-что другое. Я бо­
юсь лишь, как бы Юпитер, увидевшись с ним и узнав о пропаже
книги, не разгромил и не уничтожил из-за нашего преступления весь
этот несчастный мир. Он пострадает невинно. А тут ничего не
поделаешь, ибо Юпитер бывает довольно-таки грозен, когда берется
за дело. Но вот что мы сделаем. Я думаю, что если в этой книге
написано только то, что должно совершиться, то подобным же обра­
зом все, чему надлежит совершиться в мире, должно быть в ней
записано. Ради своего спокойствия мы лишь посмотрим, не была ли
наша кража предсказана и предусмотрена, не говорится ли в этой
книге, что мы когда-нибудь ее совершим.
Б и р ф а н е с . Если говорится, то наверное вот тут, под этим
заглавием: «Fata et eventus anni...» a
К у р т а л и у с . Тс! Тс! Спрячь книгу. Я вижу — сюда идет
Арделио. Он захочет ее посмотреть. Мы посмотрим ее тщательнее
когда-нибудь в другой раз на досуге.

Из «НОВЫХ З А Б А В *

ИЗ НОВЕЛЛЫ ВТОРОЙ
...Был еще один шут по имени Полит. Он жил у одного аббата
в Бургейле. В один прекрасный день, утро или вечер, — не могу вам
точно сказать, в какое время, — у аббата лежала*на ложе одна смаз-
ливенькая резвая бабенка, а возле нее и сам аббат. Полит, увидя
его в постели, просунул между ножками кровати руку и, нащупав
под одеялом ногу, начал расспрашивать аббата: «Монах, чья это
нога?» — «Моя»,-—ответил аббат. «А это?» — «И эта тоже моя».
Отодвинув в сторону найденные ноги и придержав их одной рукой,
он нащупал другой рукой еще ногу и спросил: «А это чья же?» —
«Моя», — ответил аббат. «Неужели? — воскликнул Полит.—
А эта?» — «Ступай, ступай, дурак, — сказал аббат, — и эта тоже
8
«Судьбы и исход веков...»
Рабле 477

моя!» — «Ко всем чертям этого монаха, — вскричал Полит, — у него,


как у лошади, четыре ноги».
Ну, можете ли вы после этого сказать, что он не был дураком
первого сорта! Но Трибуле и Кайет а были дураками на все два­
дцать пять каратов, тогда как для этого вполне достаточно и два­
дцати четырех.
Итак, мы начинаем с дураков. Но кого можно назвать дураком?
Можете назвать первым меня за мои рассказы, а я назову вторым
дураком вас за то, что вы меня слушаете, третьим — того, четвер­
тым— другого. Да и кто не дурак? Всех их не перечтешь. Оставим
же их на время и поищем умников. Подвинь-ка поближе свет — я
что-то ничего не вижу.

Рабле
Ф р а н с у а Р а б л е (Francois Rabelais, ок. 1494—1553)— великий
французский писатель-гуманист. Родился в семье зажиточного землевладельца
и адвоката. Еще мальчиком был отдан в монастырь францисканского ордена.
Здесь (вопреки орденскому уставу,
запрещавшему занятие науками)
юный Рабле с энтузиазмом занялся
древними языками. В 1530 г. он
обосновался в Лионе, где усиленно
штудировал медицину, так что уже
в 1532 г. получил должность вра­
ча в местном госпитале. В 1533—
1535 гг. и последующие годы со­
вершил ряд поездок в Италию, где,
между прочим, изучал римские
древности. В 1537 г. он достиг сте­
пени доктора медицины. Умер Раб­
ле в Париже.
Интересы и занятия Рабле
всегда носили энциклопедический
характер. Помимо медицины, он
изучал философию, юриспруден­
цию, археологию и естествознание.
Одним из первых он поставил ана­
томию на научную почву. Его по­
знания были значительны даже в
области военного дела. Он издавал
со своими комментариями сочине­
ния античных медиков (Гиппократ,
Гален), старые юридические труды
и пр. Его величайшее создание —
гуманистический роман «Гаргантюа

а V** % f
Трибуле — известный шут
Людовика XII, Кайет — шут Фран­
циска I. Рабле (с гравюры XVI в.).
478 Французская литература

и Пантагрюэль» («Gargantua et Pantagruel», I — IV книги романа 1532—


1552 гг., V книга романа, вряд ли написанная самим Рабле, вышла в свет лишь
в 1564 г.). Непосредственным толчком к написанию романа явилась вышедшая
в Лионе в 1532 г. анонимная лубочная книга «Великие и неоценимые хроники
о великом и огромном великане Гаргантюа». Роман Рабле принадлежит к чис­
лу наиболее выдающихся явлений литературы европейского Возрождения.

Из «ГАРГАНТЮА И ПАНТАГРЮЭЛЯ*

КНИГА I. ГЛАВА IV

О ТОМ, КАК ГАРГАМЕЛЛА ОБЪЕЛАСЬ ТРЕБУХОЙ

[Действие романа происходит в стране Утопия (ср. Т. Мора), которой


правит король Грангузье (что означает «с большой глоткой»), добродушный
великан, «большой шутник, пивший непременно до дна». Уже в зрелом возрасте
он женился на великанше Гаргамелле, дочери короля мотыльков. Гаргамелла за­
чала от него сына и проносила его в утробе одиннадцать месяцев.]

Вот при каких обстоятельствах и каким образом родила Гарга­


мелла; если же вы этому не поверите, то пусть у вас выпадет кишка!
А у Гаргамеллы кишка выпала третьего февраля, после обеда,
оттого что она съела слишком много годбийо. Годбийо — это вну­
тренности жирных куаро. Куаро — это волы, которых откармливают
в хлеву и на гимо. Гимо — это луга, которые косятся два раза
в лето. Так вот, зарезали триста шестьдесят семь тысяч четыр­
надцать таких жирных волов, и решено было на масляной их
засолить — с таким расчетом, чтобы к весеннему сезону мяса ока­
залось вдоволь и чтобы перед обедом всегда можно было прило­
житься к солененькому, а как приложишься, то уж тут вина только
подавай.
Требухи, сами понимаете, получилось предостаточно, да еще
такой вкусной, что все ели и пальчики облизывали. Но вот в чем
закорючка: ее нельзя долго хранить, она начала портиться, а уж
это на что же хуже! Ну и решили все сразу слопать, чтобы ничего
зря не пропадало. Того ради созвали всех обитателей Сине, Сейи,
Ларош-Клермо, Вогодри, Кудре-Монпансье, Ведского брода, а рав­
но и других соседей, и все они, как на подбор, были славные кутилы,
славные ребята и женскому полу спуску не давали.
Добряк Грангузье взыграл духом и распорядился, чтобы угоще­
ние было на славу. Жене он все-таки сказал, чтобы она не очень
налегала, потому что она уже на сносях, а потроха — пища тяжелая.
«Кишок без дерьма не бывает», — примолвил он. Однако ж, невзи­
рая на предостережения, Гаргамелла съела этих самых кишок шест­
надцать бочек, два бочонка и шесть горшков. Ну, и раздуло же ее
от аппетитного содержимого этих кишок!
Рабле 479

После обеда все повалили гурьбой в Сосе и там, на густой траве,


под звуки разымчивых флажолетов и нежных волынок пустились в
пляс, и такое пошло у них веселье, что любо-дорого было смотреть.

ГЛАВА V

БЕСЕДА ВО ХМЕЛЮ
Потом рассудили за благо подзакусить прямо на свежем воз­
духе. Тут бутылочки взад-вперед заходили, окорока заплясали,
стаканчики запорхали, кувшинчики зазвенели.
— Наливай!
— Подавай!
— Не зевай!
— Разбавляй!
— Э, нет, мне без воды! Спасибо, приятель!
— А ну-ка, единым духом!
— Сообрази-ка мне стаканчик кларету, да гляди, чтобы с
верхом!
— Зальем жажду!
— Теперь ты от меня отстанешь, лихоманка проклятая!
— Поверите ли, душенька, что-то мне нынче не пьется!
— Вам, верно, нездоровится, милочка?
— Да, нехорошо что-то мне.
— Трах-тарарах-тарарах, поговорим о вине!
— Я, как папский мул, пью в определенные часы.
— А я, как монах, на все руки мастер: и пить, и гулять, и
часы читать.
— Что раньше появилось: жажда или напитки?
— Жажда, ибо кому бы пришло в голову ни с того ни с сего
начать пить, когда люди были еще невинны, как дети?
— Напитки, ибо privatio presupponit habitum a . Я —духовная
особа.
Foecundi calices quem non fecere disertum? e
— Мы, невинные детки, и без жажды пьем лихо.
— А я хоть и грешник, да без жажды не пью. Когда я, госпо­
ди благослови, начинаю, ее еще может и не быть, но потом она при­
ходит сама, — я ее только опережаю, понятно? Я пью под буду­
щую жажду. Вот почему я пью вечно. Вечная жизнь для меня в ви­
не, вино — вот моя вечная жизнь.
— Давайте пить! Давайте пить! Псалмы тянут!
— А кто это у меня стакан стянул?
— А мне без всякого законного основания не подливают!
а
Лишение уже предполагает обладание (лат.).
6
Полные чаши кого красноречьем блистать не заставят? (лат.).
480 Французская литература

— Вы промачиваете горло для того, чтобы оно потом пересохло,


или, наоборот, сперва сушите, чтобы потом промочить?
— Я в теориях не разбираюсь, вот насчет практики — это еще
туда-сюда.
— Живей, живей!
— Я промачиваю, я спрыскиваю, я пью — и все оттого, что бо­
юсь умереть.
— Пейте всегда — и вы никогда не умрете.
— Если я перестану пить, я весь высохну и умру. Моя ду­
ша улетит от меня туда, где посырее. В сухом месте душа не
живет.
— А ну-ка, виночерпии, создатели новых форм, сотворите из
непьющего пьющего!
— Надо хорошенько полить эти жесткие, сухие внутренности!
— Кто пьет без всякого удовольствия, тому вино — не в коня
корм.
— Вино все в кровь поступает — нужнику ничего не достается.
— Я себе нынче утром кишочки очистил, теперь нужно их спо­
лоснуть.
— Уж я себе пузо набил!
— Если бы бумага, на которой я пишу векселя, пила так же,
как я, то, когда бы их подали ко взысканию, оказалось бы, что все
буквы пьяным-пьяны, все — в лёжку, и суд, ничего не разобрав,
не мог бы начать разбирательство.
— Смотрите за своей рукой: ее так и тянет к вину, оттого у
вас нос краснеет.
— Пока это вино выйдет, сколько еще успеет войти!
— Пить такими наперсточками — это все равно что воробья
причащать.
— Это называется охота с бутылочками.
А предки наши вмиг выцеживали бочку.

— Славные певуны-п...уны! Выпьем!


— Зачем ходить на реку? Это лучше кишки промывает.
— Я пью, как губка.
— А я — как тамплиер.
— А я — tanquam sponsus a .
— А я — sicut terra sine aqua 6 .
— Что такое ветчина?
— Требование на попойку, лесенка вроде той, по которой боч­
ки с вином спускают в погребок; ну, а по этой — вино спускают в
желудок.

• Как жених (лат.).


6
Подобно земле безводной (лат.).
Рабле 481

— А посему выпьем, а посему выпьем! Я еще не нагрузился.


Respice personam; pone pro duos; bus non est in usu a .
— Если б я так же умел ржать, как жрать, из меня вышел бы
славный жеребчик:
Богач Жак Кёр пивал не раз.
Вот так поили бы и нас.
Вакх под хмельком дошел до Инда.
В подпитии взята Мелинда 6 .
От мелкого дождя прекращается сильный ветер. От долгих
возлияний стихает гром.
— Эй, паж, налей-ка мне еще! Теперь и я вчиню тебе иск!
— Всем хватит вина, лишь бы пили до дна!
— Я подаю жалобу на свою жажду. Паж, дай законный ход
моей жалобе!
— Мне бы остаточки вон с того блюда!
— Прежде я имел обыкновение пить до дна, а теперь я пью все
до капельки.
— Нам спешить некуда, давайте все подъедим!
— Уж и кишки у этого бычка, рыжего с черными полосками,—
все отдай, да мало! А ну, давайте мы их подчистую!
— Пейте, иначе я...
— Нет, нет!
— Пейте, я вас прошу!
— Птицы начинают есть только после того, как их по хвосту
легонечко хлопнут, а я начинаю пить только после того, как меня
хорошенько попросят.
— Lagona edatera! B Во всем моем теле норки такой не сыщешь,
где бы жажда могла укрыться от вина.
— У меня от этого вина жажда только сильнее.
— А мою жажду это вино прогонит.
— Объявим во всеуслышание под звон бутылок и фляг: коли
ты потерял свою жажду, то уж внутри себя ее не ищи, — частые
винные клистиры ее извергли.
— Господь бог сотворил твердь, а вот мы уже на ногах не
тверды.
— У меня на устах слово господа: Sitio г .

* Не забывай, с кем дело имеешь, пей на двоих; «бус» из употребления вы­


шло (лат.). — Последними своими словами говорящий оправдывает ошибку, ко­
торую он допустил, сказав duos вместо duolus (винительный падеж вместо тре­
бовавшегося творительного).
6
Мелинда — город на восточном побережье Африки, открытый Васко да
Гама.
в
Приятель, выпьем! (баскский).
г
Я жажду (лат.). — Слова Иисуса на кресте (Евангелие от Иоанна;
X I X , 28).

'М. .i.iK .ш:\


482 Французская литература

— Не столь несокрушим камень, асбестом именуемый, сколь не­


утолима жажда, которую сейчас испытывает мое высокопреподобие.
— «Аппетит приходит во время еды», сказал Анже Манский;
жажда проходит во время пития.
— Есть средство от жажды?
— Есть, но только противоположное тому, какое помогает от
укуса собаки: если вы будете бежать позади собаки, она вас ни­
когда не укусит; если вы будете пить до жажды, она у вас никогда
не появится.
— Ловлю тебя на слове, виночерпий! Будь же неисчерпаем!
Еще черепушечку! Проворней, не будь черепахой! Аргусу, чтобы
видеть, нужно было сто глаз, а виночерпию, как Бриарею, нужно
сто рук, чтобы все подливать да подливать.
— Чем лучше вымокнем, тем лучше подсохнем!
— Мне белого! Лей все, сколько там есть, лей, черт побери!
Полней, полней, у меня все горит!
— Хлопнем, служивый?
— Давай, давай! За твое здоровье, дружище!
— Ну и ну! Столько слопали, что чуть не лопнули!
— О, lacryma Christil a
— Это из Девиньеры, это вино!
— Славное белое винцо!
— Бархат, да и только, честное слово!
— Ах, что за вино! Карнаухое, чисто сработанное, из лучшей
шерсти!
— А ну-ка, с новыми силами, приятель!
— Нам только выставь — мы все ставки убьем.
— Ex hoc in hoc! б И никакого мошенничества. Все тому были
свидетели. Я всех нынче перепил.
— Ты перепил, а я перепел.
— О пьянствующие! О жаждущие!
— Паж, дружочек, пополней, чтоб сверху коронка была!
— Красная, как кардинальская мантия!
— Natura abhorret vacuum B.
— После меня будет тут чем мухе напиться?
— Будем пить по-бретонски!
— Залпом, залпом!
— Пейте, пейте этот целебный бальзам!
[Объевшись требухой, Гаргамелла разрешилась от бремени, причем младе­
нец появился у ней на свет на уха. Едва появившись на свет, он не закричал,
как другие младенцы «уа»,— нет, он зычным голосом заорал: «Лакать! Ла­
кать! Лакать!», — словно всем предлагал лакать.]

* Слеза Христова (лат.) — название сорта вина.


6
в
Отсюда — сюда (лат.).
Природа не терпит пустоты (лат.).
Рабле 483

ГЛАВА VII

О ТОМ, КАК ГАРГАНТЮА БЫЛО ДАНО ИМЯ


И КАК ОН СТАЛ ПОСАСЫВАТЬ ВИНО
Добряк Грангузье, выпивая и веселясь с гостями, услышал
страшный крик, который испустил его сын, появившись на свет.
«Лакать! Лакать! Лакать!» — взывал ревущий младенец. Тогда
Грангузье воскликнул: «Ке гран тю а!..» — что означало: «Ну и
здоровенная же она у тебя!..» Он имел в виду глотку. Присутст­
вовавшие не преминули заметить, что по образцу и примеру древ­
них евреев младенца, конечно, нужно назвать Гаргантюа, раз
именно таково было первое слово, произнесенное отцом при его ро­
ждении. Отец изъявил свое согласие, матери это имя тоже очень
понравилось. А чтобы унять ребенка, ему дали тяпнуть винца,
затем окунули в купель и по доброму христианскому обычаю окре­
стили.
Между тем из Понтиля и Бреемона было доставлено семна­
дцать тысяч девятьсот тринадцать коров, каковые должны были
поить его молоком, ибо во всей стране не нашлось ни одной подхо­
дящей кормилицы — так много молока требовалось для его кормле­
ния. Впрочем, иные ученые скоттисты а утверждали, что его вы­
кормила мать и что она могла нацедить из своих сосцов тысячу че­
тыреста две бочки и девять горшков молока зараз, однако это не­
правдоподобно. Сорбонна сочла такое мнение предосудительным,
благочестивый слух оскорбляющим и припахивающим ересью.
Так прошел год и десять месяцев, и с этого времени по совету
врачей ребенка начали вывозить, для чего некий Жан Денио сма­
стерил прелестную колясочку, в которую впрягали волов. В этой
самой колясочке младенец лихо раскатывал взад и вперед, и все
с удовольствием на него смотрели: мордашка у него была славная,
число подбородков доходило едва ли не до восемнадцати, и кри­
чал он очень редко, зато марался каждый час, так как задняя
часть была у него на редкость слиэокровна, что объяснялось как
свойствами его организма, так и случайными обстоятельствами, то
есть особым его пристрастием к возлияниям. Впрочем, без при­
чины он капли в рот не брал. Когда же он бывал раздосадован,
разгневан, раздражен или удручен, когда он топал ногами, пла­
кал, кричал, ему давали выпить, и он тут же утихомиривался и
опять становился спокойным и веселым мальчиком.
Одна из его нянек честью клялась мне, что он к этому до того
приохотился, что, бывало, чуть только услышит, как звенят
кружки и фляги, и уже впадает в экстаз, словно предвкушая рай­
ское блаженство. По сему обстоятельству все няньки из уважения

* Скоттисты — последователи шотландского философа-схоласта XIII в.


Дунса Скотта.

31*
484 Французская литература

к этому божественному его свойству развлекали его по утрам тем,


что стучали ножами по стаканам, стеклянными пробками по бу­
тылкам или, наконец, крышками по кружкам, при каковых зву­
ках он весь дрожал от радости и сам начинал раскачивать люльку,
мерно покачивая головой, тренькая пальцами, а задницей выводя
рулады.
[Когда Гаргантюа подрос, Грангузье, его отец, пригласил к нему в воспи­
татели ученых схоластов (первым из них был магистр Тубал Олоферн), кото­
рые так набили голову своего ученика всякой схоластической премудростью
(потратив на это уйму лет), что Гаргантюа заметно поглупел, стал рассеянным
и бестолковым (XIV глава — яркая сатира на схоластическое обучение). Тогда
разгневанный Грангузье прогоняет схоластов и приглашает к нему в воспитате­
ли гуманиста Понократа. При этом решено отправить Гаргантюа вместе с Поно-
кратом в Париж, «дабы ознакомиться с тем, как там теперь поставлено обучение
французских юношей» (гл. XV). В гл. XVI—XX описываются похождения Гар­
гантюа в Париже (например, похищение им колоколов собора Парижской бого­
матери — мотив, заимствованный из анонимной лубочной книги «Великие и
неоценимые хроники о великом и огромном великане Гаргантюа»). Помещен­
ная в XIX гл. речь магистра Янотуса де Брагмардо, упрашивающего Гаргантюа
вернуть похищенные им колокола, — блестящая пародия на трескучую, но пус­
тую риторику сорбоннистов.]

ГЛАВА XXI

О ТОМ, ЧЕМ ЗАНИМАЛСЯ ГАРГАНТЮА ПО РАСПИСАНИЮ,


СОСТАВЛЕННОМУ ЕГО УЧИТЕЛЯМИ-СОРБОННЩИКАМИ

Спустя несколько дней по прибытии Гаргантюа в Париж коло­


кола были водворены на место, и парижане в знак благодарности
за этот благородный поступок обратились к нему с предложе­
нием кормить и содержать его кобылицу сколько он пожелает, к
каковому предложению Гаргантюа отнесся весьма благосклонно,
вследствие чего кобылицу отправили в Бьерский лес \ Полагаю,
впрочем, что теперь ее уже там нет.
После этого Гаргантюа возымел охоту со всем возможным при­
лежанием начать заниматься под руководством Понократа, но тот
для начала велел ему следовать прежней методе: Понократу нужно
было уяснить себе, каким способом за столь долгий срок быв­
шие наставники Гаргантюа ничего не сумели добиться и он вы­
шел у них таким олухом, глупцом и неучем.
Время Гаргантюа было распределено таким образом, что про­
сыпался он обыкновенно между восемью и девятью часами утра,
независимо от того, светло на дворе или нет, — так ему предпи­
сали наставники-богословы, ссылавшиеся на слова Давида: Va­
lium est vobis ante lucem surgere 6 .
a
Бьерский лес — лес Фонтенбло под Парижем.
6
Напрасно вы до света встаете (лат.) — стих ив псалма CXXVI, в кото­
ром осуждаются люди, в погоне аа наживой аабывающие о сне.
Рабле 485

Некоторое время он для прилива животных токов болтал но­


гами, прыгал и валялся в постели, затем одевался глядя по вре­
мени года, причем особенной его любовью пользовался широкий
и длинный плащ из плотной фризской ткани, подбитый лисьим
мехом; потом причесывался альменовским гребнем а , сиречь пя­
терней, ибо наставники твердили ему, что причесываться иначе,
чиститься и мыться — это значит даром терять время, отведенное
для земной жизни.
Засим он испражнялся, мочился, харкал, рыгал, пукал, зевал,
плевал, кашлял, икал, чихал, сморкался, как архидьякон, и, нако­
нец, завтракал, а на завтрак, чтобы ему не повредили ни сырость,
ни сквозняк, подавались превосходные вареные потроха, жареное
мясо, отменная ветчина, чудесная жареная козлятина и в большом
количестве ломтики хлеба, смоченные в супе.
Понократ заметил, что, встав с постели, нужно сейчас же про­
делать некоторые упражнения, а не набрасываться на еду. Но
Гаргантюа возразил:
— Как? Разве я недостаточно упражняюсь? Прежде чем
встать, я раз семь перевернусь с боку на бок. Неужели этого
мало? Папа Александр по совету врача еврея делал то же самое
и назло завистникам дожил до самой своей смерти. Меня к этому
приучили бывшие мои учителя, — они говорили, что завтрак хо­
рошо действует на память, и по этой причине за завтраком, никого
не дожидаясь, выпивали. Я от этого чувствую себя прекрасно и
только с большим аппетитом ем. Магистр Тубал говорил мне, —
а он здесь, в Париже, лучше всех сдал на лиценциата: дело, мол,
не в том, чтобы быстро бегать, а в том, чтобы выбежать пораньше;
так же точно, если человек хочет быть в добром здоровье, то не
следует пить, и пить, и пить бесперечь, как утка, — достаточно вы­
пить с утра. Unde versus 6 :
Беда с утра чуть свет вставать —
С утра полезней выпивать.

Плотно позавтракав, Гаргантюа шел в церковь, а за ним в


огромной корзине несли толстый, засаленный, завернутый в ме­
шок служебник, весивший вместе с салом, застежками и пергамен­
том ни более ни менее как одиннадцать квинталов в шесть фунтов.
В церкви Гаргантюа выстаивал от двадцати шести до тридцати
месс. Тем временем подходил и его домашний священник, весь
закутанный, похожий на хохлатую птицу, отлично умевший
очищать свое дыхание изрядным количеством виноградного сока.

* Выпад против богословской Сорбонны. Жак Альмен — французский тео­


лог начала
6
XVI в.
Откуда стихи (лат.).
* Квинтал — старинная мера веса, равная 100 кг.
486 Французская литература

Вместе с Гаргантюа он проборматывал все ектеньи и так ста­


рательно их вышелушивал, что зря не пропадало ни одного
зерна.
Когда Гаргантюа выходил из церкви, ему подвозили на телеге,
запряженной волами, груду четок св. Клавдия, причем каждая
бусинка была величиною с человеческую голову, и, гуляя по мона­
стырскому дворику, по галереям и по саду, Гаргантюа прочиты­
вал столько молитв, сколько не могли бы прочитать шестнадцать
отшельников.
Потом на какие-нибудь несчастные полчаса он утыкался в
книгу, но по выражению одного комика, «душа его была на
кухне»а.
Далее, напрудив полный горшок, он садился обедать, а так как
был он от природы флегматиком, то и начинал с нескольких десят­
ков окороков, с копченых бычьих языков, икры, колбасы и других
навинопозывающих закусок.
Тем временем четверо слуг один за другим непрерывно кидали
ему в рот полные лопаты горчицы; затем он, чтобы предотвратить
раздражение почек, единым духом выпивал невесть сколько белого
вина. После этого он ел мясо — какое именно, это зависело от вре­
мени года, ел сколько влезет и прекращал еду не прежде, чем у
него начинало пучить живот.
Зато для питья никаких пределов и никаких правил не суще­
ствовало, ибо он держался мнения, что границей и рубежом для
пьющего является тот миг, когда пробковые стельки его туфель
разбухнут на полфута.

ГЛАВА ххп
ИГРЫ ГАРГАНТЮА
Затем Гаргантюа, еле ворочая языком, бормотал самый кон­
чик благодарственной молитвы, выпивал разгонную и ковырял в
зубах кабаньей костью, после чего начинал оживленно болтать со
слугами. Слуги расстилали зеленое сукно и раскладывали видимо-
невидимо карт, видимо-невидимо костей и пропасть шашечных до­
сок...
Вволю наигравшись, просеяв, провеяв и проведя свое время
сквозь решето, Гаргантюа почитал за нужное немножко выпить, —
не больше одиннадцати кувшинов зараз, — а потом сейчас же вы­
тянуться на доброй скамейке или же на доброй мягкой постели да
часика два поспать сном праведника.
Пробудившись, он некоторое время протирал глаза. Тут ему
приносили холодного вина; пил он его с особым смаком.
Q
Имеется в виду римский комедиограф Теренций (195—159 гг. до н. в.).
См. комедию «Евнух», 816 г.
Рабле 487

Понократ пытался внушить ему, что пить прямо со сна вредно


для здоровья.
— Но ведь так жили святые отцы, — возражал Гаргантюа. —
Тем более сон у меня от природы какой-то соленый: во сне я слов­
но все время ем ветчину.
Затем он нехотя принимался за уроки и прежде всего — за
молитвы; запасшись четками, чтобы все было чин чином, он са­
дился на старого мула, служившего уже девяти королям, и, бор­
моча себе под нос и покачивая головой, отправлялся вынуть из за­
падни кролика.
По возвращении он заходил на кухню узнать, что жарится на
вертеле.
И ужинал он, — скажу вам по чистой совести, — отлично и
часто приглашал к себе кое-кого из своих соседей, любителей вы­
пить; и он от них не отставал, а они ему рассказывали небываль­
щины, и старые и новые. Домочадцами его были, между прочим,
сеньоры дю Фу, де Гурвиль, де Гриньо и да Мариньи а .
После ужина снова появлялись в большом количестве прекрас­
ные деревянные евангелия, то есть шашечные доски; или жари­
лись в свои козыри, перед тем же как разойтись — в банк, а не
то так шли к девицам и по дороге туда и по дороге обратно вы­
пивали и закусывали, выпивали и закусывали. Затем Гаргантюа
спал восемь часов кряду.

ГЛАВА XXII!
О МЕТОДЕ, ПРИМЕНЯВШЕЙСЯ ПОНОКРАТОМ,
БЛАГОДАРЯ КОТОРОЙ У ГАРГАНТЮА
НЕ ПРОПАДАЛО ЗРЯ НИ ОДНОГО ЧАСА
Увидев, какой неправильный образ жизни ведет Гаргантюа,
Понократ решился обучить его наукам иначе, однако ж на первых
порах не нарушил заведенного порядка, ибо он полагал, что без
сильного потрясения природа не терпит внезапных перемен. Чтобы
у него лучше пошло дело, Понократ обратился к одному сведу­
щему врачу того времени, магистру Теодору, с просьбой, не мо­
жет ли он наставить Гаргантюа на путь истинный; магистр по
всем правилам медицины дал Гаргантюа антикирской чемерицы б
и с помощью этого снадобья излечил его больной мозг и очистил
от всякой скверны. Тем же самым способом Понократ заставил
Гаргантюа забыть все, чему его научили прежние воспитатели, —

а
Лица исторические. Так, Жак дю Фу был дворецким короля Франци­
ска I.6
Чемерица — растение, применявшееся в древности как средство против
психических заболеваний.
488 Французская литература

так же точно поступал Тимофей* с теми из своих учеников, кото­


рые прежде брали уроки у других музыкантов.
Чтобы вернее достигнуть своей цели, Понократ ввел Гарган-
тюа в общество местных ученых, соревнование с коими должно
было поднять его дух и усилить в нем желание заниматься по-
иному и отличиться.
Затем он составил план занятий таким образом, что Гаргантюа
не терял зря ни часу: все его время уходило на приобретение по­
лезных знаний.
Итак, вставал Гаргантюа около четырех часов утра. В то время
как его растирали, он должен был прослушать несколько страниц
из Священного писания, которое ему читали громко и внятно, с
особым выражением, для каковой цели был нанят юный паж по
имени Анагност 6 , родом из Баше. Содержание читаемых отрывков
часто оказывало на Гаргантюа такое действие, что он проникался
особым благоговением и любовью к богу, славил его и молился
ему, ибо Священное писание открывало перед ним его величие и
мудрость неизреченную.
Затем Гаргантюа отправлялся в одно место, дабы извергнуть
из себя экскременты. Там наставник повторял с ним прочитан­
ное и разъяснял все, что было ему непонятно и трудно.
На возвратном пути они наблюдали, в каком состоянии нахо­
дится небесная сфера, такая ли она, как была вчера вечером, и
определяли, под каким знаком зодиака восходит сегодня солнце и
под каким луна.
После этого Гаргантюа одевали, причесывали, завивали, наря­
жали, опрыскивали духами и в течение всего этого времени повто­
ряли с ним заданные накануне уроки. Он отвечал их наизусть и
тут же старался применить к каким-либо случаям из жизни; про­
должалось это часа два-три и обыкновенно кончалось к тому вре­
мени, когда он был совсем одет.
Затем три часа он слушал чтение.
После этого выходили на воздух и, по дороге обсуждая содер­
жание прочитанного, отправлялись ради гимнастических упраж­
нений в Брак или же шли в луга и там играли в мяч, в лапту, в
пиль тригон, столь же искусно развивая телесные силы, как
только что развивали силы духовные.
В играх этих не было ничего принудительного: они бросали
партию, когда хотели, и обыкновенно прекращали игру, чуть
только, бывало, вспотеют или же утомятся. Сухо-насухо обтерев
все тело, они меняли сорочки и гуляющей походкой шли узнать,
не готов ли обед. В ожидании обеда они внятно и с выражением чи-

а
6
Флейтист при Александре Македонском.
Анагност — чтец (греч.).
Рабле 489

тали наизусть изречения, запомнившиеся им из сегодняшнего


урока.
Наконец, появлялся и господин Аппетит, и все во благовреме­
нии садились за стол.
В начале обеда читалась вслух какая-нибудь занимательная
повесть о славных делах старины, — читалась до тех пор, пока
Гаргантюа не принимался за вино. Потом, если была охота, чте­
ние продолжалось, а не то так завязывался веселый общий раз­
говор; при этом в первые месяцы речь шла о свойствах, особен­
ностях, полезности и происхождении всего, что подавалось на
стол: хлеба, вина, воды, соли, мяса, рыбы, плодов, трав, корнепло­
дов, а равно и о том, как из них приготовляются кушанья. По­
путно Гаргантюа выучил в короткий срок соответствующие места
из Плиния, Афинея, Диоскорида, Юлия Поллукса, Галена, Пор-
фирия, Оппиана, Полибия, Гелиодора, Аристотеля, Элиана а и
других. Чтобы себя проверить, сотрапезники часто во время таких
бесед клали перед собой на стол книги вышепоименованных авто­
ров. И все это с такой силой врезалось в память Гаргантюа и за­
печатлевалось в ней, что не было в то время врача, который знал
бы хотя половину того, что знал он.
Далее разговор возвращался к утреннему уроку, а потом, за­
кусив вареньем из айвы, Гаргантюа чистил себе зубы стволом ма­
стикового дерева, ополаскивал руки и глаза холодной водой, после
чего благодарил бога в прекрасных песнопениях, прославлявших
благоутробие его и милосердие. Затем приносились карты, но не
для игры, а для всякого рода остроумных забав, основанных все­
цело на арифметике.
Благодаря этому Гаргантюа возымел особое пристрастие к
числам, и каждый день после обеда и после ужина он с таким
увлечением занимался арифметикой, с каким прежде играл в
кости или же в карты. В конце концов он так хорошо усвоил ее
теоретически и практически, что даже английский ученый Тун-
стал 6 , коему принадлежит обширный труд, посвященный ариф­
метике, принужден был сознаться, что по сравнению с Гарган­
тюа он, право, смыслит в ней столько же, сколько в верхненемец­
ком языке.
И не только в арифметике, — Гаргантюа оказывал успехи и в
других математических науках, как-то: в геометрии, астрономии
и музыке8. В то время как их желудки усваивали и переваривали
пищу, они чертили множество забавных геометрических фигур,
а заодно изучали астрономические законы.

а
Ученые классической древности.
в
Тунстал — Кэтберт Тэнстолл (1474—1559), епископ Дергемский.
в
В древности и в средние века учение о музыкальной гармонии рассматри
валось как часть математической науки.
490 Французская литература

Потом они пели, разбившись на четыре или пять голосов, или


же это было что-нибудь сольное, приятное для исполнения.
Что касается музыкальных инструментов, то Гаргантюа вы­
учился играть на лютне, на спинете, на арфе, на флейте немецкой,
на флейте о девяти клапанах, на виоле и на тромбоне.
На подобные упражнения тратили около часа; за это время
процесс пищеварения подходил к концу, и Гаргантюа шел облег­
чить желудок, а затем часа на три, если не больше, садился за
главные свои занятия, то есть повторял утренний урок чтения,
читал дальше и учился красиво и правильно писать буквы антич­
ные и новые римские.
По окончании занятий они выходили из дому вместе с ко­
нюшим Гимнастом, молодым туреньским дворянином, который
давал Гаргантюа уроки верховой езды.
Сменив одежду, Гаргантюа садился на строевого коня, на
тяжеловоза, на испанского или же на берберийского скакуна, на
быстроходную лошадь и то пускал коня во весь опор, то занимался
вольтижировкой, заставлял коня перескакивать через канавы,
брать барьеры или, круто поворачивая его то вправо, то влево,
бегать по кругу.
При этом он ломал, — но только не копья (что может быть
глупее такого хвастовства: «Я сломал десять копий на турнире
или же в бою», — да это сумеет сделать любой плотник!), — нет,
честь и слава тому, кто одним копьем сломит десятерых врагов.
Гаргантюа же своим копьем, крепким, негнущимся, со стальным
наконечником, ломал ворота, пробивал панцири, валил деревья,
поддевал на лету кольца, подхватывал седло, кольчугу, латную
рукавицу. Все это он проделывал в полном вооружении.
Насчет того чтобы погарцевать и, сидя верхом, показать раз­
ные фокусы, то тут ему не было равных. Сам феррарский вольти­
жер по сравнению с ним просто-напросто обезьяна. Особенно ловко
перескакивал он с коня на коня — в мгновение ока и не касаясь
земли (такие лошади назывались дезультуарными), в любую сто­
рону, держа в руке копье; при этом в стремя он не ступал и, не
прибегая к поводьям, направлял коня куда ему только хотелось,
что в военном искусстве имеет значение немаловажное.
В иные дни он упражнялся с алебардой, размахивал ею с та­
кой силой и так стремительно, круговым движением, ее опускал,
что все его стали почитать за настоящего рыцаря, рыцаря-воина
и рыцаря турнирного.
Кроме того, он владел пикой, эспадроном для обеих рук, длин­
ной шпагой, испанской шпагой, кинжалом широким и кинжалом
узким; бился в кольчуге и без кольчуги, со щитом обыкновенным,
со щитом круглым, завертывая руку в плащ.
Охотился он, верхом на коне, на оленей, козуль, медведей,
серн, кабанов, зайцев, куропаток, фазанов, дроф. Играл в боль-
Рабле 491

шой мяч, подкидывая его ногой или же кулаком. Боролся, бегал,


прыгал, но не с разбегу, не на одной ноге и не по-немецки, ибо
Гимнаст находил, что эти виды прыжков бесполезны и не нужны
на войне, — он перепрыгивал через канавы, перемахивал через из­
городи, взбегал на шесть шагов вверх по стене и таким образом
достигал окна, находившегося на высоте копья.
Плавал в глубоких местах на груди, на спине, на боку, двигая
всеми членами или же одними ногами; с книгой в руке переплывал
Сену, не замочив ни одной страницы, да еще, как Юлий Це­
зарь, держа в зубах плащ. С помощью одной руки, ценою огром­
ных усилий взбирался на корабль, а оттуда снова вниз головой
бросался в воду, доставал дно, заплывал в расселины подводных
скал, нырял в пучины и водовороты. Поворачивал судно, управлял
им, вел его то быстро, то медленно, по течению, против течения,
останавливал судно посреди шлюза, одной рукой вел корабль, а
другой орудовал длинным веслом, ставил паруса, взлезал по ка­
натам на мачты, бегал по реям, устанавливал буссоль, поворачи­
вал булинь против ветра, руль держал твердо.
Мгновенно выскочив из воды, взбегал на гору и потом так же
легко сбегал, лазил по деревьям как кошка, прыгал с одного на
другое как белка, ломал толстые сучья, как второй Милон а . С по­
мощью двух отточенных кинжалов и двух прочных шильев про­
ворно, как крыса, взбирался на кровлю дома, а спускаясь, прини­
мал такое положение, при котором падение не представляло для
него опасности.
Метал дротик, железный брус, камень, копье, рогатину, але­
барду; натягивал лук; один, без посторонней помощи, заводил
осадный арбалет; прицеливался из пищали; ставил на лафет пуш­
ку; стрелял на стрельбище в картонную птицу, стрелял снизу
вверх, сверху вниз, вперед, вбок и назад, как парфяне.
К высокой башне привязывался канат, спускавшийся до самой
земли, и Гаргантюа взбирался по этому канату на руках, а затем
спускался с такой быстротою и ловкостью, что вам так не про­
ползти и по ровному лугу.
Между двумя деревьями клали толстую перекладину, и он,
держась за нее руками, передвигался взад и вперед, — ноги на
весу, — да так быстро, что его и бегом невозможно было догнать.
Чтобы развить грудную клетку и легкие, он кричал как сто
чертей. Однажды я сам был свидетелем, как он, находясь у ворот
св. Виктора, звал Эвдемона, и голос его был слышен на Мон­
мартре. Даже голос Стентора во время битвы под Троей не до­
стигал такой мощи.
Для того чтобы Гаргантюа укрепил себе сухожилия, ему отлили
из свинца две громадные болванки в восемь тысяч семьсот квинта-

* Милон Кротонскии, знаменитый греческий атлет VI в. до н. в.


492 Французская литература

лов весом каждая, — он их называл гирями; он поднимал их с полу


и неподвижно держал над головою, по одной в каждой руке, три
четверти часа, а то и больше, что обличало в нем силу непомерную.
В брусья он играл с первыми силачами; когда наступал его
черед, он держался на ногах необычайно твердо и, как некогда
Милон, уступал только наиболее отважным, кому удавалось сдви­
нуть его с места. В подражание тому же Милону он брал в руки
гранат и вызывал желающих отнять у него этот плод.
После подобных занятий его растирали, чистили, меняли на
нем одежду, и он не спеша возвращался домой; если же он шел
по лугу или по какому-либо обильному травою месту, то рассмат­
ривал деревья и растения и сравнивал их с тем, что о них писали
древние ученые, как например Теофраст, Диоскорид, Марин, Пли­
ний, Никандр, Макр и Гален, и когда он и его спутники прихо­
дили домой, то руки у них были полны трав, ухаживать за коими
лежало на обязанности юного пажа по имени Ризотом а , ведав­
шего также полольными тяпками, мотыгами, заступами, лопатами,
ножами и другими инструментами, необходимыми для правиль­
ной гербаризации.
Придя домой, они, пока готовился ужин, повторяли некоторые
места из прочитанного, а затем садились за стол.
Надобно заметить, что за обедом, неизменно простым и скром­
ным, Гаргантюа ел, только чтобы заморить червячка, зато ужин
бывал обилен и продолжителен, и уж тут он принимал пищу в
таком количестве, которое было ему необходимо, дабы подкрепить
силы и насытиться, а в этом-то и состоит правильный режим
питания, предписываемый истинной и разумной медициной, меж
тем как орава тупоголовых докторишек, у коих от софистической
выучки мозги стали набекрень, советует нечто прямо противо­
положное.
За ужином возобновлялся обеденный урок, и длился он, пока
не надоедало; остальное время посвящалось ученой беседе, прият­
ной и полезной.
Прочтя благодарственную молитву, пели, играли на музыкаль­
ных инструментах, принимали участие во всякого рода забавах,
вроде карт или же костей, так что иной раз обильная трапеза и
увеселения длились до тех пор, когда уже надо было идти спать,
а иной раз Гаргантюа и его приближенные посещали общество
ученых или путешественников, коим довелось побывать в чужих
странах.
Темной ночью, перед сном, выходили на самое открытое место
во всем доме, смотрели на небо, наблюдали кометы, если таковые
были, или положение, расположение, противостояние и совпаде­
ние светил.
а
Р и лотом — корнерез (греч.).
Рабле 493

Затем Гаргантюа в кратких словах рассказывал по способу пи­


фагорейцев наставнику все, что он прочитал, увидел, у нал, сделал
и услышал за нынешний день.
Засим молились господу творцу, выражали ему свою любовь,
укреплялись в вере, славили его бесконечную благость и, возбла­
годарив его за минувшее, предавали себя его милосердию на бу­
дущее.
После этого ложились спать.

ГЛАВА XXIV
О ТОМ, КАК ГАРГАНТЮА ПРОВОДИЛ ВРЕМЯ
В ДОЖДЛИВУЮ ПОГОДУ

...Так воспитывался Гаргантюа, с каждым днем оказывая все


большие успехи и, понятное дело, извлекая из постоянных упраж­
нений всю ту пользу, какую может извлечь юноша, в меру своего
возраста сметливый; упражнения же эти хоть и показались ему
на первых порах трудными, однако с течением времени сделались
такими приятными, легкими и желанными, что скорее походили
на развлечения короля, нежели на занятия школьника.
Со всем тем Понократ, чтобы дать Гаргантюа отдохнуть от
сильного умственного напряжения, раз в месяц выбирал ясный и
погожий день, и они с утра отправлялись за город: в Шантильи,
в Булонь, в Монруж, в Пон-Шарантон, в Ванв или же в Сен-Клу.
Там они проводили целый день, веселясь напропалую: шутили,
дурачились, в питье друг от дружки не отставали, играли, пели,
танцевали, валялись на зеленой травке, разоряли птичьи гнезда,
ловили лягушек, раков, перепелов.
И хотя этот день проходил без чтения книг, но и он проходил
не без пользы, ибо на зеленом лугу они читали на память какие-
нибудь занятные стихи из «Георгик» Вергилия, из Гесиода, из
«Рустика» Полициано, писали на латинском языке шутливые эпи­
граммы, а затем переводили их на французский язык в форме
рондо или же баллады.
Во время пиршества они, следуя указаниям Катона в De re
rust * и Плиния, с помощью трубочки, сделанной из плюща, выце­
живали из разбавленного вина воду, промывали вино в чане с во­
дой, а затем пропускали его через воронку, перегоняли воду из
одного сосуда в другой или же изобретали маленькие автоматиче­
ские приспособления, то есть такие, которые двигаются сами собой.
[В то время как Гаргантюа пребывал в Париже, на страну Утопию внезап­
но напал воинственный король Пикрохол, одержимый завоевательными плана­
ми. Перейдя границу, враги начали все опустошать на своем пути.]

* «О сель[ском] хозяйстве» (лат.).


494 Французская литература

ГЛАВА XXVII
О ТОМ, КАК НЕКИЙ МОНАХ ИЗ СЕЙИ СПАС ОТ НЕПРИЯТЕЛЯ
МОНАСТЫРСКИЙ ФРУКТОВЫЙ САД
Так, буйствуя и бесчинствуя, промышляя разбоем и грабежом,
дошли они, наконец, до Сейи и принялись обирать до нитки муж­
чин и женщин и хватать все, что попадалось под руку: ничем они
не брезгали и ничем не гнушались. Почти во всех домах свиреп­
ствовала чума, однако ж они врывались всюду, все решительно
отбирали, и при этом никто из них не заразился, а это случай ис­
ключительный, ибо священники, викарии, проповедники, лекари, хи­
рурги и аптекари, навещавшие, лечившие, пользовавшие, исповедо­
вавшие и увещевавшие больных, все до одного заразились и умерли,
а к этим чертовым грабителям и убийцам никакая зараза не приста­
вала. Что это за притча, господа? Право, тут есть над чем приза­
думаться.
Разграбив селение, они с шумом и грохотом двинулись к аббат­
ству, однако же аббатство оказалось на запоре: по сему обстоятель­
ству главные силы двинулись дальше, к Ведскому броду, а семь от­
рядов пехоты и две сотни копейщиков остались для того, чтобы,
сломав садовую ограду, произвести полное опустошение на вино­
градниках.
Бедняги монахи не знали, какому святому молиться. На всякий
случай они стали звонить ad capitulum capitulantes a . На этом сове­
те решено было устроить торжественную процессию, а также молеб­
ствие с чтением особых молитв contra hostium incidias 6 и с пре­
красными песнопениями pro pace 8 .
В то время в аббатстве находился монах по прозванию брат
Жан Зубодробитель, человек молодой, прыткий, щеголеватый, жиз­
нерадостный, разбитной, храбрый, отважный, решительный, высо­
кий, худощавый, горластый, носатый, мастак отбарабанить часы, от­
жарить мессу и отвалять вечерню — одним словом, самый настоя­
щий монах из всех, какими монашествующий мир когда-либо омо-
нашивал монашество. Помимо всего прочего, по части служебника
он собаку съел.
Вот этот-то самый монах, услышав шум, производимый неприя­
телем на виноградниках, вышел узнать, в чем дело; когда же он
обнаружил, что враги обрывают виноград и что, таким образом,
монастырь лишится годового запаса вина, то побежал на клирос,
где в это время монахи с видом литейщиков, у которых от колокола
остались одни черепки, тянули:
— I-im-pe-e-e-e-e-e-tu-um i-ini-i-imi-co-o-o-o-o-o-ru-um...r.
а
[Созывая] членов капитула на капитул (лат.).
6
«Противу вражеских козней» (лат.).
в
Во славу мира (лат.).
г
т. е. impetum inimicorum — нападение врагов.
Рабле 495

— Славные вы певуны-п...уны, накажи меня бог! — молвил


он. — Только не лучше ли вам спеть:
Прощай, корзины, кончен сбор?

Пусть меня черт возьмет, если они уже не в нашем саду, и так они
здорово режут лозы вместе с кистями, что — вот как бог свят! —
нам еще несколько лет придется одни хвостики подбирать. Ах ты
господи, что же мы теперь, горемычные, пить-то будем? Боже ми­
лостивый, da mihi potum!a
Тут заговорил настоятель:
— Что здесь нужно этому пьянчуге? Отведите его в темницу!
Как он смеет мешать нам воспевать богу?
— Не должно мешать ни воспеванию, ни воспиванию, — возра­
зил монах. — Ведь вы сами, отец настоятель, любите хорошее вино,
как и всякий порядочный человек. Ни один благородный человек
не станет хулить вино, — такая у нас, монахов, существует апоф-
тегма б . А эти ваши песнопения, ей-богу, сейчас не ко времени! По­
чему же тогда в пору жатвы и сбора винограда у нас читаются
краткие часы, а в течение всей зимы — длинные? Блаженной па­
мяти покойный брат наш Масе Пелос, истинный ревнитель благо­
честия (пусть меня черт унесет, если я вру!), объяснял мне это,
сколько я помню, так: летом и осенью мы-де отжимаем виноград
и делаем вино, зимой же мы его потребляем. Слушайте меня, все
любители хмельного: с нами бог, за мной! Пусть меня спалит анто-
нов огонь, если я хоть разок дозволю хлебнуть тем из вас, кото­
рые не помогут мне отбить виноградник! Мать честная, да ведь
это же церковное достояние! Но только вот что: святой Фома Ан­
глийский в решился умереть за церковное достояние. Дьявольщина!
Стало быть, если и я за него умру, меня тоже причислят к лику
святых? Нет уж, я умирать не стану, пусть лучше по моей милости
будут умирать другие.
С этими словами он скинул рясу и схватил перекладину от ясе­
невого креста; перекладина была длинная, как копье, и толстая, как
здоровенный кулак; в некоторых местах на ней были нарисованы
лилии, ныне почти уже стершиеся. Итак, сделав из своей рясы пе­
ревязь, он вышел в одном подряснике и, взмахнув перекладиною от
креста, внезапно ринулся на врагов, а враги между тем, нарушив
боевой порядок, без знамен, без трубача и барабанщика обирали в
саду виноград, ибо знаменщики прислонили знамена и стяги к стене,
барабанщики продырявили с одного боку барабаны, чтобы было
куда сыпать виноград, в трубы тоже понапихали гроздий — сло-

а
6
даруй мне питие! (лат.).
8
Апофтегма — изречение (греч.).
Фома Бекет, епископ Кентерберийский, убит в 1162 г. Католической
церковью причислен к лику святых.
496 Французская литература

вом, все разбрелись кто куда, и вот брат Жан, не говоря худого
слова, обрушился на них со страшною силой и, по старинке колотя
их по чему ни попало, стал расшвыривать, как котят. Одних он ду­
басил по черепу, другим ломал руки и ноги, третьим сворачивал
шейные позвонки, четвертым отшибал поясницу, кому расквашивал
нос, кому ставил фонари под глазами, кому заезжал по скуле,
кому пересчитывал зубы, кому выворачивал лопатки, иным сокру­
шал голени, иным вывихивал бедра, иным расплющивал локтевые
кости.
Кто пытался укрыться среди густолиственных лоз, тому он, как
собаке, перебивал спинной хребет и переламывал крестец.
Кто пытался спастись бегством, тому он ударом по ламбдовид-
ному шву раскалывал на куски черепную коробку.
Кто лез на дерево, полагая, что там безопаснее, тому он заг^'
нял перекладину в прямую кишку.
Если кто-нибудь из его старых знакомцев кричал: «Эй, 6|ат
Жан, брат Жан, друг мой милый, я сдаюсь!» — то он говорил: л Да
у тебя другого выхода нет. Сдавай заодно и свою душу чертовой
матери!» И тут же его ухлопывал.
Смельчаку, который решался с ним переведаться, он охотно по­
казывал силу мышц своих, а именно пробивал ему средогрудную
перегородку и сердце. Кого ему не удавалось поддеть под ребро,
тому он выворачивал желудок, и смерть наступала мгновенно. Иных
он со всего размаху бил по пупку, и у них вываливались кишки.
Иным протыкал мошонку и задний проход. Свет еще не видел столь
ужасного зрелища, можете мне поверить!
Одни взывали: «Святая Варвара!»
Другие: «Святой Георгий!»
Третьи: «Святая Нитуш!»
Четвертые: «Кюносская божья матерь! Лоретская! Благовест-
ница! Ленуйская! Ривьерская!»
Одни поручали себя св. Иакову.
Другие прибегали под покров шамберийской плащаницы, кото­
рая, кстати сказать, три месяца спустя сгорела дотла, так что от
нее ровно ничего не осталось.
Третьи — под покров плащаницы кадуинской.
Четвертые поручали себя Иоанну Предтече Анжелийскому.
Пятые — св. Евтропию Сентскому, св. Месму Шинонскому,
св. Мартину Кандскому, св. Клавдию Синейскому, жаварэейским
святыням и разным другим святым, помельче.
Одни умирали, ничего не говоря, другие говорили, но не уми­
рали. Одни умирали, говоря, другие, умирая, говорили.
Иные громко кричали: «Исповедника! Исповедника! Confiteorl
Miserere! In manus! a »

• Каюсь! Помилуй! В руки [твои предаю дух мой]! (лат.).


Рабле 4V/

Услышав громкие стоны поверженных, настоятель со всею бра­


тией направился в сад; когда же они увидели этих несчастных, смер­
тельно раненных, распростертых среди виноградных лоз, то поспе­
шили некоторых из них исповедать. А пока иеромонахи возились с
исповедью, молодые послушники побежали к брату Жану спросить,
не могут ли они чем-либо ему помочь. Он же на это ответил, что
нужно дорезать тех, кто валяется на земле. Тогда послушники, раз­
весив долгополые свои подрясники на изгороди, принялись дорезы­
вать и приканчивать тех, кого он уходил насмерть. И знаете, каким
оружием? Просто-напросто резачками, маленькими ножичками, ко­
торыми дети в наших краях шелушат зеленые орехи.
Затем брат Жан стал со своею перекладиною у стены, возле са­
мого того места, где она была проломлена неприятелем. Кое-кто из
^ослушников уже успел растащить по своим кельям знамена и
с ги себе на подвязки. Когда же те, кто исповедался, попытались
ю ?нуть в пролом, брат Жан стал их приканчивать одного за дру­
гим, да еще приговаривал:
— Кто исповедался, покаялся и получил отпущение грехов,
те — прямым путем в рай, прямым, как серп, как спина у горбуна!
Так благодаря его отваге были перебиты враги, проникшие в
монастырский сад, перебиты все до одного, а их тут было тринад­
цать тысяч шестьсот двадцать два человека, не считая, как во­
дится, женщин и детей.
Даже отшельник Можис, о котором говорится в «Деяниях че­
тырех сыновей Эмона», и тот, пойдя со своим посохом на сарацин,
не выказал такой доблести, как наш монах, с перекладиною от кре­
ста вышедший на врагов.
[Все старания Грангузье закончить миром войну разбиваются о воинствен­
ную непреклонность Пикрохола. На помощь утопийцам спешит из Парижа Гар-
гантюа. Вооружившись огромным деревом, он нападает на врага, все сокрушая
на своем пути. Наконец, он прибывает в эамок Грангузье, который ожидает
его с большим нетерпением.]

ГЛАВА XXXIX
О ТОМ, КАК ГАРГАНТЮА ЧЕСТВОВАЛ МОНАХА
И КАК ПРЕКРАСНО ГОВОРИЛ МОНАХ ЗА УЖИНОМ
Как скоро Гаргантюа сел за стол и первые куски были прогло­
чены, Грангузье повел рассказ о начале и причине войны между
ним и Пикрохолом и, доведя свое повествование до того момента,
когда брат Жан Зубодробитель одержал победу при защите мона­
стырского виноградника, превознес его подвиг выше деяний Ка­
милла, Сципиона, Помпея, Цезаря и Фемистокла. Тут Гаргантюа
попросил сей же час послать за монахом, — он хотел посоветоваться
с ним касательно того, как действовать дальше. Во исполнение его
желания за монахом отправился дворецкий и немного погодя в ве-
^2. .1;,к WS
498 Французская литература

селом расположении духа с ним возвратился, причем брат Жан вос­


седал на муле Грангузье, держа в руках перекладину от креста.
Брат Жан бы встречен нескончаемыми кликами восторга, объ­
ятиями, приветствиями.
— А, брат Жан, дружище! Брат Жан, приятель! Брат Жан,
черт тебя возьми, дай я тебя поцелую, дружок!
— Дай я тебя обниму!
— Поди сюда, блудодей, вот я тебя сейчас задушу!
А брат Жан знай посмеивался. Такого милого и обходительного
человека прямо поискать!
— Ну-ка, ну-ка, — сказал Гаргантюа, — поставьте ему скамейку
вот тут, подле меня!
— Пожалуйста, куда прикажете, — сказал монах. — Паж, во­
дички! Лей, дитя мое, лей! Это мне освежит печенку. Дай-ка сюда,
я пополощу себе горло1
— Deposita сарра, — сказал Гимнаст, — рясу долой!
— Боже сохрани! — воскликнул монах. — Нет, милостивый го­
сударь, это нам не положено, — in statutis Ordinis a есть насчет это­
го особый раздел.
— В задницу, в задницу ваш раздел! — заметил Гимнаст. —
Ряса давит вам плечи, снимите ее!
— Друг мой, — сказал монах, — пусть она останется на мне, —
ей-богу, мне в ней лучше
пьется, от нее телу веселей.
Ежели я ее скину, господа
пажи наделают себе из нее
подвязок, как это уже однаж­
ды со мной случилось в Ку-
лене. Вдобавок у меня про­
падет аппетит. А ежели я
сяду за стол в этом самом
одеянии, — вот тебе крест, я
с легкой душой не только что
за тебя, а и за твоего коня
выпью! Мир честной компа­
нии! Я, правда, поужинал, но
это мне не помешает есть за
обе щеки, — желудок у меня
луженый, он пуст внутри,
4 £^ как монашеский посошок, и
всег а
: 4«жш^^*>^*ъ «s. ^ Д открыт, как мешок ад-
^^^W^^^W^^^^^s^e^^jst^^-^-^« .«<^^>лай*«^ воката. Из всех рыб, не счи-
«ОД** #*#$)&№* $*» <*$Д* лямй* *#& #>*.* &« #щ f *ф • — — —
* В уставе ордена (лат.). Име­
Сатира на алчность монахов ется в виду монашеский орден, к
(со старинной французской гравюры). которому принадлежит брат Жан.
Рабле 499

тая линя, говорит пословица, лучше всего крылышко куропатки


или же окорочек монашки. Наш настоятель страсть как любит
белое каплунье мясо.
— Этим он отличается от лисы, — заметил Гимнаст. — Лиса ни
у каплунов, ни у кур, ни у цыплят ни за что не станет есть белое
мясо.
— Почему? — спросил монах.
— Потому что у нее нет поваров, чтобы его варить, — отвечал
Гимнаст, — а если мясо надлежащим образом не проварено, оно все
будет красным, а не белым. Краснота мяса есть признак того, что
оно не проварено, — исключение составляет лишь мясо омаров и ра­
ков: их посвящают в кардиналы, когда варят.
— Свят, свят, свят! — воскликнул монах. — Стало быть, у на­
шего монастырского лекаря плохо проварена голова, — глаза у него
красные, как миски из ольхи... Вот это заячье бедро полезно было
бы подагрику. Кстати, отчего это бедра у девушек всегда бывают
прохладные?
— Этим вопросом не занимались ни Аристотель, ни Александр
Афродисийский, ни Плутарх, — отвечал Гаргантюа.
— Существует три причины, в силу которых то или иное место
естественным образом охлаждается, — продолжал монах. — Primo a ,
когда берега его омываются водой; secundo 6 , если это место тени­
стое, темное, сумрачное, куда не проникает солнечный свет, и,
в-третьих, если оно беспрестанно овевается ветрами, дующими из
теснины, а также производимыми колыханием сорочки и в особен­
ности колыханием гульфика... А ну веселей! Паж, плесни нам еще!..
Чок, чок, чок!.. Надо бога благодарить за такое славное вино!..
Живи я во времена Иисуса Христа, — вот как бог свят, я бы не
дал евреям схватить его в Гефсимаиском саду! Черт побери, да я
бы господам апостолам поджилки перерезал за то, что они испуга­
лись и убежали после сытного ужина, а доброго своего учителя по­
кинули в беде! Хуже всякой отравы для меня те люди, которые
удирают, когда нужно взяться за ножи. Эх, побыть бы мне фран­
цузским королем лет этак восемьдесят или сто! Ей-богу, я бы вы­
холостил всех, кто бежал из-под Павии! Лихорадка им в бок! По­
чему они, вместо того чтоб погибнуть, бросили доброго своего госу­
даря на произвол судьбы? Разве не лучше, разве не почетнее —
умереть, доблестно сражаясь, чем остаться жить, позорно бежав?..
В нынешнем году нам уж гусями не полакомиться. Эй, будь дру­
гом, отрежь-ка мне свининки!.. А то ведь он уж давно стоит,—
стаканчик-то давно передо мной стоит! Germinavit radix Jesse 8 .

*6 Во-первых (лат.).
1
Во-вторых (лат.).
Пустил росток корень Иесеев (лат.) — слегка измененная цитата из
«Книги пророка Исайи» (XI, 1).
32*
500 Французская литература

Дьявольщина, я умираю от жажды!.. А винцо-то ведь неплохое! Вы


что пили в Париже? Мой дом в Париже более полугода был от­
крыт для всех, ей-ей, не вру!.. Вы знакомы с братом Клавдием из
верхнего Баруа? То-то добрый собутыльник! Какая, однако ж,
муха его укусила? С некоторых пор он все только учится да учится.
А вот я ничему не учусь. Мы в нашем аббатстве ничему не учим­
ся — боимся свинкой заболеть. Наш покойный аббат говорил, что
ученый монах — это чудовище. Ей-богу, любезный друг, magis mag­
nos clericos non sunt magis magnos sapietes...\ Если б вы знали,
какая в этом году гибель зайцев! Жаль, нигде я не мог раздобыть
ни ястреба, ни кречета. Господин де ла Беллоньер пообещал мне
сапсана, а на днях прислал письмо: птица-де стала задыхаться. От
куропаток в этом году отбою не будет. Ну, да я не любитель рас­
ставлять силки, — как раз простуду схватишь. Если я не бегаю
туда-сюда, не мечусь, мне все как-то не по себе. Вот только нач­
нешь махать через изгороди да кусты — сейчас же ряса в клочья.
Славной борзой я обзавелся. Уж она зайца не упустит, черта с
два! Лакей вел ее к господину де Молеврие, ну а я ее отнял. Дурно
я поступил?
— Нисколько, брат Жан, — отвечал Гимнаст, — нисколько, кля­
нусь тебе всеми чертями, нисколько!
— Ну, так за чертей, пока они еще существуют! — подхватил
монах. — Бог ты мой, на что этому хромцу борзая! Подарить бы
ему пару волов, — истинный бог, это бы его куда больше пора­
довало!
— Отчего это вы, брат Жан, все время божитесь? — спросил
Понократ.
— Это только для красоты слога, — отвечал монах. — Это цве­
ты Цицероновой риторики.

ГЛАВА XL

ОТЧЕГО МИРЯНЕ ИЗБЕГАЮТ МОНАХОВ


И ОТЧЕГО У ОДНИХ НОСЫ ДЛИННЕЕ. ЧЕМ У ДРУГИХ
— Клянусь христианской верой, — воскликнул Эвдемон, — бла­
говоспитанность этого монаха наводит меня на глубокие размыш­
ления! Он нас тут всех распотешил, а почему же тогда монахов на­
зывают бичами веселья и изгоняют из всякой славной компании,
подобно тому как пчелы гонят из ульев трутней?
Ignavum fucos pecus a presepibus arcent, —
говорит Марон 6 .
а
Великие духовные лица не бывают великими учеными (испорч. лат.).
6
«Трутней, скотину ленивую, в ульи они не пускают» (лат.) (Вергилий,
«Георгики»).
Рабле 501

На это ему Гаргантюа ответил так:


— Не подлежит сомнению, что ряса и клобук навлекают на себя
со всех сторон поношения, брань и проклятия, так же точно как
ветер, Цециасом называемый, нагоняет тучи. Основная причина
этого заключается в том, что монахи пожирают людские отбросы,
то есть грехи, и, как дермоедам, им отводят места уединенные, а
именно монастыри и аббатства, так же обособленные от внешнего
мира, как отхожие места от жилых помещений. Далее, если вам по­
нятно, отчего все в доме смеются над обезьяной и дразнят ее, то
вам легко будет понять и другое: отчего все, и старые и молодые,
чуждаются монахов. Обезьяна не сторожит дома в отличие от со­
баки, не тащит плуга в отличие от вола, не дает ни молока, ни
шерсти в отличие от овцы, не возит тяжестей в отличие от коня.
Она только всюду гадит и все портит, за что и получает от всех
насмешки да колотушки. Равным образом монах (я разумею мона­
хов-тунеядцев) не пашет землю в отличие от крестьянина, не охра­
няет отечество в отличие от воина, не лечит больных в отличие от
врача, не проповедует и не просвещает народ в отличие от хорошего
евангелического проповедника и наставника, не доставляет полез­
ных и необходимых государству предметов в отличие от купца. Вот
почему все над монахами глумятся и все их презирают.
— Да, но они молятся за нас, — вставил Грангузье.
— Какое там! — молвил Гаргантюа. — Они только терзают
слух окрестных жителей дилиньбомканьем своих колоколов.
— Да, — сказал монах, — хорошенько отзвонить к обедне, к ут­
рене или же к вечерне — это все равно что наполовину их отслу­
жить.
— Они вам без всякого смысла и толка пробормочут уйму жи­
тий и псалмов, прочтут бесчисленное множество раз «Pater noster» a
вперемежку с бесконечными «Ave Maria» 6 и при этом сами не по­
нимают, что такое они читают, — по-моему, это насмешка над бо­
гом, а не молитва. Дай бог, если они молятся в это время за нас,
а не думают о своих хлебцах да жирных супах. Всякий истинный
христианин, кто бы он ни был и где бы ни находился, молится во
всякое время, а дух святой молится и предстательствует за него, и
господь ниспосылает ему свои милости. Так поступает и наш доб­
рый брат Жан. Вот почему все жаждут его общества. Он не свя­
тоша, не голодранец, он благовоспитан, жизнерадостен, смел, он
добрый собутыльник. Он трудится, пашет землю, заступается за
утесненных, утешает скорбящих, оказывает помощь страждущим,
охраняет сады аббатства.
— Я еще и не то делаю, — сказал монах. — За панихидой или
же утреней я стою на клиросе и пою, а сам в это время мастерю

• «Отче наш» (лат.).


0
«Богородице, дево, радуйся» (буквально: Здравствуй, Мария) (лат.).
502 Французская литература

тетиву для арбалета, оттачиваю стрелы, плету сети и силки для


кроликов. Я никогда без дела не сижу. А теперь, дети, выпьем!
Выпьем теперь, дети! Подай-ка мне каштанов! Это каштаны из
Этросского леса, — вот я сейчас и выпью под них доброго холод­
ного винца. Что же это вы так медленно раскачиваетесь? Я, как ло­
шадь сборщика, пью из каждого ручейка, ей-богу!
Гимнаст ему сказал:
— Брат Жан, у вас на носу капля.
— Ха-ха! — засмеялся монах. — Вы думаете, что если я в воде
по самый нос, стало быть сейчас утону? Не бойтесь, не утону.
Ouare? Quia 3 ВЫЙТИ она из носу выйдет, а обратно не войдет: мой
нос весь внутри зарос. Ах, друг мой, если б кто-нибудь сшил себе
на зиму сапоги из такой кожи, как моя, он бы в них смело мог ло­
вить устриц — нипочем бы эти сапоги не промокли!
— Отчего это у брата Жана такой красивый нос? — спросил
Гаргантюа.
— Оттого что так богу было угодно, — отвечал Грангузье. —
Каждому носу господь придает особую форму и назначает особое
употребление, — он так же властен над носами, как горшечник над
своими сосудами.
— Оттого что брат Жан одним из первых пришел на ярмарку
носов, — сказал Понократ, — вот он и выбрал себе какой покраси­
вее и покрупнее.
— Ну, ну, скажут тоже! — заговорил монах. — Согласно нашей
истинной монастырской философии это оттого, что у моей корми­
лицы груди были мягкие. Когда я их сосал, мой нос уходил в них,
как в масло, а там уж он рос и поднимался, словно тесто в квашне.
От тугих грудей дети выходят курносые. А ну, гляди весело! Ad
formam nasi cognoscitur ad te levavi... 6 . Варенья я не ем. Плесни-
ка нам, паж! Item B гренков!
[XLII — LI главы повествуют о дальнейших перипетиях войны утопннцев с
полчищами Пикрохола. Последний терпит полное поражение. В боях отличают­
ся Гаргантюа и особенно брат Жан. По окончании войны король Грангузье на­
граждает победителей.]

а
Почему? Потому что (лат.).
6
По носу узнаешь, как «К тебе вздымал я» (лат.). Слова в кавычках —
начало псалма C X X I .
' Еще.
Рабле 503
ГЛАВА Lll

О ТОМ, КАК ГАРГАНТЮА ВЕЛЕЛ ПОСТРОИТЬ ДЛЯ МОНАХА


ТЕЛЕМСКУЮ ОБИТЕЛЬ а

Оставалось только одарить монаха. Гаргантюа хотел было сде­


лать его аббатом в Сейи, но тот отказался. Тогда Гаргантюа пред­
ложил ему на выбор Бургейльское и Сен-Флорентийское аббатст­
ва б, а была бы, мол, охота, так и то и другое, но монах ответил нап­
рямик, что не желает принимать на себя обязанности по управлению
монахами.
— Как я буду управлять другими, раз я не умею управлять
самим собой? — сказал он. — Если вы полагаете, что я вам оказал
и могу и впредь оказать важные услуги, дозвольте мне построить
аббатство, какое я хочу.
Гаргантюа такая затея понравилась, и он отвел для этой цели
всю Телемскую область до самой Луары, находящуюся в двух ми­
лях от большого леса Пор-Юо, монах же обратился к нему с прось­
бой основать на этом месте обитель, не похожую ни на какую
другую.
— В таком случае, — сказал Гаргантюа, — прежде всего вокруг
нее не должно быть стены, ибо все прочие аббатства обнесены вы­
соченной стеной.
— А как же, — сказал монах, — и ведь это неспроста: за сте­
ной не лучше, чем в застенке, — там и наушничанье, и зависть, и
подсиживание.
— И вот еще что, — продолжал Гаргантюа. — В некоторых мо­
настырях существует обычай: если туда пойдет женщина (я разу­
мею женщину добродетельную и целомудренную), то в местах, че­
рез которые она проходила, полагается после производить уборку,
ну, а там будет заведен такой порядок: тщательно убирать все те
помещения, в коих побывают инок или инокиня, которые случайно
туда забредут. В монастырях все размерено, рассчитано и распи­
сано по часам, именно поэтому мы постановим, чтобы там не было
ни часов, ни циферблатов, — все дела будут делаться по мере на­
добности и когда удобнее, ибо считать часы — это самая настоящая
потеря времени. Какой от этого прок? Глупее глупого сообразовы­
ваться со звоном колокола, а не с велениями здравого смысла и
разума. Item B, в наше время идут в монастырь из женщин одни
только кривоглазые, хромые, горбатые, уродливые, нескладные, по-
а
Телемская обитель — от греческого слова «телема»—желание. Название
соответствует уставу обители, состоящему иэ одного правила: «Делай, что хо­
чешь».
6
Бургейльское и Сен-Флорентийское аббатства были из числа самых бога­
тых на западе Франции.
в
Далее (лат.).
504 Французская литература

мешанные, слабоумные, порченые и поврежденные, а из мужчин —


сопливые, худородные, придурковатые, лишние рты...
— Кстати, — прервал его монах, — куда девать женщин некра­
сивых и настырных?
— Настырных — в монастырь, — отвечал Гаргантюа.
— Верно, — согласился монах.
— Следственно, туда будут принимать таких мужчин и женщин,
которые отличаются красотою, статностью и обходительностью.
Item, в женские обители мужчины проникают не иначе как тайком и
украдкой, следственно, вам надлежит ввести правило, воспрещаю­
щее женщинам избегать мужского общества, а мужчинам — общест­
ва женского. Item, как мужчины, так и женщины, поступив в мона­
стырь, после годичного послушнического искуса должны и обязаны
остаться в монастыре на всю жизнь, — следственно, по вашему
уставу, как мужчины, так и женщины, поступившие к вам, вольны
будут уйти от вас, когда захотят, беспрепятственно и безвозбранно.
Item, обыкновенно монахи дают три обета, а именно: целомудрия,
бедности и послушания, — вот почему вам надлежит провозгласить,
что каждый вправе сочетаться законным браком, быть богатым и
пользоваться полной свободой. Что касается возрастного ценза, то
при поступлении для женщин должен быть установлен предел — от
десяти до пятнадцати лет, а для мужчин — от двенадцати до восем­
надцати.

ГЛАВА 1111

О ТОМ, КАК И НА КАКИЕ ДЕНЬГИ БЫЛА ПОСТРОЕНА


ТЕЛЕМСКАЯ ОБИТЕЛЬ
На построение и устройство обители Гаргантюа отпустил на­
личными два миллиона семьсот тысяч восемьсот тридцать один
«длинношерстый баран» и впредь до окончания всех работ обе­
щал выдавать ежегодно под доходы с реки Дивы а один миллион
шестьсот шестьдесят девять тысяч экю с изображением солнца и
столько же с изображением плеяд. На содержание обители Гарган­
тюа определил в год два миллиона триста шестьдесят девять тысяч
пятьсот четырнадцать нобилей б с изображением розы, каковую
сумму монастырская казна должна была получать в виде гаранти­
рованной земельной ренты, в подтверждение чего Гаргантюа выдал
особые грамоты.
Само здание было построено в виде шестиугольника, с высокими
круглыми башнями по углам, диаметром в шестьдесят шагов каж­
дая; все башни были одинаковой величины и одинаковой формы.
а
Дива — маленькая речушка, протекавшая в нескольких километрах от
имения отца Рабле.
6
Нобиль — английская золотая монета X I V в.
Рабле 505

На севере протекала река Луара. На берегу реки стояла башня,


которая называлась Арктика; с восточной стороны высилась другая
башня, под названием Калаэра, следующая башня называлась Ана­
толия, за нею — Месембрина, затем — Гесперия и, наконец, послед­
няя, — Криэра а . Пространство между башнями равнялось тремстам
двенадцати шагам. Здание было семиэтажное, если подвальный
этаж считать за первый. Своды второго этажа напоминали ручки
от корзины. Верхние этажи были оштукатурены фландрским гип­
сом, замки сводов имели форму лампад. Крыша, из лучшего шифера,
была украшена свинцовыми поделками в виде маленьких человечков
и зверьков, искусно сработанных и позолоченных; с крыши, между
окнами, на некотором расстоянии от стен, спускались водосточные
трубы, расписанные крест-накрест золотом и лазурью; внизу они
переходили в широкие желоба, из которых вода стекала под здание,
а оттуда в реку.
Здание это было стократ пышнее Бониве, Шамбора и Шан-
тильи 6 : в нем насчитывалось девять тысяч триста тридцать две
жилые комнаты, при каждой из которых была своя уборная, каби­
нет, гардеробная и часовня и каждая из которых имела выход в
большой зал. Башни сообщались между собой изнутри и через жи­
лой корпус при помощи винтовых лестниц, ступени которых были
сделаны частью из порфира, частью из нумидийского камня, ча­
стью из мрамора-змеевика; длина каждой ступени равнялась двад­
цати двум футам, высота — трем пальцам, от площадки к площадке
вели двенадцать таких ступеней. На каждой площадке были две
прекрасные античные арки, откуда шел свет и которые вели в ажур­
ные лоджии, по ширине равные лестнице, а лестница поднималась
до самой кровли и увенчивалась павильоном. По таким же точно
лестницам можно было с любой стороны пройти в большой зал, а
из зала в жилые помещения.
Между башнями Арктикой и Криэрой находились превосход­
ные и обширные книгохранилища, в которых были собраны книги
на греческом, латинском, еврейском, французском, тосканском8 и
испанском языках, причем на каждом этаже хранились книги толь­
ко на одном каком-нибудь языке.
Посредине была устроена прекрасная лестница, вход на которую
был сделан снаружи и представлял собой арку шириною в шесть
туаз. Лестница эта была столь соразмерна и широка, что по ней
могли одновременно подниматься на самый верх шестеро латников
с копьями у бедер.
а
Арктика — Северная (греч.). Калаэра — от греч. «калбс» (хороший) и
«аэр» (воздух). Анатолия — Восточная (греч. «анатоле» — восток). Месембри­
на— Южная (греч.). Гесперия — Западная (греч.). Криэра—Холодная (греч.).
6
в
Замки, строившиеся в дни Рабле.
Тосканский язык — итальянский язык. Тосканский диалект лег в основу
современного итальянского литературного языка.
506 Французская литература

Между башнями Анатолией и Месембриной были расположены


прекрасные и просторные галереи, расписанные по стенам фреска­
ми, которые изображали подвиги древних героев, события истори­
ческие и виды различных местностей. Между этими башнями были
такие же точно лестница и вход, как и со стороны реки...

ГЛАВА LVII

О ТОМ, КАКОЙ У ТЕЛЕМИТОВ БЫЛ УКЛАД ЖИЗНИ

Вся их жизнь была подчинена не законам, не уставам и не прави­


лам, а их собственной доброй воле и хотению. Вставали они когда
вздумается, пили, ели, трудились, спали когда заблагорассудится;
никто не будил их, никто не неволил их пить, есть или еще что-
либо делать. Такой порядок завел Гаргантюа. Их устав состоял
только из одного правила:
ДЕЛАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ,

ибо людей свободных, происходящих от добрых родителей, просве­


щенных, вращающихся в порядочном обществе, сама природа наде­
ляет инстинктом и побудительною силой, которые постоянно на­
ставляют их на добрые дела и отвлекают от порока, и сила эта
зовется у них честью. Но когда тех же самых людей давят и
гнетут подлое насилие и принуждение, они обращают благород­
ный свой пыл, с которым они добровольно устремлялись к добро­
детели, на то, чтобы сбросить с себя и свергнуть ярмо рабства,
ибо нас искони влечет к запретному и мы жаждем того, в чем нам
отказано.
Благодаря свободе у телемитов возникло похвальное стремление
делать всем то, чего, по-видимому, хотелось кому-нибудь одному.
Если кто-нибудь из мужчин или женщин предлагал: «Выпьем!» —
то выпивали все; если кто-нибудь предлагал: «Сыграем!» — то
играли все; если кто-нибудь предлагал: «Пойдемте порезвимся в
поле» — то шли все. Если кто-нибудь заговаривал о соколиной или
же другой охоте, женщины тотчас же садились на добрых иноход­
цев, на парадных верховых коней и сажали ястреба-перепелятника,
сапсана или же дербника себе на руку, которую плотно облегала
перчатка; мужчины брали с собой других птиц.
Все это были люди весьма сведущие, среди них не оказалось ни
одного мужчины и ни одной женщины, которые не умели бы читать,
писать, играть на музыкальных инструментах, говорить на пяти или
шести языках и на каждом из них сочинять и стихи и прозу. Ни­
где, кроме Телемской обители, не было столь отважных и учтивых
кавалеров, столь неутомимых в ходьбе и искусных в верховой езде,
столь сильных, подвижных, столь искусно владевших любым родом
Рабле 507

оружия; нигде, кроме Телемской обители, не было столь нарядных


и столь изящных, всегда веселых дам, отменных рукодельниц, от­
менных мастериц по части шитья, охотниц до всяких почтенных и
неподневольных женских занятий.
Вот почему, когда кто-нибудь из мужчин бывал вынужден по­
кинуть обитель, то ли по желанию родителей, то ли по какой-либо
другой причине, он увозил с собою одну из женщин, именно ту, ко­
торая благосклонно принимала его ухаживания, и они вступали в
брак; они и в Телеме жили в мире и согласии, а уж поженившись,
еще того лучше; до конца дней своих они любили друг друга так
же, как в день свадьбы...
[Знаменитым эпизодом о Телемском аббатстве завершается первая книга
романа (по порядку написания и публикации — вторая), вышедшая в 1534 г.
под заглавием «Повесть об ужасающей жизни великого Гаргантюа, отца Пан­
тагрюэля». В 1532 г. увидела свет вторая (по порядку написания — первая)
книга романа, озаглавленная «Пантагрюэль, король жаждущих, в его натураль­
ном виде, с его ужасающими деяниями и подвигами» (во многом близкая вы­
шеназванной лубочной книге), в которой Рабле повествует о детстве и юности
Пантагрюэля, сына Гаргантюа, о его похождениях, а также о его дружбе с Па-
нургом, плутоватым малым, любителем наслаждений, остроумным, ловким и
неразборчивым в средствах. В книге очень сильна стихия лубочного комизма,
тогда как сатирически-философский элемент выражен в ней сравнительно не
очень резко. Тем не менее уже и в этой книге явственно проявляются гуманис­
тические тенденции автора (осмеяние ученого «глубокомыслия» докторов и сту­
дентов Сорбонны; эпизод со странствованием Эпистемона, товарища и настав­
ника Пантагрюэля: на войне ему отрубают голову, и он попадает в ад и Ели-
сейские поля, где видит унижение великих завоевателей, тиранов и вообще
сильных мира сего и возвышение философов и всех тех, «кто в этом мире тер­
пел нужду» (гл. XXX). Особенно сильны эти тенденции в письме Гаргантюа
(гл. VIII), которое великан-отец пишет своему сыну в Париж, куда Пантагрю­
эль отправился, чтобы пополнить и углубить свое образование.]

КНИГА II. ГЛАВА VI

О ТОМ, КАК ПАНТАГРЮЭЛЬ ВСТРЕТИЛ ЛИМУЗИНЦА,


КОВЕРКАВШЕГО ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК
Как-то раз, не сумею сказать — когда именно, Пантагрюэль по­
сле ужина прогуливался со своими приятелями у городских ворот,
где берет начало дорога в Париж. Здесь он повстречал весьма ми­
ловидного студента, шедшего по этой дороге, и, поздоровавшись с
ним,спросил:
— Откуда это ты, братец, в такой час?
Студент же ему на это ответил:
— Из альмаматеринской, достославной и достохвальной акаде­
мии города, нарицаемого Лютецией.
— Что это значит? — обратился к одному из своих спутников
Пантагрюэль.
— То есть из Парижа, — отвечал тот.
508 Французская литература

— Так ты из Парижа? — спросил студента Пантагрюэль. —


Ну, как же вы, господа студенты, проводите время в этом самом
Париже?
Студент ему на это ответил так:
— Мы трансфретируем а Секвану б поутру и ввечеру, деамбули-
руем в по урбаническим перекресткусам, упражняемся во многола-
тиноречии и, как истинные женолюбусы, тщимся снискать благово­
ление всесудящего, всеобличьяприемлющего и всеродящего жен­
ского пола. Чрез некоторые интервалы мы совершаем визитации лу-
панариев, а затем располагаемся в тавернах «Еловая шишка», «За­
мок», «Магдалина» и «Мул», уплетандо отменные баранусовые ло-
паткусы, поджарентум кум петруцка. В тех же случаях, когда кар-
манари ностри тощают и пребывают эксгаустнымиг от звонкой
монеты, мы расставамус с нашими либрисами д и с лучшими нашими
орнаментациямие и ожидамус посланца из отеческих ларов и пе­
натов.
Тут Пантагрюэль воскликнул:
— На каком это чертовом языке ты изъясняешься? Ей-богу, ты
еретик.
— Сеньор, нет, — возразил студент, — ибо, едва лишь возбле­
щет первый луч Авроры, я охотниссиме отправляюсь во един из
велелепейших храмов, и там, окропившись люстральной аквой ж ,
пробурчав какую-нибудь стихиру и отжарив часы, я очищаю и из­
бавляю свою анимус3 от ночной скверны. Я ублажаю олимпико-
лов и , величаю верховного светоподателя, сострадаю ближнему мое­
му и воздаю ему любовью за любовь, соблюдаю десять заповедей
и по мере сил моих не отступаю от них ни на шаг. Однакорум пое-
ликве мамона не пополнирует ни на йоту моего кошелькабуса, я
редко и нерадиво вспомоществую той голытьбарии, что ходит под
окнами, молендо подаяниа.
— А, да пошел он в задницу! — воскликнул Пантагрюэль. —
Что этот сумасшедший городит? Мне сдается, что он нарочно при­
думал какой-то дьявольский язык и хочет нас обморочить.
На это один из спутников ему сказал:
— Сеньор, этот молодец пытается обезьянничать с парижан, на
самом же деле он обдирает с латыни кожу, хотя ему кажется, что
он подражает Пиндару; он совершенно уверен, что говорит на пре-

ft
Transfretare — переправляться (лат.).
6
Секвана — так называлась Сена при римлянах.
в
Deambulare — разгуливать (лат.).
г
Exhaustus — опорожненный, истощенный (лат.).
д
Libri — книги (лат.).
e
Ornamentum — украшение (лат.).
ж
Aqua lustralis — здесь: святая вода.
8
Anima — душа (лат.).
м
Olimpicolae — обитатели Олимпа (средневековый латинизм).
Рабле 509

красном французском языке — именно потому, что говорит не по-


людски.
— Это правда? — спросил Пантагрюэль.
Студент же ему на это ответил:
— Сениор миссер, гению моему несродно обдираре, как выра­
жается этот гнусниссимныи сквернословус, эпидермныи покров с
нашего галликского вернакула а , — вицеверсотив б , я оперирую в
той дирекции в, чтобы и такум и сякум его обогатаре, дабы стал он
латинокудрым.
— Клянусь богом, я научу тебя говорить по-человеческиI —
вскричал Пантагрюэль. — Только прежде скажи мне, откуда ты
родом.
На это ему студент ответил так:
— Отцы и праотцы мои генеалогируют из регионов1, Лимузин-
ских, идеже упокояется прах святителя Марциала.
— Понимаю, — сказал Пантагрюэль, — ты всего-навсего лиму-
зинец, а туда же суешься перенимать у парижан. Поди-ка сюда, я
тебе дам хорошую выволочку!
Тут он схватил его за горло и сказал:
— Ты обдираешь латынь, ну а я, клянусь Иоанном Крестите­
лем, заставлю тебя драть козла. Я с тебя с живого шкуру сейчас
сдеру!
Тут бедный лимузинец завопил:
— Эй, барчук, слышь! Ой, святой Марциал, помоги! Ох, да
отступись ты от меня за ради бога, не трожь!
— Вот сейчас ты заговорил по-настоящему, — заметил Панта­
грюэль.
И с этими словами он его отпустил, ибо бедняга лимузинец в
это самое мгновение наложил полные штаны, задник же на штанах
у него был с прорезами.
— Святой Алипентин, ну и аромат1 — воскликнул Пантагрю­
эль. — Фу, вот навонял репоед проклятый!
Итак, Пантагрюэль отпустил его. Однако ж воспоминание об
этом происшествии преследовало лимузинца всю жизнь, и до того
он был этим потрясен, что все ему чудилось, будто Пантагрюэль
хватает его за горло, а несколько лет спустя он умер Роландовой
смертью, в чем явственно виден гнев божий, и пример этого лиму­
зинца подтверждает правоту одного философа у Авла Геллия, ут­
верждавшего, что нам надлежит говорить языком общепринятым
и, по выражению Октавиана Августа, избегать непонятных слов
так же старательно, как кораблеводитель избегает подводных скал.

а
e
Vernacula (lingua) — местное [наречие] (лат.).
в
Vice versa — напротив (лат.).
г
Directio — направление (лат.).
Regio— область (лат.).
510 Французская литература

ИЗ ГЛАВЫ VIU

О ТОМ, КАК ПАНТАГРЮЭЛЬ, БУДУЧИ В ПАРИЖЕ,


ПОЛУЧИЛ ОТ СВОЕГО ОТЦА ГАРГАНТЮА ПИСЬМО,
КОПИЯ КОЕГО НИЖЕ ПРИВОДИТСЯ
...хотя блаженной памяти мой покойный отец Грангузье прило­
жил все старания, чтобы я усовершенствовался во всех государствен­
ных науках, и хотя мое прилежание и успехи не только не обманули,
а, пожалуй, даже и превзошли его ожидания, все же, как ты сам
отлично понимаешь, время тогда было не такое благоприятное для
процветания наук, как ныне, и не мог я похвастать таким обилием
мудрых наставников, как ты. То было темное время, тогда еще чув­
ствовалось пагубное и зловредное влияние готов, истреблявших всю
изящную словесность.
Однако, по милости божией, с наук на моих глазах сняли запрет,
они окружены почетом, и произошли столь благодетельные переме­
ны, что теперь я едва ли годился бы в младший класс, тогда как в
зрелом возрасте я не без основания считался ученейшим из людей
своего времени.
Говорю я это не из пустого тщеславия, хотя в письме к тебе я
имею полное право себя хвалить, примером чему служат нам Марк
Туллий в своей книге «О старости» и Плутарх в книге под загла­
вием «Как можно себя хвалить, не вызывая зависти», а единствен­
но для того, чтобы выразить всю мою нежную к тебе любовь.
Ныне науки восстановлены, возрождены языки: греческий, не
зная которого человек не имеет права считать себя ученым, еврей­
ский, халдейский, латинский. Ныне в ходу изящное и исправное
тиснение, изобретенное в мое время по внушению бога, тогда как
пушки были выдуманы по наущению дьявола. Всюду мы видим уче­
ных людей, образованнейших наставников, обширнейшие книгохра­
нилища, так что, на мой взгляд, даже во времена Платона, Цицеро­
на и Папиниана было труднее учиться, нежели теперь, и скоро для
тех, кто не понаторел в Минервиной школе мудрости, все дороги
будут закрыты. Ныне разбойники, палачи, проходимцы и конюхи
более образованы, нежели в мое время доктора наук и проповед­
ники. Да что говорить! Женщины и девушки — и те стремятся к
знанию, этому источнику славы, этой манне небесной. Даже я на
старости лет принужден заниматься греческим языком, — в отли­
чие от Катона я и прежде отнюдь не презирал его, но в юные годы
я не располагал временем для его изучения, и вот теперь, ожидая
того часа, когда господу будет угодно, чтобы я покинул землю и
предстал перед ним, я с наслаждением читаю «Moralia» a Плутарха,
прекрасные «Диалоги» Платона, Павсаниевы «Описания» и Афи-
неевы «Древности».
а
«Этические сочинения» (лат.).
Рабле 511

Вот почему, сын мой, я заклинаю тебя употребить свою моло­


дость на усовершенствование в науках и добродетелях. Ты — в Па­
риже, с тобою наставник твой Эпистемон; Эпистемон просветит
тебя при помощи устных и живых поучений. Париж послужит тебе
достойным примером.
Моя цель и желание, чтобы ты превосходно знал языки: во-пер­
вых, греческий, как то заповедал Квинтилиан, во-вторых, латин­
ский, затем еврейский, ради Священного писания, и, наконец, хал­
дейский и арабский, и чтобы в греческих своих сочинениях ты по­
дражал слогу Платона, а в латинских — слогу Цицерона. Ни одно
историческое событие да не изгладится из твоей памяти, — тут
тебе пригодится любая космография.
К свободным наукам, как-то: геометрии, арифметике и музыке —
я привил тебе некоторую склонность, когда ты был еще маленький,
когда тебе было лет пять-шесть, — развивай ее в себе, а также
изучи все законы астрономии; астрологические же гадания и ис­
кусство Луллия а пусть тебя не занимают, ибо все это вздор
и обман.
Затверди на память прекрасные тексты гражданского права и
изложи мне их с толкованиями.
Что касается явлений природы, то я хочу, чтобы ты выказал к
ним должную любознательность; чтобы ты мог перечислить, в ка­
ких морях, реках и источниках какие водятся рыбы; чтобы все пти­
цы небесные, чтобы все деревья, кусты и кустики, какие можно
встретить в лесах, все травы, растущие на земле, все металлы, со­
крытые в ее недрах, и все драгоценные камни Востока и Юга были
тебе известны.
Затем внимательно перечти книги греческих, арабских и латин­
ских медиков, не пренебрегай и талмудистами и каббалистами и с
помощью постоянно производимых вскрытий приобрети совершен­
ное познание мира, именуемого микрокосмом, то есть человека.

из ГЛАВЫ xvi
О НРАВЕ И ОБЫЧАЕ ПАНУРГА
Панург был мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, не
высокий, не низенький, с крючковатым, напоминавшим ручку от
бритвы, носом, любивший оставлять с носом других, в высшей сте­
пени обходительный, впрочем, слегка распутный и от рождения под­
верженный особой болезни, о которой в те времена говорили так:
Безденежье — недуг невыносимый.

а
Рабле имеет в виду предложенный Р. Луллием (1234—1315) метод, яко­
бы пригодный для открытия любых истин при помощи особой сконструирован­
ной им «машины».
512 Французская литература

Со всем тем он знал шестьдесят три способа добывания денег,


из которых самым честным и самым обычным являлась незаметная
кража, и был он озорник, шулер, кутила, гуляка и жулик, каких и
в Париже немного.
А в сущности, чудеснейший иэ смертных а .

ГЛАВА XVII

О ТОМ. КАК ПАНУРГ ПРИОБРЕТАЛ ИНДУЛЬГЕНЦИИ

Однажды, заметив, что Панург чем-то слегка озабочен и не


склонен поддерживать разговор, я решил, что причиной тому без­
денежье, и обратился к нему с такими словами:
— Судя по выражению вашего лица, Панург, вы больны, и я
догадываюсь, чем именно: ваша болезнь называется истощением
кошелька. Но вы не беспокойтесь: у меня есть приблудные шесть с
половиной су, — полагаю, они для вас будут не лишними.
Панург же мне на это ответил так:
— Э, что деньги? Прах! В один прекрасный день мне их девать
некуда будет, — ведь у меня есть философский камень, он притя­
гивает к себе деньги из чужих кошельков, как магнит — железо.
А может быть, вы желаете приобрести индульгенцию? — спросил
он.
— Даю вас слово, я не очень-то гонюсь за отпущением грехов
на этом свете, — отвечал я, — посмотрим, что будет на том. Впро­
чем, пожалуй, но только, по чести, я готов затратить на индульген­
цию один денье, не больше не меньше.
— Ссудите и мне один денье под проценты, — сказал он.
— Нет, нет, — сказал я, — я просто даю вам его взаймы, от
чистого сердца.
— Grates vobis, Dominos 6 , — сказал он.
Мы начали с церкви св. Гервасия, и там я купил только одну
индульгенцию, ибо по части индульгенций я довольствуюсь малым,
и прочитал несколько кратких молитв св. Бригитте, меж тем как
Панург покупал индульгенции у всех продавцов и с каждым из них
неукоснительно расплачивался.
Затем мы побывали в соборе богоматери, у св. Иоанна, у св. Ан­
тония и во всех других церквах, где только продавались индуль­
генции. Я больше не купил ни одной, а он прикладывался ко всем
мощам и везде платил. На возвратном пути мы с ним зашли в ка-
а
Стих из «Послания королю по случаю того, что автора обчистили» Кле-
мана6 Маро.
К обычной формуле благодарности: «Grates vobis do»— «благодарю вас»
(лат.) — Панург, дурачась, прибавляет «minos», получается бессмысленное со­
четание латинских слов.
Рабле 513

бачок «Замок», и он показал мне не то десять, не то двенадцать


своих карманов: они были полны денег. Тут я перекрестился и
спросил:
— Как это вам удалось в такое короткое время набрать столько
денег?
Он же мне ответил, что понатаскал их с блюд, на которых лежат
индульгенции.
— Когда я клал на блюдо первый денье, — пояснил он, — у ме­
ня это так ловко вышло, что сборщику показалось, будто я положил
крупную монету. Потом я одной рукой захватил десяток денье, —
а может, и десяток лиаров, а уж за десяток дублей-то я ручаюсь,—
другой же рукой — целых три или даже четыре десятка, и так во
всех церквах, в которых мы с вами побывали.
— Да, но вы обрекаете себя на вечные муки, как змей-иску­
ситель, — заметил я. — Вы — вор и святотатец.
— По-вашему так, а по-моему не так, — возразил он. — Ведь
продавцы индульгенций сами мне дают эти деньги, — они предла­
гают мне приложиться к мощам и говорят при этом: «Centuplum
accipies» a . Это значит, что за один денье я имею право взять сто,
ибо слово accipies здесь следует понимать так, как его толкуют
евреи, которые вместо повелительного наклонения употребляют бу­
дущее время. Могу вам привести пример из закона: «Diliges Domi-
num» и «Dilige» 6 . Поэтому, когда индульгенщик мне говорит: «Cen­
tuplum accipies», то он хочет этим сказать: «Centuplum accipe» B, и
в таком именно духе толкуют эти слова раввины Кимхи, Абен Эзра,
разные там масореты и рассуждает ibi Бартол. Да и потом сам папа
Сикст пожаловал мне ренту в полторы тысячи франков из церков­
ных доходов за то, что я вылечил его от злокачественной опухоли,
которая так его мучила, что он боялся остаться хромым на всю
жизнь. Вот я сам себе, своими руками, и выплачиваю эту ренту
из церковных доходов.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА, МЭТРА ФРАНСУА РАБЛЕ,


К ТРЕТЬЕЙ КНИГЕ ГЕРОИЧЕСКИХ ДЕЯНИИ
И РЕЧЕНИИ ДОБРОГО ПАНТАГРЮЭЛЯ

Добрые люди, достославные пьяницы, и вы, досточтимые пода­


грики! Вы когда-нибудь видели Диогена, философа-циника? Если
видели, то виденья, надеюсь, не утратили, или я лишился рассудка
и способности логически мыслить. Это же такое счастье — видеть,
как искрится на солнце вино... то есть я хотел сказать: как свер-

*6 «Сторицей воздастся тебе» (лат.).


в
«Ты возлюбишь господа» и «Возлюби» (лат.).
«Сторицей воздай себе» (лат.).

•W. .Чак. \\;\Л


514 Французская литература

кают на солнце груды золота... опять не то: как сияет само солнце!
Сошлюсь в том на слепорожденного, о котором так много гово­
рится в Священном писании: когда велением всевышнего, свое обе­
щание мгновенно исполнившего, слепорожденному было дано право
испросить себе все, чего он хочет, он пожелал только одного: ви­
деть.
Притом вы уже не молоды, а это как раз и есть необходимое
условие для того, чтобы под хмельком не зря болтать языком, а
на сверхфизические философствовать темы, служить Бахусу,
все до крошки подъедать и рассуждать о живительности, цвете,
букете, прельстительности, восхитительности, целебных, волшеб­
ных и великолепных свойствах благословенного и вожделенного
хмельного.
Если же вы Диогена не видели (чему мне нетрудно будет пове­
рить), то уж во всяком случае о нем слышали, ибо молва и слава
о нем облетели вселенную, и он доныне еще всем памятен и знаме­
нит. А кроме того, у всех у вас течет в жилах, если не ошибаюсь, фри­
гийская кровь, и хотя у вас нет столько экю, сколько их было у
Мидаса, однако ж в наследство от него вам досталось нечто такое а ,
за что еще в давно прошедшие времена персы особенно ценили сво­
их отакустов б , о чем так мечтал император Антонин в и чем впо­
следствии обладала та самая Роганова змея, которую звали Краси­
вые Уши.
Если же вы ничего не слыхали о Диогене, то я вам сейчас рас­
скажу про него одну историю, чтобы было за кого выпить для на­
чала (а ну-ка, налейте!) и чтобы завязать разговор (а ну-ка, послу­
шайте!), и прежде всего надобно вам знать (чтобы вы потом по
простоте душевной не дались в обман, как попадаются на удочку
люди неверующие), что это был превосходнейший и жизнерадост-
нейший философ своего времени. Если и были у него недостатки, то
ведь есть они и у вас, есть они и у нас. Один бог без греха. Сам
Александр Великий, несмотря на то, что домашним наставником
его был Аристотель, необыкновенно высоко ставил синопского фи­
лософа и признавался, что, не будь он Александром, он бы желал
быть Диогеном.
Когда Филипп, царь Македонский, задумал осадить и разорить
Коринф, на коринфян, узнавших от своих лазутчиков, что он со
многочисленною ратью идет на них, это навело вполне понятный
страх, и нимало не медля они, каждый на своем посту, ревностно
взялись за дело, дабы оказать враждебным его действиям сопро­
тивление и город свой защитить.

а
6
т. е. длинные (ослиные) уши фригийского царя Мидаса.
в
Отакусты — подслушиватели, шпионы (греч.).
Римский император Марк Аврелий Антонин Каракалла (186—217) дер­
жал многочисленный штат профессиональных доносчиков.
Рабле 515

Одни подвозили к крепости утварь, скот, зерно, вина, фрукты,


продовольствие и военное снаряжение.
Другие укрепляли стены,
строили бастионы,
возводили исходящие углы равелинов,
копали рвы,
вновь подводили контрмины,
прикрывали укрепления турами,
приводили в порядок орудийные площадки,
расчищали старые рвы,
укрепляли брустверы перед ходами сообщения,
сооружали кавальеры,
восстанавливали контрэскарпы,
заливали известью куртины,
сколачивали вышки,
скашивали края парапетов,
забивали амбразуры,
укрепляли бойницы,
поправляли сарацинские подъемные решетки и катарактыа,
ставили часовых,
азводили караулы,
Р
се были начеку, каждый делал свое дело.
Одни полировали легкие нагрудные латы, лакировали кирасы,
чистили конские латы, конские налобники, кольчуги, панцири, шле­
мы, забрала, каски, копья, легкие шлемы, шишаки, брони, наручни,
набедренники, кольчужные ластовицы, ожерелья, нагрудные щиты,
пластинки для нагрудных щитов, большие щиты, калиги6, наколен­
ники, поножи, шпоры.
Другие готовили луки, пращи, арбалеты, пули, катапульты, за­
жигательные стрелы, бомбы, зажигательные и метательные снаря­
ды, баллисты, скорпионы и прочие орудия, отражающие и разруша­
ющие осадные башни.
Точили рогатины, пики, крючья, алебарды, кривые резаки,
копья, ассагаи, вилы, секиры, палицы, топоры, полупики, дротики,
копьеца.
Острили ятаганы, мечи, сабли, лезвия, шпаги, рапиры, пистой-
ские кинжалы, кинжалы со спиральными лезвиями, кинжалы с
трехгранными клинками, мандузианы, кинжалы простые, ножи,
клинки, арбалетные стрелы.
Каждый брался за тесак, каждый чистил свой резак. Женщины
самых строгих правил и преклонного возраста и те начищали до
блеска свои принадлежности, — как известно, древние коринфянки
отличались беззаветной храбростью в битвах.

* Катаракта — опускная решетка в проеме городских ворот.


0
Калиги — обувь римских легионеров.

33*
516 Французская литература

Диогену городские власти ничего не поручили, и в течение не­


скольких дней он только молча наблюдал, как его сограждане все
у себя поднимали вверх дном. Затем боевой пыл передался и ему:
он подпоясался, нацепил на себя какую-то ветошь, закатал рукава
до локтей, отдал старому своему приятелю суму, книги и навощен­
ные дощечки, выбрал за городом по направлению к Кранию (так
называется холм близ Коринфа) открытое место, выкатил туда боч­
ку, в которой он укрывался от непогоды, и, обуреваемый жаждой
деятельности, стал проворно двигать руками: уж он эту свою бочку
поворачивал, переворачивал, чинил, грязнил,
наливал, выливал, забивал,
скоблил, смолил,белил,
катал, шатал, мотал, метал, латал, хомутал,
толкал, затыкал, кувыркал, полоскал,
конопатил, колошматил, баламутил,
пинал, приминал, уминал,
зарифлял, закреплял, заправлял,
сотрясал, потрясал, отрясал, вязал, подрезал, терзал,
продвигал, выдвигал, запрягал,
тузил,возил, пазил,
снаряжал, заряжал,
клепал, поднимал, обнимал,
выпаривал, выжаривал, обшаривал,
встряхивал, потряхивал, обмахивал,
строгал, тесал, бросал,
прочищал, оснащал, улещал,
супонил, попонил, помпонил,
скатывал и сбрасывал с вершины Крания, потом снова вкатывал
наверх, точь-в-точь как Сизиф орудовал со своим камнем, и в кон­
це концов едва не выбил у нее днище.
Тогда один из его друзей спросил, что побуждает его тело и дух
так мучить эту бочку. Философ же ему ответил, что хотя республика
никаких обязанностей на него не возложила, однако он не желает
оставаться в одиночестве и быть бездеятельным и праздным, в то
время как весь народ занят делом и трудится не покладая рук, —
потому-то он, мол, и безумствует со своею бочкой.
И мне тоже негоже бездействовать: хотя от бранных тревог и
в стороне я, однако, духом пламенея, желал бы и я свершить что-
либо достойное, особливо теперь, когда видишь, как граждане слав­
ного королевства французского, и по ту и по эту сторону гор, не­
утомимо трудятся и работают, — одним поручено возводить укреп­
ления и оборонять отечество, другие готовятся отразить и разбить
врага, и все это делается так дружно, в таком образцовом порядке
и столь явно в интересах будущего (ибо как скоро Франция наи­
лучшим образом укрепит свои границы, для французов тотчас же
настанет спокойная жизнь), что я начинаю склоняться к мнению
Рабле 517

доброго Гераклита, уверявшего, что война — не враг, но источник


всех благ; и думается мне, вопреки утверждениям жевателей старой
латинской жвачки, которым с хорошей своей стороны война не вид­
на, что по-латыни войну называют красивой* не иронически, а в
самом положительном и прямом смысле, ибо во время войны все
прекрасное и благородное выступает вперед, а все дурное и урод­
ливое срывает с себя маску. Оттого-то мудрый и миролюбивый царь
Соломон, дабы мы возможно яснее представили себе неизреченное
величие божественной мудрости, почел за нужное сравнить ее с бо­
евым порядком ратного стана.
Словом, я не был призван и зачислен в ряды наших наступа­
тельных войск, ибо нашли, что я совершенно к тому не способен и
хил, ни к какому делу, сопряженному с обороной отечества, меня
также не приспособили, а между тем я бы ни от чего не отказался:
кидал бы сено на воз, чистил бы навоз, позабывая про свою хво­
рость, таскал бы хворост, ибо совестно мне оставаться праздным
наблюдателем отважных, красноречивых и самоотверженных людей,
которые на глазах и на виду у всей Европы разыгрывают славное
действо и трагическую комедию, совестно мне не напрягать послед­
них усилий и не жертвовать тем немногим, что у меня еще осталось.
Я полагаю, что не слишком это большая честь — увеличивать со­
бою число тех, которые напрягают только свое зрение, щадят и бе­
регут свои силы, набивают мошну, прячут деньгу, чешут голову од­
ним пальцем, как скучающие лежебоки, ловят мух, как самые жир­
ные и неповоротливые волы, ставят уши торчком, точно аркадские
ослы при звуках песни, и молча, взглядом дают понять, что они со­
гласны играть подобную роль.
Придя к этой мысли и к этому убеждению, я решил, что если б
я начал двигать свою Диогенову бочку, — а ведь у меня только
она одна и уцелела после кораблекрушения, которое я потерпел в
бедственном моем плавании, — то это было бы занятие не бесцель­
ное и не бесплодное. Как вы думаете, что у меня выйдет из этого
бочковерчения? Клянусь девой, задирающей подол, этого я еще не
знаю. Погодите, дайте мне хлебнуть из бутылочки, — это мой под­
линный и единственный Геликон, моя Гиппокрена, незаменимый
источник вдохновения. Только испив из него, я могу размышлять,
рассуждать, решать и заключать. Затем я хохочу, пишу, сочиняю,
кучу. Энний выпивая творил, творя выпивал. Эсхил (если верить
Плутарховым «Symposiaca» б ) выпивал сочиняя, выпивая сочинял.
Гомер никогда не писал натощак. Катон писал только после воз­
лияния. Попробуйте мне теперь сказать, что я не руководствуюсь
примером людей высокочтимых и глубокоуважаемых. Слава богу,
господу богу Саваофу (то есть господу ангельских сил) во веки
а
Латинские слова «война» и «красивый» — омонимы.
в
«Застольным беседам» (греч.).
518 Французская литература

веков, вино у меня вкусное и довольно холодное: как говорится, в


начале второй степени свежести. Если же и вы разочка два под шу­
мок приложитесь, а то и осушите единым духом, я ничего в том
предосудительного не усмотрю, только не забывайте по чуточке бла­
годарить бога.
И вот если уж таков мой удел и мой жребий (ибо не каждому
дано достигнуть Коринфа и там поселиться), то я почитаю за долж­
ное служить и тем и другим, но только не оставаться бездеятельным
и бесполезным. Я буду состоять при землекопах, каменобойцах и
каменотесах, стану заниматься тем же, чем при Лаомедонте зани­
мались в Трое Нептун и Аполлон, чем занимался в старости Рено
де Монтобан а : я буду прислуживать каменщикам, я буду стряпать
на каменщиков, а когда они насытятся, то звуки моей не знающей
соперниц сопелочки сопение сопунов заглушат. Так Амфион, бря­
цая на лире, заложил, построил и воздвиг великий и славный город
Фивы. Для воинов же я открою свою бочку. И из отверстия этой
бочки, которая вам уже знакома по первым двум томам (вот только
я боюсь, как бы книгоиздатели умышленно чего-нибудь там не ис­
казили и не напутали), я отцежу им возникшую из наших после­
обеденных вольных забав изысканную третью книгу, а за третьей
последует и развеселая четвертая книга сентенций пантагрюэличе-
ских, — я разрешаю вам называть их диогеническими. Товарищем
по оружию я этим людям быть не могу, так буду же я им верным
архитриклином б , по мере скромных сил своих спрыскивающим их
возвращение из походов, и неустанным песнословцем их славных
деяний и ратных подвигов! Клянусь страстями Христовыми, уж я
в грязь лицом не ударю, скорее в марте не будет поста, а ведь этот
пакостник ни за что своей очереди не пропустит.
Впрочем, помнится мне, я читал, что Птолемей, сын Лага, как-
то раз среди прочих трофеев своих побед показал египтянам, при
великом стечении народа, черного двугорбого верблюда и пестрого
раба, у которого одна половина тела была черная, а другая белая,
причем разделительная черта проходила не по диафрагме, как у по­
священной Венере индийской женщины, которую тианский фило­
соф в встретил между рекою Гидаспом и Кавказским хребтом, но
вертикально, каковых редкостей египтянам никогда прежде видеть
не доводилось; показал же он эти диковины в надежде, что благо­
даря им любовь народа к нему возрастет. Чего же, однако, он этим
достигнул? При появлении верблюда все пришли в ужас и в него­
дование; при виде пестрого человека иные отпускали шуточки, иные
а
Рено де Монтобан — главный герой упоминавшегося выше средневеко­
вого сказания о четырех сыновьях Эмона. В старости он, в знак покаяния и
смирения, помогал каменщикам, строившим Кельнский собор.
6
Архитриклин — главный стольник (греч.).
в
Аполлоний Тианский (I в. н. э.), глава религиозно-философской школы
неопифагореизма.
Рабле 519

громко выражали свое отвращение: это-де мерзкое чудище, появив­


шееся на свет только в силу случайной игры природы. Коротко го­
воря, Птолемей надеялся, что он угодит египтянам и что их есте­
ственная преданность ему от этого только усилится, однако надеж­
да эта обманула его. Только тут уразумел он, что гораздо больше
удовольствия и наслаждения получили бы они от чего-либо краси­
вого, изящного и совершенного, нежели от смешного и безобразно­
го. С тех пор и человек и верблюд были у него в загоне, а вскорости
по небрежению и отсутствию надлежащего ухода и тот и другой
приказали долго жить.
Пример Птолемея заставляет меня колебаться меж страхом и
надеждой, боюсь же я вот чего: а вдруг чаемое наслаждение обер­
нется чувством гадливости, сокровища мои превратятся в угли, вме­
сто туза я вытяну двойку, вместо того чтобы угодить своим читате­
лям, я их прогневаю, вместо того чтобы повеселить, оскорблю, вме­
сто того чтобы понравиться, разонравлюсь, и кончится дело тем же,
чем кончилось оно у Эвклионова петуха, воспетого Плавтом в «Гор­
шке» и Авзонием в «Грифоне» и других сочинениях: этот самый пе­
тух открыл клад, за что его башке дали по шапке. А уж если такое
случится, то пеняй на себя! А коли случалось когда-нибудь прежде,
то ведь может и еще раз случиться. Но не бывать этому, клянусь
Геркулесом! Я убежден, что все мои читатели обладают некиим ро­
довым свойством и лично им присущей особенностью, которую
предки наши именовали пантагрюэлизмом: в силу этой особенности
они никогда не истолкуют в дурную сторону того, что вылилось
из души чистой, бесхитростной и прямой. Я знаю множество слу­
чаев, когда они, видя, что автору уплатить нечем, принимали в
уплату доброе намерение и тем довольствовались.
А теперь я возвращаюсь к моей бочке. А ну-ка, братцы, выпьем!
Полней стаканы, друзья! Не нравится — не пейте. Я не из тех на­
зойливых пьянчуг, которые принуждают, приневоливают и силком
заставляют собутыльников и сотрапезников своих хлестать и хле­
стать — и непременно залпом, и непременно до чертиков, а это уж
безобразие. Все честные пьяницы, все честные подагрики, все жа­
ждущие, к бочке моей притекающие, если не хотят, пусть не пьют,
если же хотят и если вино по вкусу их превосходительному превос­
ходительству, то пусть пьют открыто, свободно, смело, пусть ни­
чего не платят и вина не жалеют. Такой уж у меня порядок. И не
бойтесь, что вина не хватит, как это случилось на браке в Кане
Галилейской а . Вы будете выливать, а я — все подливать да подли­
вать. Таким образом, бочка моя пребудет неисчерпаемой. В ней
бьет живой источник, вечный родник. Таков был напиток в чаще
Тантала, изображение которого почиталось мудрыми брахманами;
а
Евангелие рассказывает, что на свадебном пиру в Кане Галилейской гос
тям не хватило вина, и тогда Христос обратил воду в вино.
520 Франицвская литература

такова была в Иберии соляная гора, прославленная Катоном; та­


кова была золотая ветвь, посвященная богине подземного царства и
воспетая Вергилием8. Это подлинный рог изобилия, изобилия ве­
селий и шалостей. И пусть иной раз вам покажется, что в бочке
осталась одна лишь гуща, а все же дно ее никогда не будет сухо.
На дне ее, как в бутылке Пандоры, живет надежда, а не безнадеж­
ность, как в бочке Данаид.
Запомните же хорошенько все, что я вам сказал, запомните, кого
именно я к себе приглашаю, чтобы после не вышло недоразумений!
По примеру Луцилия, который прямо объявил, что пишет только
для тарентцев и консентинцев, я открываю бочку только для вас,
добрые люди, пьяницы первого сорта и наследственные подагрики.
А законники-мздоимцы, крючкотворы, коим несут подношения и
через парадный и через задний проход, пусть побродят вокруг да
около, если желают, — все равно им нечем тут поживиться.
Не говорите мне также об ученых буквоедах и крохоборах. И не
заикайтесь мне о ханжах, несмотря на то что они, все до одного, за­
булдыги, все до одного изъедены дурной болезнью, и несмотря на
то что жажда их неутолима, утроба же их ненасытима. Почему про
них не заикаться? А потому, что люди они не добрые, а злые, и
грешат как раз тем, от чего мы с вами неустанно молим бога нас из­
бавить, хотя в иных случаях они и притворяются нищими. Ну, да
старой обезьяне приятной гримасы не состроить. Вон отсюда, соба­
ки! Пошли прочь, не мозольте мне глаза, капюшонники чертовы!
Зачем вас сюда принесло, нюхозады? Обвинять вино мое во всех
грехах, писать на мою бочку? А знаете ли вы, что Диоген завещал
после его смерти положить его палку подле него, чтобы он мог от­
гонять и лупить выходцев с того света, цербероподобных псов?
А ну, проваливайте, святоши! Я вам задам, собаки! Убирайтесь,
ханжи, ну вас ко всем чертям! Вы все еще здесь? Я готов отказать­
ся от места в Папомании, только бы мне вас поймать. Я вас, вот я
вас, вот я вас сейчас! Ну, пошли, ну, пошли! Да уйдете вы, нако­
нец? Чтоб вам не испражняться без порки, чтоб вам мочиться
только на дыбе, чтоб возбуждаться вам только под ударами
палок!
[...«Третья книга героических сказаний и деянии доброго Пантагрюэля»,
посвященная «духу Наваррской королевы» (покровительница гуманистов. Мар­
гарита Валуа), появилась после большого перерыва в 1546 г. За годы переры­
ва во Франции произошли события большой важности. В стране восторжество­
вала реакция. Франциск I из оплота гуманистов и свободомыслия превратился
в гонителя еретиков, отца мракобесия. В 1535 г. он даже издал эдикт, запре­
щавший книгопечатание как средство, содействующее распространению лжеуче­
ний. Участились казни и преследования. В связи с этим сатира Рабле стано­
вится более скрытой и осторожной. Подлинным героем книги оказывается Па-
0
В «Энеиде» Вергилия говорится, что на дереве, с которого была сорвана
золотая ветвь, принесенная в дар Прозерпине, на месте сломанной ветви мгно­
венно вырастала новая.
Рабле 521

нург. Его мучат сомнения; он никак не может решить вопрос: жениться ему или
нет, ибо ужасно боится стать «рогатым». Поэтому он ко всем обращается sa
советом; так возникает целая галерея гротескных фигур — советчиков Панурга.
Среди них астролог, геомант и хиромант гер Триппа (Агриппа Неттесгеймский,
автор книги «Об оккультной философии», 1533 г.) (гл. XXV), судья Бридуа,
который все тяжбы решает выбрасыванием игральных костей (гл. X X I X —
X L I I I ) , философы, неспособные дать членораадельный ответ (особенно
гл. XXXV—XXXVI), и многие другие. В конце концов, не удовлетворенный по­
лученными ответами, Панург решает отправиться к оракулу Божественной Бу­
тылки. В далеком и опасном путешествии (оракул находится в Китае) Панурга
готовы сопровождать Пантагрюэль, брат Жан — настоятель Телсмского аббат­
ства — и другие утопийцы. В «Четвертой книге героических деяний и сказа­
ний доброго Пантагрюэля» ( 1 5 4 8 г., расширенное издание 1552 г.) описывается
самое путешествие. При этом сатира Рабле (в изд. 1552 г.) становится резкой
и беспощадной. Автор обрушивается на различные проявления феодально-ка­
толической реакции. На пути к оракулу Божественной Бутылки утопийцы посе­
щают поочередно различные неведомые страны, где видят множество удиви­
тельных вещей: остров Прокурации, «страну перепачканную и перемаранную»,
населенную кляузниками и сутягами, питающимися палочными ударами
(гл. XII—XVI); остров Жалкий, где царствует «великий пожиратель гороха»,
щедрый на индульгенции плаксивый Постник (католический пост) (гл. XXIX—
XXXII), ведущий ожесточенную войну с жителями соседнего острова — Колба­
сами (протестанты, отвергающие пост) (гл. X X X V — X L H ) ; Остров папефигов
(показывающие папе фигу, т. е. кальвинисты, гл. XLV—XLVII), «некогда бога­
тых и свободных, прозывавшихся весельчаками. Ныне же то были люди бед­
ные, несчастные и подчинялись они папоманам»; Остров папоманов (привержен­
цы папы, т. е. католики, гл. XLVIII—LIV, см. приводимую ниже главу XLVI11);
остров, где властвует мессер Гастер (желудок), «первый в мире магистр наук
и искусств» (гл. LVII—LXII), и пр. Заключительная (пятая) книга романа
вышла уже после смерти Рабле, в 1564 г. (полный текст), и, по-видимому, лишь
частично принадлежит перу Рабле (можно предполагать, что ее написал какой-
нибудь другой писатель по материалам и наброскам, оставленным Рабле). Кни­
га открывается описанием острова Звонкого (сатира на католическую церковь),
куда прибывают утопийцы (гл. I—VIII). Остров населен прожорливыми пти­
цами с разным оперением, которые все содержатся в роскошных клетках. Они
зовутся: «клирцы, инокцы, священцы, аббатцы, епископцы, кардинцы и, един­
ственный в своем роде, папец. Самки назывались: клирицы, инокицы, священ-
ницы, аббатицы, епископицы, кардиницы и папицы». Все их занятие — пры­
гать, щебетать и петь под непрекращающийся звон колоколов. На остров
слетаются все те, которые «не умеют и не желают хоть что-нибудь делать, зани­
маться каким-либо благородным искусством или почтенным ремеслом, верой
и правдой служить честным людям. Когда им не везет в любви; когда они, по­
терпев неудачу в своих предприятиях, впадают в отчаяние; когда они, совершив
какое-нибудь гнусное преступление, скрываются от позорной казни, то все они
слетаются сюда на готовенькое: прилетят тощие, как сороки, — глядь, уж раз­
жирели, как сурки. Здесь они в полной безопасности, неприкосновенности и на
полной свободе». Утопийцы разглядывают папоманов (см. приводимый ниже
отрывок) и едут дальше. Они минуют остров, где царствует кровожадный Цап-
царап, эрцгерцог Пушистых Котов (судейские, гл. XI—XV); все Коты питают­
ся маленькими детьми и едят на мраморных камнях (намек на большой мра­
морный стол в суде), при этом у них когти такие крепкие, длинные и острые,
что ничто, схваченное ими, не может вырваться. Далее следует царство сухопа­
рой Квинтэссенции, которая питается только категориями, абстракциями, ан­
титезами и пр. (схоластика, гл. XIX—XXV). И, наконец, утопийцы прибывают
к оракулу Божественной Бутылки, от которой и слышат заветное слово «тринк»
(т. е. пей), которое каждый толкует по-своему. Таким довольно туманным эпи­
зодом и завершается «Пятая и последняя книга героических деяний и сказаний
доброго Пантагрюэля».]
522 Французская литература

КНИГА IV. ГЛАВА V

О ТОМ, КАК ПАНТАГРЮЭЛЬ ВСТРЕТИЛ КОРАБЛЬ


С ПУТЕШЕСТВЕННИКАМИ, ВОЗВРАЩАВШИМИСЯ
ИЗ СТРАНЫ ФОНАРИИ
На пятый день, уже начав мало-помалу огибать полюс и уда­
ляться от линии равноденствия, мы завидели торговое судно: раз­
вернув паруса, оно шло к нам навстречу левым галсом. Все воз­
веселились духом, и мы и купцы: мы — оттого, что жаждали вестей
о море, они — оттого, что жаждали вестей о суше. Сойдясь, мы
узнали, что это французы, сентонжцы. Пантагрюэль с ними раз­
говорился; оказалось, что идут они из Фонарии. Тут он и все его
спутники еще пуще возликовали, стали расспрашивать, каков в Фо­
нарии образ правления, каковы нравы тамошнего народа, и полу­
чили такие сведения, что в конце июля сего года там надлежит быть
собору всех фонарей а , что если мы придем вовремя (а для нас это
труда не составляло), то увидим прекрасное, почтенное и веселое
общество фонарей, и что приготовления там идут самые широкие:
видно, мол, там хотят вовсю пофонарствовать. Еще нас предуведо­
мили, что когда мы будем проходить мимо великого королевства
Гебарим б , то король Огабе в, того края правитель, встретит и при­
мет нас с честью; и он и его подданные говорят по-французски, на
туреньском наречии.
Пока нам выкладывали все эти новости, Панург успел повздо­
рить с тайбургским купцом по прозвищу Индюшонок. Поссори­
лись же они вот из-за чего. Индюшонок, заметив, что Панург не
носит гульфика, а что на шляпе у него очки, сказал своим спут­
никам:
— Вылитый рогоносец!..
— Какой же я к черту рогоносец, когда я еще и не женат? А вот
ты, смею думать, женат, судя по твоей не слишком располагающей
физии.
— То правда, я женат, — подтвердил купец, — и не променяю
свою жену на все очки Европы и на все окуляры Африки. Моя
жена — самая пригожая, самая обходительная, самая честная и са­
мая целомудренная женщина во всем Сентонже, не в обиду будь
сказано другим. Я везу ей подарок: красивую, в одиннадцать дюй­
мов длиной, веточку красного коралла. А тебе что от меня нужно?
Чего ты ко мне лезешь? Кто ты таков? Откуда ты взялся? Отве­
чай, очкастый антихрист, отвечай, коли в бога веруешь!
— А я тебя спрашиваю, — молвил Панург: — что, если я, с со­
гласия и соизволения всех стихий, уже распрынтрындрыкал эту
а
Намек на открытие шестой сессии Тридентского собора (1545—1563),
которое должно было состояться 29 июля 1546 г.
° Гебарим — мужи, воины (евр.).
в
Огабе (правильнее: огаги) — мой друг (евр.).
Рабле 523

твою распригожую, разобходительную, расчестную и расцеломуд-


ренную жену?.. Отвечай, Магомет бараний, черт бы тебя подрал!
— Вот я сейчас хвачу тебя шпагой по очкастым твоим ушам и
заколю как барана! — вскричал купец и с последним словом схва­
тился за шпагу. Шпагу, однако, немыслимо было вытащить из но­
жен, — как вы знаете, в море всякое оружие легко покрывается
ржавчиной вследствие влажности воздуха и насыщенности его азо­
том. Панург призвал на помощь Пантагрюэля. Брат Жан схватил
свой недавно отточенный меч, и умереть бы тут купцу лютою смер­
тью, когда бы судовладелец и все пассажиры не взмолились к Пан­
тагрюэлю, чтобы он не допустил побоища. Итак, все раздоры были
прекращены: Панург и купец протянули друг другу руку и в знак
полного примирения с отменным удовольствием хлопнули винца.

ГЛАВА VI
О ТОМ, КАК ПАНУРГ ПОСЛЕ ПРИМИРЕНИЯ СТАЛ ТОРГОВАТЬ
У ИНДЮШОНКА ОДНОГО ИЗ ЕГО БАРАНОВ

После окончательного примирения Панург шепнул Эпистемону


и брату Жану:
— Отойдите в сторонку, вас ожидает презабавное зрелище.
Славно покачаемся на качелях, если только веревка не оборвется.
Затем он повернулся к купцу и снова осушил за его здоровье
полный кубок доброго фонарского вина. Купец, отвечая любезно­
стью на любезность, не преминул выпить за него. После этого Па­
нург обратился к нему с покорной просьбой сделать такое одолже­
ние— продать ему одного барана. Купец же на это ответил так:
— Те-те-те, дружочек, соседушка, ловко же вы поддеваете на
удочку бедных людей! Какой, подумаешь, покупатель нашелся! Гур­
товщик хоть куда! Право слово, вы больше смахиваете на карман­
ника, нежели на гуртовщика. Клянусь Николаем Угодником, прия­
тель, кто с туго набитым кошельком стоит подле вас, тому не дай
бог зазеваться! Эге-ге, с вами держи ухо востро, а то вы живо на
бобах оставите. Поглядите, добрые люди, ну чем не историограф?
— Погодите! — сказал Панург. — Прошу как об особой мило­
сти: продайте мне одного барана. Сколько вам за него?
— А как вы сами полагаете, дружочек, соседушка? — молвил
купец. — Мои бараны длинношерстые. Ведь это с них Язон снимал
золотое руно. От них ведет свое происхождение Орден бургунд­
ского дома а . Это бараны восточные, рослые, упитанные.
— Все может быть, — сказал Панург, — так вот, будьте любез­
ны, продайте мне одного, и дело с концом. Я вам тут же уплачу
а
Орден Золотого Руна, учрежденный в 1429 г. Филиппом III Добрым,
герцогом Бургундским.
524 Французская литература

новенькой монетой, монетой западной, низкорослой и жиром не


пропитанной. Сколько вы хотите?
— Соседушка, дружочек, послушайте немножко другим ухом,—
сказал купец.
П а н у р г. К вашим услугам.
К у п е ц . Вы направляетесь в Фонарию?
П а н у р г. Так точно.
К у п е ц . Повидать свет?
П а н у р г. Так точно.
К у п е ц . И повеселиться?
П а н у р г. Так точно.
К у п е ц . А зовут вас не Робен-Баран?
П а н у р г. Если вам угодно.
К у п е ц . Вы только не обижайтесь.
П а н у р г. Да я и не обижаюсь.
К у п е ц . Вы, уж верно, королевский шут.
П а н у р г. Так точно.
К у п е ц . Ну, так по рукам! Ха-ха-ха! Стало быть, вы едете по­
видать свет, вы — королевский шут, и зовут вас Робен-Баран? По­
смотрите в таком разе вон на того барана — его тоже зовут Робен.
Робен, Робен, Робен! Бе-е-е-е! Какой хороший голос!
П а н у р г. Очень хороший, такой приятный!
К у п е ц . Давайте же заключим условие, соседушка, дружочек.
Вы, Робен-Баран, станете на одну чашу весов, а мой баран Робен —
на другую. Готов спорить на сотню бюшских устриц, что по своему
весу, качествам и цене он взнесет вас так же высоко и мгновенно,
как в тот день, когда вы будете подвешены и повешены.
— Погодите! — сказал Панург.— Но ведь вы же осчастливите
и меня и свое собственное потомство, коли продадите мне этого ба­
рана, — впрочем, можно и другого, не столь высокой пробы. Будь­
те так добры, милостивый государь!
— Дружочек, соседушка, — молвил купец, — да ведь из шерсти
моих баранов выйдет добротное руанское сукно, перед коим лей-
стерские сукна — не более как волос для набивки. Из их кожи бу­
дет выделан отменный сафьян, и он легко сойдет за турецкий, за
монтелимарский или уж, на худой конец, за испанский. Кишки
пойдут на струны для скрипок и арф, и цена им будет такая же
высокая, как мюнхенским или же аквилейским. Что вы на это ска­
жете?
— Продайте мне одного, — сказал Панург. — Ну пожалуйста,
а уж я вам удружу, можете быть спокойны! Сколько прикажете?
С этими словами он показал купцу кошелек, набитый новень­
кими Генрихами*.
а
Генрихи — золотые монеты с изображением короля Генриха II, отчека­
ненные в связи с восшествием его на престол (1547 г.), т. е. незадолго до на­
писания книги.
Рабле 525
ГЛАВА VII
ПРОДОЛЖЕНИЕ ТОРГА МЕЖДУ ПАНУРГОМ И ИНДЮШОНКОМ

— Дружочек, соседушка, — молвил купец, — да ведь это пища


королей и принцев. Мясо у них нежное, сочное, вкусное — просто
объедение. Я везу их из такой страны, где даже хряков, прости гос­
поди, откармливают одними сливами. А супоросым свиньям, изви­
ните за выражение, дают один апельсинный цвет.
— Ну, так продайте же мне одного барана, — сказал Панург.—
Я заплачу вам по-царски, клянусь честью бродяги. Сколько?
— Дружочек, соседушка, — молвил купец, — да ведь мои ба­
раны происходят от того, который перенес Фрикса и Геллу через
море, именуемое Геллеспонт.
— Дьявольщина! — воскликнул Панург. — Да вы кто такой:
clericus vel addiscens? a
— Ita — это капуста, vere б — порей, — отвечал купец. — Нет,
лучше так, кть, кть, кть, кть! Робен, Робен, кть, кть, кть! Ну, да
вы этого языка не понимаете. Кстати: где только мои бараны по­
мочатся, на тех полях такой урожай, словно сам господь бог там
помочился. Никакого мергеля, никакого навоза не надо. Это еще
что! Из их мочи квинтэссенщики получают наилучшую селитру.
Их — простите за грубое выражение — пометом наши врачи изле­
чивают семьдесят восемь разных болезней, из коих самая легкая —
болезнь святого Евтропия Сентского в , сохрани нас, господи, и по­
милуй! Что вы на это скажете, соседушка, дружочек? Оттого-то и
цена им изрядная.
— Я за ценой не постою, — сказал Панург. — Продайте же мне
одного — в накладе не будете.
— Дружочек, соседушка, — молвил купец, — подумайте о том,
какие чудеса природы таятся в этих вот баранах, — вы ни одного
бесполезного органа у них не найдете. Возьмите хотя бы рога, ис­
толките их железным, а не то так деревянным пестом, — это не
имеет значения, — заройте где хотите, а затем только поливайте
почаще: спустя несколько месяцев вы увидите, что из них вырастет
самая лучшая спаржа. С ней я мог бы сравнить одну лишь равен-
скую. Хотел бы я знать, господа рогоносцы, обладают ли ваши
рога такими же точно достоинствами и отличаются ли они такими
же точно чудесными свойствами?
— Ладно, ладно! — сказал Панург.
— Не знаю, ученый ли вы человек, — продолжал купец. —
Я много ученых людей видел, наиученейших, рогоносных. Истинный
господь! Так вот, ежели вы человек ученый, то должны знать, что
в нижних конечностях этих божественных животных, сиречь в но-
• Клирик или школяр? (лат.).
6
Да... в самом деле (лат.).
в
Водянка.
526 Французская литература

гах, есть такая косточка, иначе говоря — пятка, астрагал, если хо­
тите, и вот этой самой косточкой — именно от барана, да разве еще
от индийского осла и ливийской газели, — в древние времена игра­
ли в царскую игру «талы»а: в эту именно игру император Октавиан
Август за один вечер выиграл более пятидесяти тысяч экю. Ну-тка
вы, рогоносцы, попробуйте столько выиграть!
— Ладно, ладно! — сказал Панург. — Ближе к делу!
— А где мне взять слова, дружочек, соседушка, — продолжал
купец, — чтобы воздать достодолжную хвалу внутренним их орга­
нам, лопаткам, седловине, задним ножкам, окорокам, грудинке, пе­
ченке, селезенке, кишкам, требухе, пузырю, которым играют, как
все равно мячом, ребрам, из которых в Пигмейской земле делают
хорошенькие самострельчики, чтобы стрелять вишневыми косточ­
ками в журавлей, голове, которую варят вместе с щепоточкой серы,
каковой чудодейственный отвар дают собакам от запора?
— Ну тебя в задницу, — сказал тут купцу судовладелец, —
полно выхваливать! Хочешь — продай, а коли не хочешь, так не
води его за нос. — Хочу, — молвил купец, — но только из ува­
жения к вам. Пусть заплатит три турских ливра и выбирает любого.
— Дорого, — заметил Панург. — В наших краях мне бы за эти
деньги наверняка продали пять, а то и шесть баранов. Смотрите,
как бы вам не зарваться. На моих глазах такие же, как вы, скоро­
спелки ни о чем, кроме поживы да наживы, не думали, ан, глядь,
разорились, да еще и шею себе сломали.
— Привяжись к тебе трясучка, дурак набитый! — воскликнул
купец. — Клянусь святыней Шару, самый мелкий из этих баранов
стоит вчетверо дороже самого лучшего из тех, которых кораксийцы
в испанской провинции Турдетании продавали в старину по золо­
тому таланту за штуку. Как ты думаешь, круглый дурак, сколько
тогда стоил золотой талант?
— Милостивый государь, — сказал Панург, — я вижу, вы хва­
тили через край. Ну, да уж куда ни шло, вот вам три ливра.
Расплатившись с купцом и выбрав красивого и крупного барана,
Панург схватил его и понес, как он ни кричал и ни блеял, все же
остальные бараны, услышав это, тоже заблеяли и стали смотреть в
ту сторону, куда потащили их товарища. Купец между тем говорил
своим гуртовщикам:
— А ведь этот покупатель сумел-таки выбрать! Стало быть,
смекает, паскудник! Ей-ей, ну ей-же-ей, я приберегал этого барана
для сеньора Канкальского, потому как нрав его мне очень даже хо­
рошо известен, а нрав у него таков: сунь ты ему в левую руку ба­
ранью лопатку, аккуратную и приятную, как ракетка для волана,—
и уж он себя не помнит от радости: знай, орудует острым ножом,
что твой фехтовальщик!
а
Талы — игральные кости (лат.).
ГЛАВА Vlll
О ТОМ, КАК ПАНУРГ УТОПИЛ В МОРЕ КУПЦА И БАРАНОВ

Вдруг — сам не знаю, как именно это случилось: от неожидан­


ности я не уследил — Панург, не говоря худого слова, швырнул
кричавшего и блеявшего барана прямо в море. Вслед за тем и дру­
гие бараны, кричавшие и блеявшие ему в лад, начали по одному ска­
кать и прыгать за борт. Началась толкотня — всяк норовил первым
прыгнуть вслед за товарищем. Удержать их не было никакой воз­
можности, — вы же знаете баранью повадку: куда один, туда и
все. Недаром Аристотель в IX кн. «De Histo. animal»* называет
барана самым глупым и бестолковым животным.
Купец, в ужасе, что бараны гибнут и тонут у него на глазах,
всеми силами старался остановить их и не пустить. Все было на­
прасно. Бараны друг за дружкой прыгали в море и гибли. Наконец,
он ухватил за шерсть крупного, жирного барана и втащил его на
палубу, — он надеялся таким образом не только удержать его са­
мого, но и спасти всех остальных. Баран, однако ж, оказался до того
сильным, что увлек за собою в море купца, и купец утонул, — так
некогда бараны одноглазого циклопа Полифема вынесли из пещеры
Улисса и его спутников. Пастухи и гуртовщики тоже начали было
действовать: они хватали баранов кто за рога, кто за ноги, кто за
шерсть, но и эти бараны очутились в море и так же бесславно по­
гибли.
Панург с веслом в руках стоял подле камбуза, но не для того,
чтобы помочь гуртовщикам, а чтобы не дать им взобраться на ко­
рабль и спастись от гибели в морской пучине, и, точно какой-нибудь
там брат Оливье Майар или брат Жан Буржуа б , говорил прекрас­
ную проповедь: рассыпая цветы красноречия, он описывал им пе­
чали мира сего, радость и блаженство жизни вечной, доказывал,
что отошедшие в мир иной счастливее живущих в сей юдоли скорби,
и обещал по возвращении из Фонарии в знак особого почета по­
строить каждому из них на самой вершине горы Сени кенотаф в и
усыпальницу, тем же, кому еще, дескать, не надоело жить с людьми
и идти ко дну не очень хочется, он желал, чтобы им посчастливи­
лось встретиться с китом, который на третий день, как Иону, из­
вергнул бы их целыми и невредимыми где-нибудь в Атласной
стране.
Когда же на корабле не оказалось ни купца, ни баранов, Панург
вскричал:

а
6
«Об истоГрии] живот[ного мира]» (лат.).
Оливье Майар (1440—1505) и Жан Буржуа (ум. в 1494 г.) — монахи-
францисканцы,
в
знаменитые проповедники.
Кенотаф — пустая гробница (греч.), воздвигнутая в память умершим на
чужбине или пропавшим бесследно.
528 Французская литература

— Хоть одна живая баранья душа здесь осталась? Где теперь


стадо Тибо Ягненка а ? Или же стадо Реньо Барашка, любившее по­
спать, в то время как другие стада паслись? Не знаю. Старая воен­
ная хитрость. Что ты на это скажешь, брат Жан?
— Ловко это у тебя вышло, — отвечал брат Жан. — Я ничего
в том дурного не вижу, скажу лишь, что в прежнее время на войне
перед сражением или же перед приступом солдатам обыкновенно
обещали за этот день двойную плату; если они сражение выигры­
вали, то на расплату с ними денег хватало с избытком, если ж про­
игрывали, то им стыдно было требовать плату, как постеснялись
беглецы-грюйерцы после сражения при Серизоле б , — вот бы и тебе
подождать расплачиваться, тогда денежки остались бы у тебя в
кошельке.
— Плевать мне на деньги! — сказал Панург. — Я доставил себе
удовольствие более чем на пятьдесят тысяч франков, клянусь бо­
гом! А теперь, благо ветер попутный, можно и двинуться. Слушай,
брат Жан: нет человека, сделавшего мне что-нибудь приятное, ко­
торого бы я не отблагодарил или во всяком случае не поблагодарил.
Я добро помнил, помню и буду помнить. Но нет также человека,
сделавшего мне что-нибудь неприятное, который бы впоследствии
не раскаялся — не на этом, так на том свете. Со мной шутки плохи.
— Погубишь ты свою душу, черт окаянный, — молвил брат
Жан. — Сказано у нас в служебнике: Mihi vindictam 8 и так далее.

ГЛАВА XLVIII
О ТОМ, КАК ПАНТАГРЮЭЛЬ ВЫСАДИЛСЯ
НА ОСТРОВЕ ПАПОМАНОВ
Покинув злосчастный Остров папефигов, мы уже целый день
шли при тихой погоде и во всяком удовольствии, когда взору на­
шему явился благословенный Остров папоманов. Только-только
бросили мы якоря, не успели мы привязать канаты, а уж к нам
подъехали в челне четверо по-разному одетых людей: один из них,
грязнее грязи, был одет, как монах, и притом в сапогах; другой —
как сокольничий, в ловчей перчатке и с чучелом птицы в руке; тре­
тий — как ходатай по делам, с большим мешком, набитым справ­
ками, повестками, кляузами и отсрочками; четвертый — как орле­
анский виноградарь, в прекрасных полотняных гетрах, с кошелкой и
с ножом за поясом.
Приблизившись к нашему кораблю, они громко крикнули все
вдруг:
а
Тибо Ягненок — пастух из фарса «Мэтр Пьер Патлен».
6
В этом сражении (Пьемонт, апрель 1544 г.) имперские войска были раз­
биты французами; наемники швейцарцы (грюйерцы) обратились в бегство при
первом
в
же натиске неприятеля.
В моих руках отмщение (лат.) — из «Послания к Римлянам», XII, 19.
Рабле 529

— Путешественники, видели вы его? Видели вы его?


— Кого? — осведомился Пантагрюэль.
— Его, — отвечали те.
— Да кто он таков? — спросил брат Жан. — Клянусь бычьей
смертью, я его уложу на месте! (Он полагал, что речь идет о каком-
нибудь разбойнике, убийце или же святотатце.)
— Как же вы, странники, не знаете единственного? — спро­
сили те.
— Господа, — заговорил Эпистемон, — мы не понимаем ваших
условных обозначений. Сделайте одолжение, объясните нам, кого
вы имеете в виду, и мы ничего от вас не утаим.
— Мы говорили о сущем, — молвили те. — Вы его когда-ни­
будь видели?
— Сущий — это бог, согласно учению наших богословов, —
сказал Пантагрюэль. — Именно этим словом определил он сам себя
в беседе с Моисеем. Разумеется, его мы не видели, да его и невоз­
можно увидеть очами телесными.
— Мы говорим не о всевышнем боге, который на небесах, —
объявили те. — Мы говорим о боге, который на земле. Его вы ко­
гда-нибудь видели?
— Клянусь честью, они имеют в виду папу, — сказал Кар-
палим.
— Как же, как же, господа, еще бы, — заговорил Панург, — я
видел целых трех, но проку мне от того не было никакого а .
— То есть как трех? — воскликнули те. — В священных Декре­
талиях 6 , которые мы распеваем, говорится, что живой папа может
быть только один.
— Я хочу сказать, что видел их последовательно, одного за дру­
гим, а не то чтобы всех троих сразу, — пояснил Панург.
— О трижды, о четырежды блаженные люди! — воскликнули
те. — Вы — наши дорогие-предорогие гости.
С последним словом они опустились пред нами на колени и хо­
тели было облобызать стопы наши, но мы до этого не допустили,
сославшись на то, что если, мол, на их счастье папа явится к ним
самолично, то более высоких знаков уважения они уже не смогут
ему оказать.
— Окажем! — возразили те. — Его мы поцелуем в зад, без вся­
кого листка, а заодно и в яички, а что яички у святого отца есть,
об этом прямо говорится в дивных наших Декреталиях, иначе он не
был бы папой. Хитроумная декреталийная философия неизбежно
приходит к такому выводу: он — папа, следственно, яички у него
есть, а если бы яички перевелись на свете, тогда свет лишился бы
и папы.
а
Рабле видел в Риме последовательно трех пап: Климента VII, Павла III
и Юлия III.
6
Декреталии — постановления римских пап.

М. :I.IK и.м
530 Французская литература

Пантагрюэль между тем спросил их гребца, кто эти четверо.


Гребец ему ответил, что это представители четырех сословий, насе­
ляющих остров, и еще прибавил, что нас хорошо примут и хорошо
с нами обойдутся, так как мы видели папу, а Пантагрюэль сообщил
об этом Панургу, Панург же сказал ему на ухо:
— Свидетель бог, все прекрасно! Кто терпеливо ждет, тому
всегда бывает награда. До сих пор мне не было никакого проку от
того, что я видел папу, а сейчас, черт побери, я вижу, что прок
будет!
Тут мы ступили на сушу, а навстречу нам целой процессией вы­
шло все население острова: мужчины, женщины, дети. Четыре со­
словных представителя громко крикнули им:
— Они его видели! Они его видели! Они его видели!
При этом возгласе все пали пред нами на колени, сложили руки
и, воздев их горе, воскликнули:
— О счастливые люди! О безмерно счастливые люди!
И длились эти восклицания более четверти часа. Затем при­
мчался начальник местной школы со всеми наставниками и со всеми
своими школьниками, как старшими, так равно и младшими, коим
он тут же закатил основательную порку, подобно тому как у нас
секут детей, когда вешают какого-нибудь злодея, — секут для того,
чтобы событие это запечатлелось у них в памяти. Пантагрюэль, од­
нако же, разгневался и сказал:
— Господа, перестаньте сечь детей, иначе я от вас уеду!
Зычный его голос поверг народ в изумление; я слышал, как
маленький длиннорукий горбун обратился к начальнику школы:
— С нами святые Экстравагантыа! Неужто все, кто видел папу,
становятся такими же высокими, как тот, который нам сейчас угро­
жает? Ах, какая досада, что я до сих пор не видел папу, — я бы
вырос и стал таким же большим, как наш гость!
Клики были столь громки, что примчался, наконец, сам Гоме-
нац 6 (так звали их епископа) на невзнузданном муле под зеленой
попоной, а с ним его подвассальные (как их тут называют) и при­
служники с крестами, стягами, хоругвями, покровами, факелами и
кропильницами.
И вот этот самый епископ также во что бы то ни стало пожелал
облобызать нам стопы, — ни дать ни взять ревностный христианин
Вальфинье, возжелавший облобызать их папе Клименту, — и объ­
явил нам, что у одного из их гипофетов в, разгрызателей и толко­
вателей священных Декреталий, так прямо и написано, что мессию
ожидали иудеи с давних пор и, наконец, он все же пришел; так точно
и папа когда-нибудь на их остров пожалует. В ожидании же сего
а
Экстраваганты — т. е. «выходящие за пределы» (лат.) — декреталии, не
вошедшие
6
в официальные сборники папских постановлений и изданные в 1500 г.
в
Гомснац — мужичище (лангедокск.).
Гипофеты — прорицатели (греч.).
Рабле 531

блаженного дня всех тех, кто видел его в Риме или где-нибудь еще,
им надлежит, мол, угощать на славу и принимать с честью.
И все же мы под благовидным предлогом не дали ему облобы­
зать наши стопы.
ГЛАВА till
О ТОМ, КАКИМ ХИТРОУМНЫМ СПОСОБОМ
ДЕКРЕТАЛИИ ПЕРЕКАЧИВАЮТ ЗОЛОТО ИЗ ФРАНЦИИ В РИМ

— Я бы охотно выставил целый горшок потрохов, — объявил


Эпистемон, — только за то, чтобы прочитать в оригинале такие
сногсшибательные главы, как «Execrabilis», «De multa», «Si plu-
res», «De annatis per totum», «Nissi essent», «Cum ad monasters
um», «Quod dilectio», «Mandatum» a и некоторые другие, ежегодно
перекачивающие из Франции в Рим четыреста тысяч дукатов, если
не больше.
— Порядочно, — заметил Гоменац, — однако ж, приняв в со­
ображение, что христианнейшая Франция является единственною
кормилицею римской курии, я бы даже сказал, что этого еще мало.
Со всем тем можете вы мне указать какую-нибудь книгу по фило­
софии, медицине, юриспруденции, математике, из области наук гу­
манитарных, наконец, прости господи, какую-нибудь священную
книгу, которая выкачивала бы столько же? Нет. И толковать не­
чего. Нигде вы не найдете такой золотоносной силы! А эти чертовы
еретики не желают изучать и постигать Декреталии! Сжигайте же,
щипцами ущемляйте, на куски разрезайте, топите, давите, на кол
сажайте, кости ломайте, четвертуйте, колесуйте, кишки выпускайте,
распинайте, расчленяйте, кромсайте, жарьте, парьте, варите, кипя­
тите, на дыбу вздымайте, печенку отбивайте, испепеляйте мерзопа­
костных этих еретиков, декреталиененавистников, декреталиеубийц,
ибо они еще хуже человекоубийц, хуже отцеубийц, чертовы эти
декреталиктоны б !
Если вы, добрые люди, желаете почитаться и слыть истинными
христианами, то я убедительнейше вас прошу ни о чем другом не
думать и не толковать, ничего не делать и не предпринимать, кроме
того, чему нас учат священные Декреталии и их королларии, а
именно чудесная Книга шестая, чудесные Климентины и чудесные
Экстраваганты! О божественные книги! Тогда, добрые люди, вы
сподобитесь здесь, на земле, славы, почестей, возвеличения, богат­
ства, высоких степеней и преимуществ. Все станут благоговеть пе­
ред вами, каждый станет трепетать перед вами, вас от всех отли­
чать, выделять вас и всем предпочитать, ибо во всей подсолнечной
а
«Проклятия достоин», «О многом», «Если весьма многие», «О поступаю­
щих в пользу папы годовых доходах», «Если бы не были», «Когда к монасты­
рю», «Что почитание», «Распоряжение» (лат.).
6
Декреталиктоны — декреталиеумертвители (греч.).

'М*
532 Французская литература

не сыщете вы среди людей любого другого звания таких мастеров


на все руки, как те, что по произволению и предопределению пред­
вечного бога посвятили себя изучению священных Декреталий.
Вам нужен доблестный император, славный военачальник, до­
стойный глава и вождь армии, который в военное время умеет все
препоны устранять, всех опасностей избегать, весело водить своих
людей на приступ и в бой, ничем не рисковать, всегда без потерь
побеждать и плоды побед пожинать? Так возьмите же декретиста...
нет, нет, я не то сказал, — декреталиста.
— Ничего себе оговорка! — вставил Эпистемон.
— Вам нужен человек, пригодный и подходящий для того, что­
бы в мирное время управлять республикой, королевством, империей
или же монархией, дабы и церковь, и знать, и сенат, и народ пре­
бывали в довольстве, дружбе, согласии, повиновении, добронравии
и благочинии? Так возьмите же декреталиста.
Вам нужен человек, который примерною своею жизнью, крас­
норечием, благочестивыми увещаниями в короткий срок, без кро­
вопролития сумел бы отвоевать Святую землю и обратить в святую
веру безбожных турок, евреев, татар, московитов, мамелюков и сар-
рабовитов? Так возьмите же декреталиста.
Отчего во многих странах народ непокорен и разнуздан, слуги
обжираются и бездельничают, а школяры — лоботрясы и сущие
ослы? Оттого что их правители, дворецкие и наставники не были
декреталистами.
А кто, — скажите положа руку на сердце, — учредил, укрепил
и утвердил в правах славные монашеские ордены, коими христиан­
ский мир повсюду изукрашен, разубран и осиян, словно ясными
звездами небесный свод? Божественные Декреталии.
Кто установил начала, заложил основы и воэдвигнул устои
жизни в обителях, монастырях и аббатствах и кто ныне поддер­
живает, кормит и питает иноков честных, их же неустанными ден­
ными и нощными молениями мир избавлен от грозившей ему опас­
ности быть вновь погруженным в довременный хаос? Священные
Декреталии.
Кто в изобилии производит и день ото дня приумножает все
земные блага, предназначенные как для тела, так равно и для души,
во всехвальной и достославной вотчине, апостолом Петром учре­
жденной? Святые Декреталии.
Кто наделил священный апостолический папский престол такою
грозною силою, что во всей вселенной от века и до наших дней все
короли, императоры, самодержцы и государи, хотят они или не хо­
тят, зависят от него, им одним держатся, им коронуются, на него
опираются, им облекаются властью и единственно для того, чтобы
простереться ниц и чмокнуть чудодейственную туфлю, коей изобра­
жение вы только что созерцали, прибывают в Рим? Благодатные
Декреталии божьи.
Рабле 533

Я намерен открыть вам великую тайну. На гербах и девизах


ваших университетов обыкновенно изображается книга, иногда от­
крытая, а иногда и закрытая. Как вы полагаете, что это за книга?
— Понятия не имею, — отвечал Пантагрюэль.— Я никогда ее
не читал.
— Это Декреталии, без коих погибли бы все университетские
привилегии, — пояснил Гоменац. — Сами-то вы нипочем бы не до­
гадались! Ха-ха-ха-ха!
Тут Гоменац начал рыгать, ржать, плеваться, потеть, п ь, а
затем протянул свою высокую засаленную шапочку с четырьмя
гульфиками одной из девиц, и та, нежно поцеловав ее и возвесе­
лившись духом, надела на прелестную свою головку — в знак и за­
лог того, что ее отдадут замуж прежде других.
— Виват! — вскричал Эпистемон. — Виват, фифат, пипат, би-
бат а ! Вот уж подлинно апокалиптическая тайна!
— Служка, служка! — возопил Гоменац. — А ну-ка услужи
нам не в службу, а в дружбу! Девушки, подавайте десерт! Итак,
повторяю: всецело посвятив себя изучению священных Декреталий,
вы еще на этом свете удостоитесь почестей и богатств. К сказанно­
му я должен прибавить, что на том свете вам уготовано спасение
в блаженном небесном царстве, ключи от коего вверены декретали-
арху, этому благому нашему богу. О всеблагий боже, ты, коему я
поклоняюсь, ты, коего мне не довелось еще видеть, яви нам особую
милость и хотя бы в смертный наш час открой нам драгоценные сии
сокровища святой нашей матери-церкви, коих ты еси блюститель,
хранитель, смотритель, распорядитель и распределитель! И пусть
по твоему повелению у нас всегда будут в изобилии сладчайшие сии
плоды богомыслия, чудные сии индульгенции, дабы не за что было
ухватить бесам несчастные наши души и дабы грозный зев преис­
подней не поглотил нас. Если же чистилища нам не миновать —
пусть будет так! Однако ж в твоей власти и в твоей воле выручить
нас, когда тебе только заблагорассудится.
Тут Гоменац, бия себя в грудь и целуя сложенные крестом боль­
шие пальцы рук, горькими слезами заплакал.

КНИГА V. ГЛАВА VIII

О ТОМ, КАК МЫ, ПРЕОДОЛЕВ ПРЕПЯТСТВИЯ,


УВИДЕЛИ, НАКОНЕЦ. ПАПЦА
Третий день, так же как и два предыдущие, проходил у нас в
увеселениях и беспрерывных пирушках. В этот именно день Панта­
грюэль изъявил настойчивое желание увидеть папца; Эдитус 6 , од­
нако ж, сказал, что папец не весьма охотно дает на себя посмотреть.
а
Бибат — пусть выпьет (лат.).
6
Эдитус — сторож при храме, пономарь (лат.).
534 Французская литература

— А разве у него Плутонов шлем на голове, Гигесово кольцо на


когтях или же хамелеон на груди, что он может быть невидим? —
спросил Пантагрюэль.
— Нет, — отвечал Эдитус, — но он по природе своей не
весьма доступен для лицезрения. Все же я постараюсь устро­
ить так, чтобы вы на него посмотрели, буде это окажется
возможным.
С последним словом он удалился, а мы продолжали набивать
брюхо. Четверть часа спустя он возвратился и сказал, что сейчас
папец видим; и вот повел он нас крадучись и молчком прямо к
клетке, в которой, окруженный двумя маленькими кардинцами и
шестью толстыми и жирными епископцами, распустивши крылья,
сидел папец. Наружность его, движения и осанка привлекли к себе
пристальное внимание Панурга. Наконец, Панург громко вос­
кликнул:
— А, нелегкая его возьми! С этим своим хохлом он ни дать ни
взять урод, то-бишь, удод!
— Ради бога, тише! — сказал Эдитус. — У него есть уши, как
это совершенно справедливо заметил Михаил Матисконский.
— А все-таки он урод, — молвил Панург.
— Если только он услышит, что вы кощунствуете, — вы по­
гибли, добрые люди. Вы видите, у него в клетке водоем? Оттуда
на вас посыплются громы, молнии, зарницы, черти, вихри, и вы
в мгновение ока уйдете на сто футов под землю.
— Лучше бы нам бражничать да пировать, — молвил брат
Жан.
Панург все с таким же неослабным вниманием продолжал рас­
сматривать папца и его присных, но вдруг, обнаружив под клеткой
казарку, возопил:
— Свидетель бог, мы попались на манки и угодили в силки, —
видят, что дурачки, ну и втерли нам очки! В этой стране сплошное
плутовство, жульничество и мошенничество, — не приведи господь.
Глядите, вон казарка! Это нас бог наказал.
— Ради бога, тише! — сказал Эдитус. — Вовсе это не казар­
ка — это самец, досточтимый отец казначей.
— А ну-ка, — сказал Пантагрюэль, — заставьте папца что-ни­
будь спеть, мы хотим послушать его напевы.
— Он поет лишь в положенные дни и ест лишь в положенные
часы, — возразил Эдитус.
— А у меня не так, — молвил Панург, — у меня все часы —
положенные. Так пойдем же кутнем напропалую!
— Вот сейчас вы рассудили здраво, — заметил Эдитус. — Рас­
суждая таким образом, вы никогда не станете еретиком. Я с вами
согласен, идемте!
Идя обратной дорогой, мы заметили старого зеленоголового
епископца: распустивши крылья, он сидел под сенью древа с епис-
Рабле 535

копцом викарным и тремя веселыми птичками — онокроталиями tt,


то-бишь протонотариями б , и похрапывал. Возле него весело распе­
вала премиленькая аббатица, и так нам это пение понравилось, что
мы с удовольствием превратили бы все наши органы в уши, лишь
бы ни единого звука из ее пения не упустить и, ничем посторонним
не отвлекаясь, слушать ее да слушать.
— Прелестная аббатица из сил выбивается, а этот толстый муж­
лан епископец храпит себе вовсю, — сказал Панург. — Ну да он у
меня запоет, черт его дери!
С этими словами он позвонил в колокольчик, привешенный над
клеткой; однако ж чем сильнее он звонил, тем громче храпел епис­
копец и даже и не думал петь.
— А, старый дурак! — вскричал Панург. — Хорошо же, я тебя
другим способом заставлю петь.
Тут он схватил здоровенный камень и нацелился прямо ему в
митру. Эдитус, однако ж, воскликнул:
— Добрый человек! Бей, круши, убивай и умерщвляй всех ко­
ролей и государей на свете, хочешь — ударом из-за угла, хочешь —
ядом, ну, словом, как тебе вздумается, изгони ангелов с небес, —
все эти грехи папец тебе отпустит. Но не трогай ты священных этих
птиц, если только тебе дороги жизнь, благосостояние и благополу­
чие как твои собственные, так и друзей и родичей твоих, живых и
мертвых, а равно и далеких твоих потомков, коим также тогда при­
дется худо. Приглядись к этому водоему.
— Стало быть, лучше кутить напропалую и пировать, — за­
ключил Панург.
— Он дело говорит, господин Антитус в, — заметил брат Жан.—
При виде чертовых этих птиц мы не можем удержаться от кощун­
ственных слов; опустошая же бутылки ваши и кувшины, мы не мо­
жем не славить бога. Ну так идем, кутнем напропалую! Здорово
сказано!
На третий день, как вы сами понимаете — после попойки, Эди­
тус с нами распрощался. Мы ему подарили хорошенький першский
ножичек, и подарку этому он обрадовался больше, нежели Артак­
серкс ковшу холодной воды, который ему подал скифский крестья­
нин. Он вежливо поблагодарил нас, послал на наши суда всякого
рода свежих припасов, пожелал нам счастливого пути, благополуч­
ного возвращения, успеха во всех наших начинаниях и взял с нас
слово и заставил поклясться Юпитером, что на возвратном пути мы
к нему заедем. На прощание же он нам сказал:
— Вот вы увидите, друзья мои, что на свете куда больше блуд­
ников, чем людей, — помяните мое слово.

а
Онокроталии — пеликаны.
в
/7ротонотарий — старший письмоводитель папы.
в
Антитус — в средние века нарицательное имя «ученого» педанта.
536 Французская литература

ГЛАВА XI

О ТОМ, КАК МЫ ПРОШЛИ ЗАСТЕНОК, ГДЕ ЖИВЕТ ЦАПЦАРАП,


ЭРЦГЕРЦОГ ПУШИСТЫХ КОТОВ *

В Прокурации мы уже побывали, а потому оставили ее в сто­


роне, а также прошли мимо пустынного Острова Осуждения; чуть
было мы не прошли и мимо Застенка, так как Пантагрюэль не хо­
тел там высаживаться, и хорошо сделал бы, если б не высадился,
ибо нас там по приказу Цапцарапа, эрцгерцога Пушистых Котов,
схватили и взяли под стражу единственно потому, что кто-то из
наших поколотил в Прокурации некоего ябедника.
Пушистые Коты — животные преотвратительные и преужасные:
они питаются маленькими детьми и едят на мраморе б . Сами посу­
дите, пьянчуги, какие приплюснутые должны у них быть носы!
Шерсть у них растет не наружу, а внутрь; в качестве символа и
девиза все они носят раскрытую сумку, но только каждый по-сво­
ему: одни обматывают ее вокруг шеи вместо шарфа, у других она
висит на заду, у третьих — на брюхе, у четвертых — на боку, и у
всех свои тайные на то причины. Когти у них длинные, крепкие и
острые, и если к ним в лапы что попадется, то уже не вырвется.
Иные носят на голове колпаки с четырьмя бороздками или же с
гульфиками, иные — колпаки с отворотами, иные — ступковидные
шапки, иные — нечто вроде саванов.
Когда мы очутились в их берлоге, какой-то побирушка, которому
мы дали полтестона, сказал нам:
— Помоги вам господи, добрые люди, благополучно отсюда вы­
браться! Приглядитесь получше к лицам этих мощных столпов, на
коих зиждется правосудие Цапцарапово. Помяните мое слово —
слово честного оборванца: ежели вам удастся прожить еще шесть
олимпиад и два собачьих века, то вы увидите, что Пушистые Коты
без кровопролития завладеют всей Европой и сделаются облада­
телями всех ценностей ее и богатств, — разве уж какое-нибудь их
поколение внезапно лишится имущества и состояния, неправедно
ими нажитого. Среди них царствует секстэссенция в, с помощью
которой они все хватают, все пожирают и все загаживают. Они ве­
шают, жгут, четвертуют, обезглавливают, умерщвляют, бросают в
тюрьмы, разоряют и губят все без разбора, и доброе и дурное. По­
рок у них именуется добродетелью, злоба переименована в доброту,
измена зовется верностью, кража — щедростью. Девизом им слу­
жит грабеж, одобряемый всеми, за исключением еретиков, и во всех

а
Пушистые Коты — судьи; намек на горностаевую опушку, украшавшую
судейские мантии.
6
в
В зале заседаний Парижского суда стоял мраморный стол.
Секстэссенция — шестая сущность (лат.), т. е. нечто таинственное и
уму непостижимое (средневековые алхимики и философы различали пять сущ­
ностей вещи).
Рабле 537

случаях жизни их не покидает сознание собственного величия и


непогрешимости.
Дабы удостовериться в том, что я свидетельствую не ложно, об­
ратите внимание на их ясли а : они устроены ниже кормушек6. Об
этом вы когда-нибудь вспомните. И если на мир обрушатся чума,
голод, война, ураган, землетрясение, пожары и другие бедствия, то
не объясняйте их неблагоприятным совпадением планет, злоупо­
треблениями римской курии, тиранией царей и князей земных, лу­
кавством святош, еретиков, лжепророков, плутнями ростовщиков и
фальшивомонетчиков, невежеством и бесстыдством лекарей, косто­
правов и аптекарей, распутством неверных жен — отравительниц и
детоубийц, — нет, вы всё приписывайте той чудовищной, неизъяс­
нимой, неимоверной и безмерной злобе, которая беспрерывно на­
каливается и изготовляется в горнах Пушистых Котов. Люди так
же мало о ней знают, как о еврейской каббале, — вот почему Пу­
шистых Котов ненавидят, борются с ними и карают их не так, как
бы следовало. Но если их когда-нибудь выведут на чистую воду и
изобличат перед всем светом, то не найдется такого красноречивого
оратора, который бы силою своего искусства их защитил; не най­
дется такого сурового, драконовского закона, который бы, грозя
всем ослушникам карой, их охранил; не найдется такого правителя,
который бы своею властью воспрепятствовал тем, кто, распалив­
шись, вздумал бы загнать их всех в нору и сжечь живьем. Родные
их дети, Пушистые Котята, и ближайшие их родственники не раз,
бывало, в ужасе и с отвращением от них отшатывались. Вот почему,
подобно Гамилькару, который заставил сына своего Ганнибала при­
сягнуть и торжественно обещать всю свою жизнь преследовать
римлян, покойный отец мой взял с меня слово, что я не уйду от­
сюда до тех пор, пока на Пушистых Котов не упадет с неба мол­
ния и не испепелит их, как вторых титанов, как святотатцев и бого­
борцев, раз уж у людей до того очерствели сердца, что если в мире
народилось, нарождается или же вот-вот народится зло, то сами
они о нем не вспоминают, не чувствуют его и не предвидят, а кто
и чувствует, те все равно не смеют, не хотят или же не могут иско­
ренить его.
— Вот оно что! — сказал Панург. — Э, нет, я туда не ходок, вот
как бог свят! Пойдемте назад! Бога ради, пойдемте назад!
Я побирушкой удивлен сильней,
Чем молнией в один из зимних дней.
Когда же мы повернули назад, то оказалось, что дверь заперта,
и тут нам сказали, что войти-то сюда легко, как в Аверн в, а выйти
трудно, и что без пропуска и разрешения нас не выпустят на том
Л
6
Ясли — ваваленный делами стол секретаря суда.
в
Кормушки — судейские скамьи, стоявшие на возвышении.
Царство теней.
538 Французская литература

основании, что с ярмарки уходят не так скоро, как с базара, и что


ноги у нас в пыли.
Совсем, однако ж, худо нам пришлось, когда мы попали в За­
стенок, ибо за пропуском и разрешением мы принуждены были об­
ратиться к самому безобразному из всех кем-либо описанных чудищ.
Звали его Цапцарап. Ни с кем не обнаруживал он такого ра­
зительного сходства, как с химерой, сфинксом, Цербером или же
с Озирисом, как его изображали египтяне, а именно — с тремя срос­
шимися головами: головою рыкающего льва, лающего пса и вою­
щего волка, причем все эти головы обвивал дракон, кусающий соб­
ственный хвост, а вокруг каждой из них сиял нимб. Руки у него
были все в крови, когти, как у гарпии, клюв, как у ворона, зубы,
как у четырехгодовалого кабана, глаза, как у исчадья ада, и все
тело его покрывала ступковидная шапка с помпонами в виде пе­
стиков, так что видны были только когти. Сиденьем для него самого
и для его приспешников, Диких Котов, служили длинные, совсем
новенькие ясли, над которыми, как нам рассказывал нищий, висели
вверх дном весьма вместительные и красивые кормушки.
За сиденьем эрцгерцога красовалось изображение старухи в
очках, державшей в правой руке чехол от серпа, а в левой — весы.
Чаши весов представляли собою две бархатные сумки, из коих одна,
доверху набитая мелочью, опустилась, другая же, без всякого груза,
высоко поднялась. Сколько я понимаю, то было олицетворение Цап-
царапова правосудия, совершенно, молвить кстати, не соответство­
вавшее представлениям древних фиванцев, которые после смерти
дикастова своих и судей ставили им статуи, глядя по заслугам, из
золота, из серебра или же из мрамора, но непременно безрукие.
Как скоро мы явились пред очи Цапцарапа, какие-то люди, об­
лаченные в сумки, в мешки и в большущие обрывки документов,
велели нам сесть на скамью подсудимых.
— Друзья мои небокоптители, я с таким же успехом могу и по­
стоять, — сказал Панург, — а то для человека в новых штанах и
коротком камзоле скамья ваша будет чересчур низка.
— Сядьте! Сколько раз вам повторять! — крикнули ему.—
Коли не сумеете ответ держать, земля тот же час разверзнется и
всех вас поглотит живьем.
ГЛАВА XII

О ТОМ, КАК ЦАПЦАРАП ЗАГАДАЛ НАМ ЗАГАДКУ

Как скоро мы сели, Цапцарап, окруженный Пушистыми Котами,


злобно нам крикнул:
— А ну давай-ка, давай-ка!
— А ну давай-ка выпьем!—процедил сквозь зубы Панург.
а
Дикаст — судья (греч.).
— Какая-то блондинка, без мужчины
Зачав ребенка, родила без муки
Похожего на эфиопа сына,
Хоть, издавая яростные звуки,
Прогрыз он ей, как юные гадюки,
Весь правый бок пред тем, как в мир явился.
Затем он дерзко странствовать пустился —
Где по земле, ползком, а где летя,
Чему немало друг наук дивился,
Его к людскому роду сопричтя.
— А ну давай-ка, разгадай-ка мне эту загадку, — продолжал
Цапцарап, — а ну сей же час давай-ка, отвечай-ка, что это значит.
— Ну вот ей-богу, будь у меня дома сфинкс, вот как у Вер-
реса а , который, ну вот ей-богу, является одним из ваших предшест­
венников, — сказал я, — ну вот ей-богу, я разгадал бы загадку, ну
вот ей-богу! Но только я при сем не присутствовал, ну вот ей-богу,
я к этому делу не причастен!
— А ну давай-ка, давай-ка, — снова заговорил Цапцарап,—
клянусь, не говоря худого слова, Стиксом, а ну давай-ка я тебе до­
кажу, давай-ка, давай-ка, докажу, что лучше было бы тебе по­
пасться в когти к Люциферу, нежели к нам, — а ну давай-ка, да­
вай-ка! Посмотри на наши когти, а ну давай-ка, давай-ка! Ты
ссылаешься, дубина, на свою непричастность, как будто это может
избавить тебя от пыток. А ну давай-ка, давай-ка, послушай, что я
тебе скажу, давай-ка: законы наши — что паутина, в нее попадаются
мушки да бабочки, — а ну давай-ка, давай-ка! — меж тем как
слепни прорывают ее насквозь. Мы тоже за крупными мошенниками
и за тиранами не гонимся, — они плохо перевариваются, от них,
кроме вреда, ничего бы нам не было. Вы же, ни в чем не повинные,
давайте-ка, давайте-ка, мои милые, — сам старший черт сейчас от­
поет вас.
Брату Жану Виновкусителю наскучили речи Цапцарапа.
— Эй, господин черт в юбке! — сказал он. — Как он может
объяснить тебе то, о чем он не имеет понятия? Ты хочешь, чтобы
тебе врали?
— А ну давай-ка, давай-ка, прикуси язык! — сказал Цапца­
рап. — За все время моего царствования не было еще такого случая,
чтобы кто-нибудь заговорил, не дожидаясь вопроса. Кто спустил с
цепи сумасшедшего этого болвана?
— Ты врешь, — сказал брат Жан, не разжимая губ.
— А ну давай-ка, давай-ка! Настанет твой черед отвечать —
вот тут-то ты и узнаешь, почем фунт лиха, подлец!
— Ты врешь, — беззвучно произнес брат Жан.
— А ну давай-ка, давай-ка! Ты думаешь, здесь тебе академи­
ческий лес, где бродят без всякого дела любители и искатели
* Будучи наместником Сицилии, Веррес (I в. до н. а.) вконец разорил
вверенную ему провинцию взятками и открытым грабежом.
540 Французская литература

истины? Нет, брат, давай-ка, давай-ка, — у нас совсем иные по­


рядки: здесь у нас смело говорят о том, чего не знают. А ну да­
вай-ка, давай-ка! Здесь у нас сознаются в том, чего и не думали де­
лать. А ну давай-ка, давай-ка! Здесь у нас с видом знатоков рассу­
ждают о том, чему никогда не учились. А ну давай-ка, давай-ка!
Здесь у нас, когда бесят, велят запастись терпением, бьют, а пла­
кать не дают. А ну давай-ка, давай-ка! Я вижу, ты никем не упол­
номочен, а ну давай-ка, давай-ка, трясучка тебе в бок, а ну давай-ка,
давай-ка, женись-ка на лихоманке!
— Бес, архибес, пантобес! — вскричал брат Жан. — Ты что же
это, вздумал женить монаха? Эге-ге! Ну, так ты еретик!

ГЛАВА XIII
О ТОМ, КАК ПАНУРГ РАЗГАДЫВАЕТ ЗАГАДКУ ЦАПЦАРАПА
Цапцарап, делая вид, что не слышит, обратился к Панургу:
— А ну давай-ка, давай-ка, давай-ка! Что ж ты молчишь, шут
гороховый?
Панург же ему на это ответил:
— А, да ну его к черту! Видно уж, пришла наша погибель, ну
ее к черту, коли невинность здесь не ограждена, а черт, ну его к
черту, отпевает покойников! Ну его к черту, я согласен заплатить за
всех, только отпустите нас. Я больше не могу, ну его к черту!
— Отпустить? А ну давай-ка, давай-ка! — воскликнул Цапца­
рап. — За триста лет никто еще отсюда не уходил, не оставив шер­
сти, а чаще всего и шкуры. А ну давай-ка, давай-ка! Подумай сам,
давай-ка, давай-ка: выходит, стало быть, мы с тобой поступили
несправедливо? Ты и так человек несчастный, но ты будешь еще не­
счастнее, ежели не разгадаешь загадки. А ну давай-ка, давай-ка, —
что она означает?
— Вот что, — отвечал Панург: — черный долгоносик родился,
ну его к черту, от белого боба, ну его к черту, благодаря дыре, ко­
торую он в нем прогрыз, ну ее к черту, и он то летает, то ползает
по земле, ну его к черту; Пифагор же, старейший любитель мудро­
сти, то есть по-гречески, философии, ну ее к черту, утверждал, что
долгоносик через метемпсихоз, ну его к черту, получил напридачу
еще и человеческую душу. Если б вы были люди, ну вас к черту,
то, по мнению Пифагора, после вашей лихой смерти души ваши во­
шли бы в тела долгоносиков, ну их к черту, ибо на этом свете вы
все только грызете да жрете, а на том свете,
Осатанев от адской муки,
Вы грызть бы стали, как гадюки,
Бока своих же матерей.
— Клянусь телом господним, — молвил брат Жан, — я бы от
всей души желал, чтобы дыра у меня в заду стала бобом и чтобы
вокруг нее все было изгрызано вот этими долгоносиками.
Рабле 541

При этих словах Панург швырнул на середину зала кошелек,


туго набитый экю с изображением солнца. Услышав звон монет,
Пушистые Коты, все как один, заиграли на своих собственных ког­
тях, точно на скрипках без грифов, и заорали во все горло:
— Славная подмазка! Вот это дельце так дельце: смачное, ла­
комое, смазанное, как должно! Сейчас видно порядочных людей.
— А ну берите-ка, берите-ка, вот вам кошелек с золотыми
экю! — молвил Панург.
— Суд понял вас правильно, — сказал Цапцарап. — А ну да­
вайте-ка его сюда, давайте-ка, давайте-ка! А ну ступайте-ка, ре­
бятки, проходите, — не такие уж мы черти, хотя и черные, — а ну-
ка, ну-ка, ну-ка!
Из Застенка в гавань нас проводили какие-то судейские крючки.
Дорогою они предуведомили нас, что, прежде чем сесть на корабли
и пускаться в путь, нам надлежит щедро одарить госпожу Цапца-
рапку, а также и всех остальных Пушистых Кошек, в противном же
случае нас-де снова отведут в Застенок.
— Шут с ними, — сказал брат Жан. — Посмотрим, какою сум­
мою мы располагаем, и постараемся ублаготворить всех.
— Не забудьте пожаловать на винишко нам, горемыкам, — на­
помнили судейские крючки.
— Горемыки никогда не забывают о вине, — молвил брат
Жан, — они помнят о нем во всякое время и во всякую пору,

ГЛАВА XIV

О ТОМ, КАК ПУШИСТЫЕ КОТЫ ЖИВУТ ВЗЯТКАМИ


Не докончив еще своей речи, брат Жан увидел, что в гавань при­
были шестьдесят восемь галер и фрегатов; тут он бросился узна­
вать новости, между прочим — какими товарами эти суда нагру­
жены, и обнаружил, что нагружены они мясом: зайцами, каплунами,
голубями, свиньями, козулями, цыплятами, утками, утятами, гу­
сятами и всякой прочей дичью. Еще ему попалось на глаза не­
сколько штук бархата, атласа и камки. Тогда он обратился с во­
просом к путешественникам, куда и кому везут они это добро. Они
же отвечали, что все это для Пушистых Котов и Пушистых Кошек.
— А как бы вы назвали подобного рода всякую всячину? —
спросил брат Жан.
— Взятками, — отвечали путешественники.
— Взявший взятку от взятки погибнет, и так оно всегда и бы­
вает, — рассудил брат Жан. — Отцы нынешних Пушистых Котов
сожрали тех добрых дворян, которые, как приличествовало их
званию, посвящали свой досуг соколиной и псовой охоте, дабы эти­
ми упражнениями подготовить и закалить себя на случай войны,
ибо охота есть не что иное, как прообраз сражения, и Ксенофонт не­
даром говорил, что из охоты, как из троянского коня, вышли все
542 Французская литература

доблестные полководцы. Я человек неученый, но мне так говорили,


и я этому верю. Души этих самых дворян, как уверяет Цапцарап,
после их смерти переселились в кабанов, оленей, козуль, цапель,
куропаток и других животных, коих они всю свою жизнь любили и
искали. А Пушистые Коты не довольствуются тем, что разрушили
и пожрали их замки, земли, владения, поместья, доходы и бары­
ши, — они еще посягают на душу и кровь покойных дворян после их
смерти! Этот наш оборванец — малый не дурак: он не зря обра­
щал наше внимание на то, что кормушки у них над яслями!
— Да, но ведь был же обнародован указ великого нашего ко­
роля, воспрещающий под страхом смертной казни через повешение
охоту на оленей, ланей, кабанов и козуль, — напомнил путешествен­
никам Панург.
— Так-то оно так, — отвечал один путешественник за всех, —
однако ж великий король всемилостив и долготерпелив. Между тем
Пушистые Коты такие бешеные и так они жаждут христианской
крови, что лучше уж мы ослушаемся великого короля, но только не
преминем задобрить взятками Пушистых Котов, тем более что
завтра Цапцарап выдает одну из своих Пушистых Кошек за разжи­
ревшего и препушистого Котищу. В былые времена их называли
сеноедами, но, увы, сена они уж больше не едят. Теперь мы их зо­
вем зайцеедами, куропаткоедами, бекасоедами, фазаноедами, цыпля-
тоедами, козулеедами, кроликоедами, свиноедами, — иной пищи они
не потребляют.
— А, чтоб их! — воскликнул брат Жан. — На будущий год их
станут звать котяхоедами, дристнеедами, г.... едами. Верно я говорю?
— Правда, правда! — единодушно подтвердили путешествен­
ники.
— Давайте сделаем два дела, — предложил брат Жан: — Во-
первых, заберем себе все эти припасы. Сказать по совести, соленья
мне опротивели, у меня от них селезенка болит, ну да ничего не по­
делаешь. Путешественникам мы, конечно, щедро за все заплатим.
Во-вторых, давайте вернемся в Застенок и обчистим всех этих чер­
товых Пушистых Котов.
— Нет уж, я туда ни под каким видом не пойду, — объявил Па­
нург, — ведь я от природы слегка трусоват.
ЛИОНСКАЯ ШКОЛА ПОЭТОВ

W-

С 40-х годов XVI в. во французской литературе широкое распространение


получил идеал возвышенной платонической любви, опиравшийся на любовную
лирику Петрарки и его продолжателей и теоретически истолкованный италь­
янскими неоплатониками XV—XVI вв. Соглано П. Бембо, это — идеальная лю­
бовь, «воспетая Петраркой, которая среди чувственных соблазнов возвышается
до чистого платонического поклонения любимой и, воспаряя еще выше, возно­
сится от вечно преходящего в горний мир божества» (Qli Asolani, 1505 г.,
франц. перевод Жана Мартена, Лион, 1557 г.). Любовь — чаяние высшего
блага, «невидимая нить», связующая телесный мир с духовным, в живительном
пламени которого исчезает всякая «материальная грубость». На французской
почве эти идеи раньше всего нашли свое выражение в творчестве поэтов Лиона,
крупного культурного и экономического центра, расположенного на большом
торговом пути в Италию. Главой лионской школы поэтов, образующей пере­
ходную ступень от Клемана Маро к поэзии «Плеяды», был Морис Сэв (Maurice
Sceve, умер в 1564 г.), автор поэмы «Делия, предмет самой высокой доброде­
тели» («Delie objet de la plus haute vertu», 1544 г.), в которой он, подобно
Петрарке, воспевал свою возлюбленную как олицетворение величайших добро­
детелей. Его ученица, «прекрасная канатница» Луиза Лабе (Louise Labe, 1524—
1566), писала сонеты о страстной испепеляющей любви. Антуан Эроэ (Antoine
Heroet, 1492 — ок. 1568) в поэме «Совершенная подруга» («La parfaite
amie», 1542 г.) воспевал спиритуалистическую любовь, поднятую над тщетой
«бренной красоты». Новому поэтическому направлению покровительствовала
Маргарита Наваррская, в стихах которой также отчетливо звучат мотивы не­
оплатонизма. Характерной чертой лионской школы был ее интеллектуальный
характер, стремление к идеальной форме и высокое представление о задачах
поэзии.

Морис Сэв
ДЕСЯТИСТИШИЯ
В своем саду Венера отдыхала,
А рядом с нею сын ее играл.
Я подошел и с самого начала
Меж ним и мною сходство увидал.
544 Французская литература

Он ростом, как и я, был очень мал


И бледностью был мне подобен тоже.
Но если меж собою так мы схожи.
Зачем нет лука у меня и стрел?
Без них у той, что жизни мне дороже,
Я состраданья вызвать не сумел.

Тоска напала на Амура злая:


Свои все стрелы он в меня пустил.
Заплакала Венера,сострадая,
И слез поток ей факел погасил.
Им стал обоим белый свет не мил.
Где стрелы взять ему? Где взять ей пламя?
Не плачь, Венера, горькими слезами,
Свой факел разожги в моей крови,
А ты, дитя, к моей отправься даме:
Ведь каждый взор ее — стрела любви.

Сон, тихими залив меня волнами.


Мне ниспослал забвенья благодать,
И мне казалось, что погасло пламя,
Которым жгут нам сердце сын и мать.
Я эту ночь спокойней мог дышать.
Но день пришел, и встретился я снова
С действительностью мрачной и суровой,
Вновь ощутил в душе своей костер:
В тот день рукою фанатизма злого
Убиты были Англия и Мор а .

Когда порою госпоже моей


Я на нее же жалуюсь умильно.
Из возмутившихся ее очей
Дождь изливается росой обильной.
Но как весною солнца луч всесильный
Пронижет вдруг дождя густую сеть
И влажный соловей спешит запеть,
Так и Амур, в ее слезах купая
Усердно крылышки, мечтает впредь
Забыть унынье в радостях без края.

Охотницей одевшись, по полям


Бродила Делия моя недавно,
И бог любви ей повстречался там,
Что за влюбленными следит исправно.
а
Томас Мор был казнен в июле 1535 г.
Луиза Лабе 545

Он подошел с вопросом к богоравной:


«Где у тебя оружие, мой свет?»
«Мои глаза, — услышал он в ответ; —
Поймала ими дичи я не мало;
Тебе от лука пользы, право, нет:
Ведь и тебя глазами я поймала».

Луиза Лабе

Из СОНЕТЫ

О карий блеск потупленных очей!


О вздохи страсти! Пролитые слезы!
О ярких дней томительные грезы!
О мрак напрасно прожитых ночей!

О горечь вся подавленных речей!


О бег часов! О блекнущие розы!
О быстрых дней нависшие угрозы!
Как много вас, жестоких палачей!

О песнь его под страстную виолу1


О волосы его! О нежность рук!
Мне, женщине, зачем так много мук?

Ты — весь огонь, а я склоняюсь долу.


Хотя во мне зажег ты страстью кровь,
В твоей груди не вспыхнула любовь.
* *
*

Едва начну вкушать в своей постели


Давно желанный сладостный покой,
Мысль грустная стремится за тобой,
Уходит от меня к единой цели.

И в сердце чувствую, и в нежном теле


То благо, о котором я с тоской
Молила вздохами ночной порой,
Когда в груди рыдания кипели.

3 5 . Зак 4433
546 Французская литература

О тихий сон, о мрак, — столь благосклонный,


Приятный отдых, полный тишины!
Пускай все ночи сновиденье длится,

И если никогда душе влюбленной


Живые радости не суждены,
Пусть ей, по крайней мере, счастье снится!

Пока глаза блестят слезой страданья,


Оплакивая счастье прежних дней,
А голос мой звучит еще нежней,
Преодолев и вздохи и рыданья,

Пока заставить лютню в состояньи


Моя рука тебя воспеть звучней,
И ум, с твоим сливаясь все полней,
Довольствуется счастьем пониманья, —

До той поры не жажду смерти я.


Но лишь иссякнет слез моих струя
И станут голос и рука бескровны,

И не сумеет разум мой земной


Тебе понятным сделать знак любовный,
Пусть в светлый день приходит смерть за мной!

Лнтпуан Эроэ
Из «СОВЕРШЕННОЙ ПОДРУГИ»

...Наивная уверенность откуда а ,


И как в любви, непостоянной страсти,
Я нахожу спокойствие и счастье?
Все оттого, что друга полюбила
Так хорошо, с такою нежной силой,
В себе соединяя неизменно
Все то, что есть в особе совершенной,
Чем будет он всегда во мне пленен,
Едва лишь встретится со мною он.
а
Говорит возлюбленная.
Антуан Эроэ 547

Он ищет красоты — прекрасной стану,


Ума — божественной пред ним предстану.
Пусть мне поверят — не солгу я, право,
Когда ему воздам я в этом славу:
Он добродетель доказал мне честно,
Но и моя теперь ему известна.
Все, что он хочет, что любовь желает,
Что знает он, иль слышит, иль читает,
Все есть во мне — но только для него,
Другой не отыскал бы ничего.
Все радости во мне находит он, —
Так чем в других он будет соблазнен?
И если трудно верным быть одной,
Он тысячу найдет во мне самой:
Коль хочет, пусть меняет их беспечно,
Все ж от меня не отойдет он вечно!
Так я живу при нем, в часы свиданья,
А без него, клянусь, не в состояньи
Я мысль иметь такую, чтобы он,
Ее узнав, был ею оскорблен.
Так жизнь моя мне сделалась священна,
Так видеть друга жажду неизменно.
Когда беседую с друзьями иль с родными,
Им отвечая, тягощусь я ими,
И знает каждый, что взамен его
Хотела б видеть друга своего.

35*
«ПАЕ ЯДА»

Своей вершины французская ренессансная поэзия достигла в творчестве


писателей-гуманистов, объединившихся в кружок, принявший наименование
«Плеяды» («Семизвездия»), по примеру кружка александрийских поэтов
III в. н. э., возглавлявшихся Феокритом. «Плеяда» состояла из семи писателей
(Ронсар, Дю Белле, Баиф, Дора, Жодель, Реми Белло и Понтюс де Тиар); ее
вождем был Ронсар. В 1549 г. появился манифест «Плеяды» — «Защита и вос­
хваление французского языка», написанный Дю Белле. Участники «Плеяды»ре*
шительно порывали с традициями средневековой литературы, усматривали
источник совершенной красоты в античной (преимущественно эллинской) поэ­
зии, отстаивая в то же время от нападок педантов права французского нацио­
нального языка и творческую самобытность французской поэзии. Их эстетиче­
ским идеалом была прекрасная форма, отрешенная от всего «низменного» и
«вульгарного». Поэзия К. Маро и его школы рисовалась им чрезмерно «прозаи­
ческой», они искали, по словам Дю Белле, «более высокого и лучшего стиля», чем
тот, которым «столь долгое время довольствовались» французы. Наиболее зна­
чительным разделом творческого наследия «Плеяды» является лирика, в которой
с замечательным блеском обнаружил свое дарование ряд поэтов. «Плеяда»
также сделала попытку реформы французской драмы, которая все еще продол­
жала сохранять свой средневековый характер (мистерии, моралитэ, библейские
трагедии, фарсы). Опираясь на драматургию Сенеки, Жодель написал первую
французскую классическую трагедию («Пленная Клеопатра», поставлена в
1552 г.). Своими антикиэирующими тенденциями «Плеяда» подготовляла раз­
витие классицизма во французской литературе.

Жоашен Дю Белле
МАНИФЕСТ «ПЛЕЯДЫ»
Из «ЗАЩИТЫ И ВОСХВАЛЕНИЯ ФРАНЦУЗСКОГО ЯЗЫКА»

1
...языки не вырастают сами по себе, как травы, корни и деревья,
одни немощные и хилые по своей природе, другие здоровые, могу­
чие и более способные нести груз человеческих мыслей; нет, мощь
их порождается волей и желанием смертных 1.
Дю Белле 549

2
А посему, особливо, осуждаю я глупое высокомерие и дерзость
некоторых французов, каковые, отнюдь не имея никакого отноше­
ния ни к грекам, ни к латинянам, принижают и отвергают с вы­
сокомерием, достойным стоиков, все, что написано по-французски;
не могу я также надивиться на тех ученых, которые почитают наш
национальный язык непригодным для изящной литературы и науки,
словно всякая новая мысль бывает хорошей или плохой в зависи­
мости от языка, на коем она высказана.

Эти доводы, по моему разумению, вполне способны убедить


беспристрастных ценителей в том, что никто, а особливо те, для
кого французский язык является коренным и природным и кто ни
в чем не уступает ни грекам, ни латинянам, не должны прини­
жать этот язык, хотя бы наши враги и люди, не имеющие на то
никакого права, и называли его варварским.

Может статься, наступит время (а я верю в счастливую звезду


французов), когда это благородное и сильное королевство захва­
тит бразды мирового могущества и наш язык, начинающий пускать
корни и пробиваться сквозь землю, так взойдет и окрепнет (если
только не будет похоронен вместе с Франциском 2 ) , что сравнится
с языком самих греков и римлян и породит по их примеру Гоме­
ров, Демосфенов, Вергилиев и Цицеронов, подобно тому как Фран­
ция иной раз порождала Периклов, Никиев, Алкивиадов, Фемисто-
клов, Цезарей и Сципионов (кн. I, гл. 3).

Я не считаю наш национальный язык в теперешнем его состоя­


нии ни низменным, ни презренным и не думаю, подобно надмен­
ным почитателям греческого и латинского языков (хоть будь они
самою Пейфо, богиней убеждения 3 ) , полагающим, что выразить
что-нибудь достойное можно только на иностранных наречиях, не
понятных народу. Кто пожелает поближе приглядеться, увидит, что
наш французский язык вовсе не так беден, чтоб на нем нельзя было
точно передать заимствованное у других языков, и вовсе не так
бесплоден, чтоб не мог он благодаря искусству и стараниям ревни­
телей породить достойные плоды мысли, если только те, кто до­
брожелательно относится к своей стране и к самим себе, захотят
за это взяться.
550 Французская литература

6
...ни боги, ни светила не были столь неблагосклонны к нашему
языку при его рождении, что не сможет он достигнуть такого же
превосходства и совершенства, как прочие языки, поскольку мы
в состоянии точно и пространно излагать все науки, как о том сви­
детельствуют многочисленные переводы греческих и латинских, а
равно итальянских, испанских и прочих книг, принадлежащих перу
лучших авторов нашего времени (кн. I, гл. 4 ) .

Говорю я это в пояснение вышесказанного, поскольку древние


пользовались наречиями, которые всасывали с молоком кормилицы,
и поскольку изъяснялись на них одинаково и неученые и ученые с
той лишь разницей, что те, кто изучал науки и искусство красно­
речия, говорили велеречивее, нежели остальные. Вот почему эти
блаженные века изобиловали хорошими поэтами и ораторами. Вот
почему даже женщины посягали на лавры витийства и учености,
как, например, Сафо, Коринна, Корнелия 4 и тысяча других, имена
коих связаны с памятью о греках и римлянах.
Не помышляйте, подражатели, раболепное стадо, достигнуть
вершины их совершенства: ведь Вы с превеликим трудом усвоили
их речь и потратили на это лучшую часть своей жизни. Вы пре­
зираете наш национальный язык лишь потому, что мы научаемся
ему с детства и мимоходом, тогда как другие языки требуют труда
и усилий. Будь он таким же мертвым, как греческий и латинский,
и хранись он в раке литературы, его без сомнения было бы трудно
или почти так же трудно изучить, как и их. Я намеренно употребил
слово «трудно», ибо человеческое любопытство слишком побуждает
людей гоняться за предметами редкими и нелегко достижимыми;
а между тем благовония и геммы не так важны в жизни, как хлеб
и вино, которые и обыденны и полезны. Не вижу, однако, основа­
ния считать один язык лучше другого лишь потому, что он труднее,
разве только вы станете утверждать, что Ликофрон б превосходит
Гомера, так как он менее ясен, а Лукреций 6 по этой же причине
превосходит Вергилия (кн. I, гл. 11).

Я не стану слишком превозносить наш язык, так как у нас еще


нет ни своих Цицеронов, ни своих Вергилиев; однако же осмелюсь
утверждать, что он через некоторое время стал бы одним из самых
прославленных, если б ученейшие люди нашего народа ценили его
так же высоко, как римляне свой латинский (кн. I, гл. 12).
Дю Белле 551

КАКИЕ ВИДЫ СТИХОТВОРНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ


ДОЛЖНЫ ВЫБИРАТЬ ФРАНЦУЗСКИЕ ПОЭТЫ

Читай же прежде всего и перечитывай, «денно листая рукою


и нощно листая» 7 , о поэт будущего, образцы греческой и латинской
поэзии, а кроме того, прошу тебя, не подражай устаревшим фран­
цузским виршам, что читались на тулузских поэтических турнирах 8
и в руанской литературной академии 9 , как-то: рондо 10 , баллады 11 ,
вирле 12 , «королевские песни»13, канцоны 14 и другой подобный то­
вар, который только портит наш язык и свидетельствует о нашем
невежестве. Возьмись лучше за занятные эпиграммы, но не так, как
иные нынешние сочинители новых побасенок, которые не говорят
ничего путного в первых девяти стихах своего десятистишья, лишь
бы вставить в последнем стихе эффектную остроту, — а следуй
лучше Марциалу, или если боишься непристойностей, то какому-ни­
будь другому признанному стихотворцу, и мешай приятное с по­
лезным. Составляй гладким и нешероховатым стилем жалостные
элегии по примеру Овидия, Тибулла и Проперция, приправляя их
по временам стародавними мифами, служащими немалым украше­
нием поэзии. Сочиняй лучше оды — эти песнопения, еще неведо­
мые французской Музе, — и, настроив свою лютню в полный уни­
сон с греческой и римской лирой, старайся, чтобы не было в них
стиха, который не носил бы следов изысканной классической эру­
диции. Для них найдешь ты материал в прославлении богов и до­
блестных людей, в роковых перипетиях мирских событий, в том,
что заботит молодых людей, то есть в любви, в веселии вина и в
застольных утехах. Особливо же следи за тем, чтобы этот род сти­
хов был далек от всего низменного, чтоб он богато изобиловал под­
ходящими словами и не пустопорожними эпитетами, был украшен
серьезными сентенциями и щеголял пестрыми красками и поэтиче­
скими украшениями, а не так, как «Оставь зеленый цвет», «Амур
с Психеей», «О, сколь счастлива»15 и другие подобные произведе­
ния, более достойные названия простонародных песен, нежели од
или лирических стихотворений. Что касается посланий, то такие сти­
хотворения не могут значительно обогатить наш национальный язык,
поскольку относятся они к интимному и домашнему жанру, разве
только ты вздумаешь приблизить их к элегиям, как Овидий, или к
серьезным поучениям, как Гораций. Т о же скажу тебе и о сатирах,
которые французы, неизвестно почему, называют «кокаланами» 16 , и
столь же мало советую тебе упражняться в них, как и в злословии;
но, конечно, ты можешь следовать примеру древних и героическим
размером 17 (то есть не только окта- и энеасиллабическими стихами,
но также дека- и эндекасиллабическими 18 ) умеренно порицать в
форме сатиры (а не под нелепым названием кокаланов) недостатки
552 Французская литература

твоего времени, щадя имена порочных людей. Подражай в этом от­


ношении Горацию, который, согласно Квинтилиану, занимает пер­
вое место среди сатириков. Я посоветовал бы тебе заняться сочи­
нением прекрасных сонетов, — столь же мудрой, сколь и занима­
тельной выдумкой итальянцев 19; по названию своему они сходны
с одой ™ и отличаются от нее только тем, что сонет имеет опреде­
ленную форму и ограниченное число стихов, тогда как ода ничем
не стеснена и ты можешь разнообразить ее по своему усмотрению,
как поступал и Гораций, который, по утверждению грамматиков,
знал 19 стихотворных размеров. В отношении сонета руководствуйся
Петраркой и некоторыми современными итальянцами. Пой же под
звуки свирели звонкой и флейты напевной утешные эклоги 21 :
сельские — по примеру Феокрита и Вергилия, рыбачьи — по приме­
ру Саннадзаро, дворянина неаполитанского 22. Да будет угодно му­
зам, чтобы во всех видах поэзии у нас было много таких подража­
ний, как эклога на рождение сына Монсеньера Дофина, которая, по
моему разумению, представляет собой одну из лучших безделушек,
когда-либо сочиненных Маро. Приобщи также к семье француз­
ской поэзии, в подражание Катуллу, Понтано 23 и Иоанну Секун­
ду 24, плавные и холеные эндекасиллабические стихи, что ты можешь
сделать если не в смысле количественном, то, по крайней мере, в от­
ношении числа слогов 25. Что же касается комедий и трагедий, то
возьмись за них, если короли и государства пожелают восстановить
их былую славу, незаконно присвоенную фарсами и моралитэ 26, и
если ты пожелаешь использовать их для украшения своего родного
языка, то сам знаешь, куда тебе идти за образцами (кн. II, гл. 4).

10
...считаю нужным предупредить того, кто захочет сочинить ве­
личественное произведение, чтобы он не боялся выдумывать, при­
сваивать и создавать в подражание грекам новые французские
слова. Точно так же поступал и Цицерон в отношении своего языка.
Ведь если б греки и латиняне были щепетильны на этот счет, разве
могли бы они теперь столь громогласно хвалиться обилием слов
своего языка?
11
...употребляй слова чисто французские, однако не слишком
обыденные, но и не слишком необычные; иногда же заимствуй и
вправляй в свои стихотворения, наподобие драгоценных и редких
камней, также и старинные слова, по примеру Вергилия, писавшего
«colli» вместо «illi», «aulai» вместо «aulae» и прочие27. Для этого
тебе достаточно заглянуть в старинные французские романы и
вирши, где ты найдешь «ajourner» (коим пользуются наши законо­
веды) вместо «faire jour», «anuyter» вместо «faire nuyt», «assener»
Дн> Белле 553

вместо «frapper ou on visait» (т. е. ударять с размаху), «isnel» вмес­


то «leger» и тысячи других отличных слов, которые мы утеряли
по нерадению (кн. II, гл. 6).

12
Еще хотел бы я посоветовать, чтобы ты общался не только с
учеными, но иногда и с разными мастеровыми и рабочими людьми,
как-то: корабельщиками, литейщиками, художниками, граверами и
прочими, — а также знакомился с их изобретениями, с названиями
материалов и орудий и с выражениями, коими пользуются они для
своего ремесла и искусства, дабы ты мог извлечь из этого сравне­
ния и живые описания разного рода предметов28 (кн. II, гл. 11).

13
Чего ради мы так восхищаемся другими? Чего ради так неспра­
ведливы по отношению к самим себе? Чего ради просим подаяния
у иноземных языков, словно стыдимся своего собственного?

14
Когда Цицерон и Вергилий начали писать по-латыни, красно­
речие и поэзия были у римлян еще в младенческом состоянии, а у
греков — на высоте совершенства. Если бы те, кого я сейчас назвал,
пренебрегли родным языком и писали бы по-гречески, то вероятно
ли, чтоб они могли сравниться с Гомером и Демосфеном? Во вся­
ком случае они не занимали бы такого места среди греков, как среди
латинян. Равным образом, Петрарка и Боккаччо, хотя и много пи­
сали по-латыни, однако же не заслужили бы той великой славы, ко­
торая им досталась, если бы не писали на своем языке (кн. II,
гл. 12).
ПОЭЗИЯ « П Л Е Я Д Ы»

Ронсар
П ь е р де Р о н с а р (Pierre de Ronsard, 1524—1585) — французский
поэт, глава «Плеяды». Он происходил из дворянского рода. Был пажем герцога
Орлеанского, затем пажем при шотландском дворе. Служил по дипломатии. Од­
нако болезнь и глухота заставили его отказаться от карьеры придворного. Он
отдался филологическим и литератур­
ным занятиям. Став во главе «Плея­
ды», Ронсар быстро стяжал себе славу
«короля поэтов» (prince de poetes).
Он боролся с влиянием канонов сред­
невековой литературы, пропагандиро­
вал обращение к античной, а также
новой итальянской поэзии. Пиндар,
Гораций, Анакреонт и Петрарка под­
сказывали ему мотивы и формы.
В 1550 г. он выпустил первые че­
тыре книги «Од»; начиная с этого вре­
мени, он непрерывно публикует новые
книги стихов и переиздает старые:
«Amours, et odes», 1552 г., «Hymnes»,
1555-1556 гг., «Melanges», 1555 г.,
2-я книга 1599 г., «Oeuvres» (Amours,
Odes, Poemes, Hymnes, 4 части)
и др.
В 1572 г. увидала свет его неокон­
ченная поэма «Франсиада» («Fran-
ciade»). Значительное место в поэзии
Ронсара занимает любовная тема. Она
связана с рядом женских имен (Кас­
сандра, Мария, Елена, Астрея) и рас­
крывается преимущественно в его соне­
тах. Выдающийся мастер поэтической
формы, Ронсар обогатил французскую
поэзию рядом новых форм и размеров
(ронсаровская строфа в 6 стихов:
aabccb, защита александрийского сти­
Ронсар (с рисунка XVI е.). ха и пр.).
Ронсар 555

ГИМН ФРАНЦИИ

Извечно Грецию венчает грек хвалой,


Испанец храбрый горд испанскою землей.
Влюблен в Италию феррарец сладкогласный,
Но я, француз, пою о Франции прекрасной.
Для изобилия природой создана,
Все вожделенное сынам дает она.
В ее таилищах разнообразны руды,
Там золота найдешь нетронутые груды,
Металлов залежи, железо, серебро, —
Не счесть земли моей сокрытое добро.
Один металл идет на памятник герою,
Другой становится изогнутой трубою,
Иль обращенный в меч, когда настанет срок,
Надменному врагу преподает урок.
Пройди по городам: лучом светил небесных
Сияют нам глаза француженок прелестных.
В них слава Франции моей воплощена!
Там — царственной руки сверкнет нам белизна,
Там — гордый мрамор плеч, кудрями обрамленных,
Там грудь мелькнет — кумир поэтов и влюбленных.
А красота ручьев, источников, озер,
Дубы, шумящие на склонах темных гор,
Два моря, что хранят, как два могучих брата,
Родную Францию с полудня до заката!
И вы, ушедшие в зеленые леса,
Сатиры, фавны, Пан — пугливых нимф гроза,
И вы рожденные для неги и прохлады,
Подруги светлых вод, причудницы наяды, —
Поэт, я отдаю вам сердца нежный пыл.
О, трижды счастлив тот, кто с вами дружен был,
Кто жадной скупости душой не предавался,
Кто блеска почестей пустых не добивался,
Но книги полюбив, как лучший дар богов,
Мечтал, когда умрет, воскреснуть для веков.

А наши города, в которых мощь искусства


Воспитывает ум и восхищает чувства
И где безделие, ленивой скуки друг,
Не может усыпить ревнителя наук!
То мраморный дворец твои пленяет взоры,
То уходящие в лазурный свод соборы,
Где мудрый каменщик свой претворил устав,
В бесформенной скале их зорко угадав.
Все подчиняется руке искусства властной!
556 Французская литература

Я мог бы долго петь о Франции прекрасной.


Двумя Палладами любимая страна,
Рождает каждый век избранников она.
Средь них ученые, художники, поэты,
Чьи кудри лаврами нетленными одеты,
Вожди, чьей доблести бессмертье суждено:
Роланд и Шарлемань, Лотрек, Байард, Рено а .
И ныне, первый бард, чьей рифмою свободной
Прославлен жребий твой на лире благородной,
Слагаю новый гимн я в честь родной земли,
Где равно счастливы народ и короли.

Едва Камена мне источник свой открыла


И рвеньем сладостным на подвиг окрылила,
Веселье гордое мою согрело кровь
И благородную зажгло во мне любовь.
Плененный в двадцать лет красавицей беспечной,
Задумал я в стихах излить свой жар сердечный,
Но, с чувствами язык французский согласив,
Увидел, как он груб, неясен, некрасив.
Тогда для Франции, для языка родного,
Трудиться начал я отважно и сурово:
Я множил, воскрешал, изобретал слова,
И сотворенное прославила молва.
Я, древних изучив, открыл свою дорогу,
Порядок фразам дал, разнообразье слогу,
Я строй поэзии нашел — и волей муз,
Как Римлянин и Грек, великим стал Француз.

К ГАСТИНСКОМУ ЛЕСУ

Простершийся в твоей тени, Сколь многим был обязан я


Гастин \ тебя навеки Твоей зеленой куще.
Пою, как пели в оны дни
Лес Эриманфа греки, Под кровом рощ ты дум моих
Развязываешь узы,
Зане бессильна речь моя И каждый раз в лесах твоих
Скрыть от молвы грядущей, Мне отвечают музы.

а
Шарлемань — Карл Великий; Логрек (пал в сражении в 1598 г.) и
Байард (1473—1524) — капитаны французской армии, прославившиеся заме­
чательной храбростью; Рено (де Монтобан) — популярный герой французского
средневекового эпоса.
Ронсар 557

В тебе, заботы все гоня, Сатиров и сильванов хор,


Рассеивая беды, Внушая страх наядам.
Уединенье ждет меня
И с книгою беседы. В твоей тени найдя свой дом,
Пусть музы обитают,
Всегда в тебе пусть с этих пор И святотатственным огнем
Шумит влюбленным стадом Древа да не пылают.

К СВОЕМУ ПАЖУ
Так освежи вино, чтоб было
Оно студенее, чем лед.
Скажи, чтоб Жанна приходила.
Под звуки лютни пусть поет.
Втроем устроим хоровод!
И Барб зови в наш круг нетрезвый;
Пусть — волосы узлом — придет,
Подобна итальянке резвой.
Часы, — ты видишь, — мчатся наши,
Одним лишь днем я жить готов.
Паж, наливай-ка снова чаши,
Стакан наполни до краев.
Будь проклят, кто не знал пиров!
Почел я медика бессильным,
И мозг мой лишь тогда здоров,
Коль орошен вином обильным.

К КАССАНДРЕ

Дитя, посмотрим: роза эта,


Что распустила в час рассвета
Одежды пурпур молодой,
Не потеряла ль в час закатный
Наряд пурпурный, ароматный,
Румянец, что похож на твой?
Вот! Сколь на малое пространство
Упало нежное убранство!
Вот! Вот! Осыпались красы!
Поистине! Мрачна природа:
Такой цветок, и до захода
Живет лишь краткие часы!
558 Французская литература

Поверь! Доколь красою нежной,


Дитя, твой возраст безмятежный
В незрелой юности цветет,
Рви молодость, пока не поздно!
Как эту розу, старость грозно
Красы младые унесет.

Не держим мы в руке своей Пускай Дора 3 сюда придет,


Путей грядущих наших дней. Пусть и Жодель 4 не отстает
Жизнь в переменчивой одежде! Со всей музийною ватагой.
Пока мы королевских ждем Чтоб утро увидало нас,
Щедрот и милостей, — умрем, Хочу протягивать сто раз
Напрасной преданы надежде! Им кубки с пиршественной
влагой.
Едва уйдет от здешних мест,
Там человек не пьет, не ест. Так наполняй же снова мой
Амбары с хлебом, ароматны, Глубокий кубок золотой.
Накоплены перед концом, Здоровье пью Анри Этьена 5 ,
Подвалы, полные вином, Кем, из Аида возвращен,
Его уж мыслям не занятны. Опять поет Анакреон
Теосской лирой несравненнов.

Эх! Для чего томиться вновь? Тебе, Анакреон, давно


Мне ложе, Коридон 2, готовь Все должники, кто пьет вино, —
Под розовыми лепестками. Сам Вакх с бутылями своими,
Хочу я, чтоб себя развлечь, Амур тебе должник и тот,
На этом ложе навзничь лечь Венера и Силен, что пьет
Между цветочными горшками. В жару под сенями густыми.

Природа каждому оружие дала:


Орлу — горбатый клюв и мощные крыла,
Быку — его рога, коню — его копыта.
У зайца — быстрый бег, гадюка ядовита,
Отравлен зуб ее. У рыбы — плавники,
И, наконец, у льва есть когти и клыки.
В мужчину мудрый ум она вселить умела,
Для женщин мудрости Природа не имела,
И, исчерпав на нас могущество свое,
Дала им красоту — не меч и не копье,
Пред женской красотой мы все бессильны стали.
Она сильней богов, людей, огня и стали.
Ронсар 559

МОЕМУ РУЧЬЮ

Полдневным зноем утомленный,


Как я люблю, о мой ручей,
Припасть к твоей волне студеной,
Дышать прохладою твоей,

Покуда Август бережливый


Спешит собрать дары земли,
И под серпами стонут нивы,
И чья-то песнь плывет вдали.

Неистощимо свеж и молод,


Ты будешь божеством всегда
Тому, кто пьет твой бодрый холод,
Кто близ тебя пасет стада.

И в полночь на твои поляны,


Смутив весельем их покой,
Все так же нимфы и сильваны
Сбегутся резвою толпой.

Из цикла «ЛЮБОВЬ К КАССАНДРЕ»

Скорей погаснет в небе звездный хор


И станет море каменной пустыней,
Скорей не будет солнца в тверди синей,
Не озарит луна земной простор,

Скорей падут громады снежных гор,


Мир обратится в хаос форм и линий,
Чем назову я рыжую богиней
Иль к синеокой преклоню мой взор.

Я карих глаз живым огнем пылаю,


Я серых глаз и видеть не желаю,
Я враг смертельный золотых кудрей,

Я и в гробу, холодный и безгласный,


Не позабуду этот блеск прекрасный
Двух карих глаз, двух солнц души моей!
560 Французская литература

* *

Когда ты, встав от сна богиней благосклонной,


Одета лишь волос туникой золотой,
То пышно их завьешь, то, взбив шиньон густой,
Распустишь до колен волною нестесненной —

О, как подобна ты другой, пеннорожденной,


Что, локоны завив иль заплетя косой
И распуская вновь, любуясь их красой,
В толпе наяд плыла по влаге побежденной!

Какая смертная тебя б затмить могла


Осанкой, поступью, иль красотой чела,
Иль томным блеском глаз, иль даром нежной речи?

Какой из нимф лесных или речных дриад


Дана и сладость губ, и этот влажный взгляд,
И золото волос, окутавшее плечи?

* *
*

Коль, госпожа, в твоих руках умру я,


То радуюсь: я не хочу иметь
Достойней чести, нежель умереть,
Склонясь к тебе в минуту поцелуя.

Иные, Марсом грудь себе волнуя,


Пусть на войну идут, желая впредь
Могуществом и латами греметь,
Испанской стали в грудь себе взыскуя.

А у меня иных желаний нет:


Без славы умереть, прожив сто лет,
И в праздности — у ног твоих, Кассандра!

Хоть, может быть, ошибка в том моя,


З а эту смерть пожертвовал бы я
Мощь Цезаря и буйность Александра.
Ронсар 561

*
Сотри, мой паж, безжалостной рукою
Эмаль весны, украсившую сад,
Весь дом осыпь, разлей в нем аромат
Цветов и трав, расцветших над рекою!
Дай лиру мне! Я струны так настрою,
Чтоб обессилить тот незримый яд,
Которым сжег меня единый взгляд,
Неразделимо властвующий мною.
Чернил, бумаги, — весь давай запас!
На ста листках, нетленных, как алмаз,
Запечатлеть хочу мои томленья,
И то, что в сердце молча я таю —
Мою тоску, немую скорбь мою —
Грядущие разделят поколенья.

Французское общество эпохи Возрождения (с гобелена XVI в.).

3 6 . Зак 443Л
562 Французская литература

* *

Хочу три дня мечтать, читая Илиаду,


Ступай же, Коридон, и плотно дверь прикрой,
И если что-нибудь нарушит мой покой,
Мой гнев увесистый получишь ты в награду.
Мы принимать гостей три дня не будем кряду,
Мне не нужны ни Барб, ни ты, ни мальчик твой,
Хочу три дня мечтать наедине с собой,
А там опять готов вкушать безумств отраду.
Но если вдруг гонца Кассандра мне пришлет,
Зови с поклоном в дом, пусть у дверей не ждет,
Беги ко мне, входи не медля на пороге!
К ее посланнику я тотчас выйду сам.
Но если б даже бог явился в гости к нам,
Захлопни дверь пред ним, на что нужны мне боги!

Из цикла «ЛЮБОВЬ К МАРИИ»


Мари! Вставайте же! Сегодня вы ленивы!
Уж жаворонка трель трепещет в небесах,
Уж тихо соловей, укрывшийся в ветвях,
Заводит жалобу, любви напев тоскливый.
Ну, встаньте! Поглядим в траве росы отливы,
И кустик ваших роз, который весь в цветах,
И ту гряду гвоздик, куда в своих руках
Заботливых воды с закатом принесли вы.
Глазами вы клялись, ложась в постель вчера,
Что ранее меня проснетесь на рассвете...
Но сон под утро, дев любимая пора,
В дремоте держит вас, смыкая глазки эти...
Вот зацелую их и нежный ваш сосок
Сто раз, чтоб научить вставать вас в должный срок.

Из цикла «ЛЮБОВЬ К ЕЛЕНЕ»

Когда уж старенькой, со свечкой, перед жаром


Вы будете сучить и прясть в вечерний час, —
Пропев мои стихи, вы скажете, дивясь:
Я в юности была прославлена Ронсаром!
Ронсар 563

Тогда последняя служанка в доме старом,


Полуэаснувшая, день долгий натрудясь,
При имени моем согнав дремоту с глаз,
Бессмертною хвалой вас окружит недаром.

Я буду под землей и — призрак без кости —


Смогу под сенью мирт покой свой обрести.
Близ углей будете старушкой вы согбенной.

Жалеть, что я любил, что горд был ваш отказ...


Живите, верьте мне, ловите каждый час,
Роз жизни ToY4ac же срывайте цвет мгновенный.

Из «ЭКЛОГИ»

НАВАРРЭН

В суме охотничьей из буковых корней


Есть чаша у меня; из дерева над ней
Две ручки, мастерством отменные, круглятся,
И разные на ней изображенья зрятся.
Поближе к горлышку художник поместил
Сатира страшного. Руками он схватил
Посередине стан пастушки белоснежной
И хочет уронить на папоротник нежный.
Убор ее упал, и ветерок шальной
Играется волос роскошною волной.
И нимфа гневная, рассерженная, строго
Назад откинула лицо свое от бога,
Стараясь вырваться, и правою рукой
Рвет волосы с брады и с груди завитой
И нос приплюснула ему рукою левой:
Напрасно — все ж сатир господствует над девой.

Три малых мальчика, полуобнажены,


Как настоящие, и пухлы и полны,
По кругу явлены. Один решился тайно
Сатира разлучить с добычею случайной,
Ручонкой дерзкою стараясь как-нибудь
У козлоногого ладони разомкнуть.
Другой, рассерженный, в волнении сугубом
В бедро власатое вцепился острым зубом
И, за икру схватясь, так сильно укусил,
564 Французская литература

Что кровью ногу всю косматый оросил;


А пальцем манит он уж мальчика второго,
Чтоб на зубах повис он у бедра другого, —
Но тот, согнувшийся в подобие дуги,
Старается извлечь занозу из ноги,
Присевши на лужок, где мурава густая,
И зова мальчика совсем не примечая.
Телушка над пятой глядит, как из нее
Меж тем язвящее он тащит острие
Занозы, впившейся в его живое тело,
И это так ее захватывает дело,
Что позабыла пить и есть совсем она,
Так сильно пастушком-младенцем пленена,
Который, скрежеща, занозу исторгает
И навзничь тотчас же от боли упадает.

Из «ПОСЛАНИЯ К А Р Д И Н А Л У Д Е КОЛИНЬИ*

Кто хочет, пусть идет, ценой трудов и службы,


Князей и королей искать непрочной дружбы,
Но только хлеб один предпочитаю я
Вкушать и воду пить из тихого ручья,
Резвиться и дремать в траве густой и пышной,
Стихи слагать у вод, бормочущих чуть слышно,

Смотреть на пляску муз, ушедших в темный грот,


И слушать вечером, как мощно бык ревет
Сквозь блеянье ягнят, которых гонят с поля;
Ну, словом, мне милей и сельский труд, и воля,
Садами, нивами покрытая земля,
Чем служба при дворе любого короля.

Из «ПОСЛАНИЯ ГИЛЬОМУ ДЕЗ ОТЕЛЬ*


Святого Павла нет, — не видит наш отец,
Как молодой прелат, презрев своих овец,
С них остригает шерсть, порой сдирает шкуру»
Всевышнего забыв, чтобы служить Амуру,
Не проповедует, не молится, грешит,
Сокольничьим к Двору пристроиться спешит
И промотать на шлюх, заполучив аббатство,
Ему доверенное божие богатство.
Когда б он церковь зрел Спасителя Христа,
Смиренномудрию отверзшую врата.
Дю Белле 565

Терпенью, кротости и почитанью бога,


Когда-то нищую, гонимую с порога,
Смиряющую плоть молитвами, постом,
Окровавленную веригами, кнутом,
А ныне ставшую владычицей вселенной,
Богатой, жирною, бездушною, надменной, —
Ее владетельных министров чванный полк,
Ее роскошных пап, одетых в бархат, в шелк, —
Как пожалел бы он, что кротко принял муки,
Когда влекли его на казнь, ломая руки,
И пыткам предали, — и на главу ее
Призвал бы он, господь, проклятие твое.

Дю Белле
Ж о а ш е н Д ю Б е л л е (Joachim du Bellay, 1522—1560)—поэт, на­
ряду с Ронсаром наиболее талантливый представитель «Плеяды». Родился в
Лире (Лирей), близ Анжера, в обедневшей аристократической семье. Самое
значительное событие его жизни — длительное пребывание в Риме (1553—
1557), в свите кардинала Жана Дю Белле. Захваченный величием античного
прошлого Рима, он пишет книгу сонетов «Римские древности» («Les antiquites
de Rome»). Однако очень скоро пребывание в «вечном городе» начинает тяго­
тить поэта. Его охватывает тоска по родине. Его здоровье ухудшается, его
угнетают интриги и цинизм римского общества. Плодом этих настроений явилась
книга сонетов «Сожаления» («Les Regrets», изд. 1558 г.), относящаяся к числу
ярчайших явлений французской поэзии XVI в. (всего в книгу входит 191 со­
нет). Выдающуюся роль в развитии французской литературы эпохи Возрож­
дения сыграл трактат Дю Белле «Защита и восхваление французского языка»
(«La defense et illustration de la langue lrancaise», 1549 г.), явившийся первым
литературным манифестом «Плеяды». Перу Дю Белле принадлежит еще ряд
поэтических произведений (сборник стихов «Олива», 1549 г., «Сельские игры»,
1558 г., и др.).

Из цикла «РИМСКИЕ ДРЕВНОСТИ*

СОНЕТ 27

Пришельца потрясает запустенье;


Те арки» что страшили небеса,
И дерзкий мост, и мрамора леса —
Пожарище, камней нагроможденье.

Но этот прах — источник вдохновенья;


Еще звучат былого голоса,
И зодчий, открывая чудеса,
Возносит к небу дивные строенья.
566 Французская литература

Не мните вы, что все окрест мертво,


Колонны рухнули, не мастерство.
Обманчивому облику не верьте;
Вот он — веками истребленный Рим,
Он воскресает, он неистребим,
Рожденный страстью, он сильнее смерти.

Из цикла «СОЖАЛЕНИЯ*

СОНЕТ 1
Блуждать я не хочу в глубокой тьме природы,
Я не хочу искать дух тайны мировой,
Я не хочу смотреть в глубь пропасти глухой,
Ни рисовать небес сверкающие своды.
Высоких образов я не ищу для оды,
Не украшаю я картины пестротой,
Но вслед событиям обители земной
В простых словах пою и благо и невзгоды.
Печален ли — стихам я жалуюсь своим,
Я с ними радуюсь, вверяю тайны им,
Они наперстники сердечных сожалений.
И не хочу я их рядить иль завивать,
И не хочу я им иных имен давать,
Как просто дневников иль скромных сообщений.

СОНЕТ 5
Кто влюбчив, тот хвалы возлюбленным поет;
Кто выше ставит честь, тот воспевает славу;
Кто служит королю — поет его державу,
Монаршим милостям ведя ревнивый счет.
Кто музам отдал жизнь, тот славит их полет;
Кто доблестен, твердит о доблестях по праву;
Кто возлюбил вино, поет вина отраву,
А кто мечтателен, тот сказки создает.
Кто злоречив, живет лишь клеветой да сплетней;
Кто подобрей, острит, чтоб только быть заметней,
Кто смел, тот хвалится бесстрашием в бою;
Дю Белле 567

Кто сам в себя влюблен, лишь о себе хлопочет;


Кто льстив, тот в ангелы любого черта прочит;
А я — я жалуюсь на злую жизнь мою.

СОНЕТ 9
Отчизна доблести, искусства и закона,
Я вскормленник твоих, о Франция, сосцов!
И, как ягненок мать зовет в глуши лесов,
К тебе взываю здесь, вблизи чужого трона.

Ужели своего мне не раскроешь лона,


Дитя не возвратишь под материнский кров?
Откликнись, Франция, на мой последний зов!
Но вторит эхо мне, а ты не слышишь стона.

Брожу среди зверей, безлюдный лес вокруг,


И в жилах стынет кровь, и холод зимних вьюг,
Дрожа, предчувствую в осеннем листопаде.

Ты всех ягнят своих укрыла от зимы,


От голода, волков и от морозной тьмы, —
З а что же гибну я, ужель я худший в стаде?

СОНЕТ 12
Служу — я правды от тебя не прячу,—
Хожу к банкирам, слушаю купцов.
Дивишься ты, на что я годы трачу,
Как петь могу, где время для стихов.

Поверь, я не пою, в стихах я плачу,


Но сам заворожен звучаньем слов,
Я до утра слагать стихи готов,
В слезах пою и не могу иначе.

Так за работою поет кузнец,


Иль, веслами ворочая, гребец,
Иль, путник, вдруг припомнив дом родимый,

Так жнец поет, когда невмочь ему,


Иль юноша, подумав о любимой,
Иль каторжник, кляня свою тюрьму.
568 Французская литература

СОНЕТ 26
Как будущий моряк внимает на борту
Рассказам моряка, с которым все бывало,
Который испытал и штиль и злобу шквала,
И, сытый горечью, спасался на плоту,
Внимай и ты, Ронсар, хотя твой ум я чту,
Хоть старшего учить, я знаю, не пристало,
Но я ведь по морям постранствовал немало
И лишь с недавних пор мой челн уже в порту.
А в море гибельном, что называют Римом,
И рифам счета нет, и мелям еле зримым,
И путеводную тебе не бросят нить.
Ты, слушая сирен, утратишь ум и силы,
Харибды избежишь, но не уйдешь от Сциллы,
Коль не научишься при всяком ветре плыть.

СОНЕТ 31
Блажен, кто, как Улисс, путеводим судьбою.
Иль тот, кто за руном скитался золотым,
Проводит, воротясь к любимым и родным,
Век ровный, умудрен, спокойной чередою.
Когда увижу я — бог весть, какой порою —
В селенье милом вновь трубы знакомой дым,
Увижу тесный сад пред домиком моим —
Владенье кровное, где душу успокою?
Милей бы хижина отцов моих была
Мне римских всех палат с их гордостью чела;
И крепких мраморов — на кровле шифер скромный;
И Тибра галльская Луара мне милей;
И палатинских круч — мой маленький Лирей;
И влажности морской — анжуйский воздух томный.

СОНЕТ 39
Хочу я верить, а кругом неверье,
Свободу я люблю, но я служу.
Слова чужие нехотя твержу,
Который год ряжусь в чужие перья.
Дю Белле 569

Льстецы трусливо шепчутся за дверью,


Вельможа лжет вельможе, паж — пажу.
Не слышу правды, правды не скажу,
Хожу, твержу уроки лицемерья.

Ищу покоя, а покоя нет.


Я из одной страны спешу в другую
И тотчас о покинутой тоскую.

Люблю стихи, а мне звучит в ответ


Все та же речь, фальшивая, пустая, —
Святоши ложь, признанья краснобая.

СОНЕТ 106
Зачем глаза им? Ведь посмотрит кто-то,
Доложит. Уши им зачем? Для сна?
Они не видят горя, им видна
Доспехов и трофеев позолота.

Кто плачет там? Им воевать охота.


Страна измучена, разорена,
Но между ними и страной стена.
Еще поцарствовать — вот их забота.

Страна кричит. У них свои игрушки:


Знамена, барабаны, трубы, пушки.
Приказ готов. Оседлан быстрый конь.

Так на холме король троянский стоя


Глядел, как перед ним горела Троя,
И, обезумев, прославлял огонь.

СОНЕТ 153
Ученым степени дает ученый свет,
Придворным землями отмеривают плату,
Дают внушительную должность адвокату,
И командирам цепь дают за блеск побед.

Чиновникам чины дают с теченьем лет,


Пеньковый шарф дают за все дела пирату,
Добычу отдают отважному солдату,
И лаврами не раз увенчан был поэт.
570 Французская литература

Зачем же ты, Жодель, тревожишь Музу плачем,


Что мы обижены, что ничего не значим?
Тогда ступай себе другой дорогой, брат!
Лишь бескорыстному служенью Муза рада.
И стыдно требовать поэзии наград,
Когда поэзия сама себе награда.

ПЕСНЯ ВЕЯТЕЛЯ ВЕТРАМ


Вы, ветров легких стая, А также розы эти,
Что, крылья раскрывая, Свежейшие на свете,
Несетесь далеко И целый сноп лилей, —
И с песнею журчащей Вздыхайте над полями
Лесов тенистых чащи И легкими крылами
Колеблете легко, — Смягчайте жар дневной,
Вам приношу цветы я, Пока, от зноя млея,
Фиалки голубые Свое зерно я вею
С гвоздикою полей, Полуденной порой.

Баиф
А н т у а н де Б а и ф (Antoine de Balf, 1532—1589) — поэт «Плеяды».
Родился в семье гуманиста, получил блестящее гуманистическое образование,
славился своей обширной ученостью. Писал сонеты и канцоны в манере Пет­
рарки, подражал «Георгикам» Вергилия, с большим художественным тактом
культивировал мотивы анакреонтической поэзии, много переводил из античных
писателей (Софокл, Плавт, Теренций). Наиболее значительным созданием Баи-
фа была книга «Мимы» («Les mimes», 1576 г.) — собрание стихотворных сен­
тенций и парабол дидактического, сатирического или элегического содержания,
в которой он соревновался с Феогнидом и другими гномическими поэтами древ­
ности. Восторженный почитатель античной поэзии, Баиф сделал попытку рефор­
мы французского силлабического стиха путем приближения его к античной
метрике.

ВАКХАНКИ
В зеленой рощице я Вакха повстречал
(Потомство, верь сему) — он гимны распевал:
Дриады резвые внимали звукам лиры;
На мху лежал Силен, цедя из чаши сок;
Осел, привязанный, там пасся, одинок;
Насторожили слух умолкшие сатиры.
Баиф 571

ПЕСЕНКА

Болтунья, постоянно ты Касатка, лучше не кричи:


Тревожишь сон мой и мечты, Тебя за крик я накажу, —
В которых счастье нахожу, — Тебя или твоих птенцов.
Болтунья-ласточка, молчи! Болтунья-ласточка, молчи!

Болтунья-ласточка, ужель Кричи над теми, кто в ночи,


Ты ждешь, чтоб из гнезда в Среди любовных нег, без
силки сна
Тебя я хитростью завлек? Проводит легкокрылый миг.
Болтунья-ласточка, молчи! Болтунья-ласточка, молчи!

Болтунья-ласточка, ужель Не гневайся, не щебечи:


Ты ждешь, чтоб срезал я твой Мне сон — отрада, только
клюв, сон,
Тебе Терсеев проча рок? Когда мечтой я окрылен.
Болтунья-ласточка, молчи! Болтунья-ласточка, молчи!

ШАЛОСТЬ

Империя, гяуры — И вывел бы, чеканя,


О них пусть плачут дуры; Не поле страшной брани,
Не жду земных я благ, Не сечу толп людских,
Хоть вовсе им не враг: Не виды бурь морских,
К великим и к их раю Не на море — у кручи
Я зависть не питаю, Сгустившиеся тучи,
Ни к блеску королей, Не мачты, в час ночной
Ни к славе их мечей... Снесенные волной, —
Глуп, кто, тревожась вечно, Но лозы вертограда,
Не станет жить беспечно: Но гроздья винограда,
Грядущее — туман. Но Пана с посошком,
Скуй для меня, Вулкан, Увенчанным плющом,
Мгновенно, без помехи, Но фавнов козлоногих
Не бранные доспехи На берегах пологих
С искусною резьбой; С рожками на челе,
Скуй не булат стальной, Силена на осле;
Не щит столь несказанный. И в серебре чеканной
На что мне подвиг бранный? Яви красу желанной,
Нет, лучше б ты сковал И пусть из пены вод
Серебряный фиал Киприда предстает.
572 Французская литература

Из цикла «МИМЫ»

*
О истина! Благих богов
Согражданка! Тебе готов
Служить, и ты моя подмога,
Ты сбить с дороги не даешь
Меня неправде. Ты встаешь —
И путь прямой моя дорога.

*
К орлу пристала черепаха,
Чтоб поднял и пустил без страха
Ее летать. Орел взлетел
И выпустил ее. Свалилась
Она, как камень, и разбилась.
Таков бескрылого удел.
* *
*
Не там ли произвол открытый,
Где нравы добрые забыты?
Где верховодит толстосум?
Где лишь бесстыдство поощраяют?
И где за честность презирают
Ученейший, мудрейший ум?

*
Смотри вперед, назад, далече,
Не зажигай на солнце свечи
И в море жидкости не лей,
Не путай шершня с стрекозою.
Ты хочешь песни лишь ценою
Добиться жатвы? Лучше — сей!

Долги людей порабощают.


Прохлада вина улучшает:
В тепле держать их — смех и грех.
Навес для винограда — благо.
Все тяжбы проиграет скряга.
И время умудряет всех.
Белло 573

ЭПИТАФИЯ
ПИСАТЕЛЮ Ф Р А Н С У А Р А Б Л Е

Плутон, суровый повелитель тех,


Кого уже давно оставил смех,
Впусти Рабле в свой сумрачный Аид —
Насмешник сразу всех развеселит.

Белло
Р е м и Б е л л о (Remy Belleau, 1528—1577) — поэт «Плеяды», прозван­
ный современниками «живописцем природы». Его привлекал буколический жанр
(«Bergerie», 1565 г.), с чисто эллинской грацией и непосредственностью рисо­
вал он красочный мир природы, плодородной и прекрасной, овеянной поээией
античных мифов. Высоко ценилась его книга «Любовь и новые превращения
драгоценных камней» (1566 г.), в которой он, своеобразно используя тради­
цию средневековых лапидарнее, в изящных стихах описывает чудесные свойства
различных драгоценных камней, завершая каждое такое описание красивым
ассказом о превращении в драгоценный камень какого-либо живого существа,
ё•месте с другими поэтами «Плеяды» Белло особенно охотно культивировал
форму сонета.

АПРЕЛЬ

Ты, Апрель, живишь леса,


Дней краса;
Месяц ласковой надежды;
Ты плоды свои растишь
И таишь
Их под зеленью одежды.

Ты, Апрель, лужаек честь, —


И не счесть,
Как различны переливы,
Как меняет красота
Все цвета,
Как они безмерно живы;

Ты, Апрель, на юный мир


Шлешь зефир,
Чтобы в сладостную пору
По лесам он пробегал
И вздыхал,
Радуя и теша Флору.
574 Французская литература

Ты, Апрель, резвей игры,


Взяв дары
У природы благосклонной,
Ароматы вкруг точишь
И поишь
Ими воздух благовонный.
Ты, Апрель, Киприды смех,
Поли утех, —
Дух ее, ее дыханье;
Ты стремишь до облаков
Для богов —
От земли благоуханье.
Возвращаешь полных сил,
Добр и мил,
Птиц веселых перелетных,
Милых ласточек манишь,
Нам даришь
Вешних вестниц беззаботных.
Вот шиповник средь долин,
Скромный тмин
С розой, лилией, гвоздикой
Пышно стелют свой наряд
И горят
Юной радостью великой.
Милый сердцу чародей —
Соловей.
Притаясь в тени древесной,
До утра на сто ладов
Петь готов,
Трепеща мечтой чудесной.
И влюбленный слышать рад
Твой возврат —
И вздыхает и томится, —
И свободен вздох живой,
Что зимой
Глубоко в груди таится.
Видишь ты среди полей —
Пчел, шмелей
Золотящаяся стая,
Что порхает здесь и там
По цветам,
Сок душистый собирая.
Белло 575

Май придет, неся плоды


Нам в сады,
Изобильный и росистый,
Всюду сладость разольет
Желтый мед,
Как смола, густой и чистый.

Но Апрелю я пою
Песнь мою;
Он цветет, названьем вторя
Имени богини той,
Что весной
Родилась из пены моря.

Луна, несущая среди ветвей лампаду,


Ночного сумрака наследница и дочь,
Ты вороных своих коней пускаешь прочь
По небу вольному, сквозь черную прохладу.

Ты по желанию даешь померкнуть взгляду,


Полузакрыв глаза, и свету изнемочь,
И, роэоликая, вновь наполняешь ночь
Сияньем ярким глаз и в рощи льешь отраду.

В молчанье сумрачном оставь меня, луна,


В огнях серебряных, во мгле, что влюблена
В твою красу, — она мне душу оживила, —

Чтоб шел я в зарослях, дичась, тая мечты.


Не так ли некогда на холм Латмийский ты
Нагнуться к спящему, пугливая, сходила? а

КАМЕНЬ ЦВЕТА ВОДЫ

С мотком сидела тонкорунным


И пряла дева в свете лунном.
Упало вдруг веретено,
Над водоемом перегнулась

а
Намек на миф об Эндимионе.
576 Французская литература

Она, ища, в воде плеснулась


И канула, увы, на дно.

Лишь месяц плеском любовался,


На крик никто не отозвался,
И не замечена беда.
Поодаль милые подруги
Вкушали ночи той досуги
И стерегли свои стада.

К ней так судьба была жестока!


Она лежит в гробу потока.
Без ней не полон хоровод.
И не на ложе Гименея
Она упала, пламенея, —
В могилу мрака, в лоно вод.

И вам, о нимфы водоема,


Должно быть, жалость незнакома:
Вы не пришли на помощь к ней...
При ней вы не были на страже:
Пастушка кинулась за пряжей
И потопила пряжу дней.

Но боги в камни превратили


Грусть глаз ее, и засветили
Они в них отблеск не простой:
Струится каждый перл слезою
И отливает бирюзою
Очей пастушки милой той...
ДРАМАТУРГИЯ
ФРАНЦУЗСКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ

Жодель
Э т ь е н Ж о д е л ь (Etienne Jodelle, 1532—1573) — поэт и драматург
«Плеяды», создатель первой французской классической трагедии «Пленная Кле­
опатра» («Cleop&tre captive»), которая была в 1552 г. представлена в присут­
ствии короля и имела шумный успех. Сюжет своей второй трагедии «Дидона,
приносящая себя в жертву» («Didon se sacrifiant», ок. 1558 г.) Жодель за­
имствовал из знаменитой четвертой песни «Энеиды» Вергилия. Предвозвещая
драматургию французского классицизма, Жодель разрабатывает сюжеты, по­
черпнутые из античности, соблюдает аристотелевские единства, вводит деление
на акты и сцены, трагедию «Дидона» пишет александрийскими стихами. Вместе
с тем его трагедии лишены динамизма. Риторический элемент (пространные мо­
нологи, сентенции хора, рассказы вестника), как и у Сенеки, которому он под­
ражает, превалирует в них над действием, придавая трагедии книжный харак­
тер. Перу Жоделя принадлежит также первая французская комедия «Евгений»
(поставлена в 1552 г.).

Монолог Д и д о н ы из трагедии
« Д И Д О Н А , ПРИНОСЯЩАЯ СЕБЯ В ЖЕРТВУ»

Иди, постыдный лжец! Иди! Тебе не внемлю.


Ты италийскую ищи по морю землю.
О боги, будьте же в небесной вышине
Свидетелями вы и мстителями мне.
Пускай в далекий путь идешь ты без боязни,
Жестокие тебе судьбой таятся казни.
Карается злодей так скоро мрачным днем,
Но в слишком поздний час раскаянья огнем.
Так! Остров, тигров, львов, тебе подобных, полный,
Куда твою корму приткнут морские волны,
Иль чрево страшных рыб, иль груда диких скал,
О кои разобьет корабль твой злобный вал,
Иль затопленный трюм, когда твои ветрила,

3 7 . Зак 4433
578 Французская литература

И палубу и руль разрушит молний сила,


Вот, вот твой скорбный гроб, и даже в смертный миг
С названием моим замолкнет слабый крик
Последний твой, Эней: «Дидона! О! Дидона!»
Услышит вздох волна, бурлива и бездонна.
Но и в посмертной тьме мои, мои черты
Встречать все осужден, клятвопреступник ты,
Затем, что, смертию погибнув беспримерной,
Везде с тобой в аду я буду тенью верной.
Ты скорби мне лишь дал, но в мраке жизни той
Тебе я отплачу всей, всей их полнотой.
О, как те велики посмертные страданья,
Коль ведаешь, что им не будет окончанья!
Бесчеловечно жизнь окончу я свою,
Но смерть убьет любовь, не ненависть мою...

Гарнье
Р о б е р Г а р н ь е (Robert Gamier, ок. 1534—1590)— драматург, по­
следователь «Плеяды», наиболее значительный мастер французской трагедии
XVI в. Образцом для него, как и для Жоделя, служил Сенека. Трагедии его ри­
торичны, книжны, изобилуют обширными монологами. Однако по сравнению с
трагедиями Жоделя они отличаются большей сценической экспрессией. Интри­
га в них более разработана, диалог оживлен, а высокий политический пафос
предвосхищает трагедии Корнеля, на которого Гарнье заметно повлиял. Гарнье
дебютировал рядом римских трагедий («Порция», 1568 г., «Корнелия», 1574 г.,
«Марк Антоний», 1578 г.), в которых он, откликаясь на бурные события пери­
ода французских гражданских войн, изображает крушение Римской республики,
заявляя себя сторонником республиканских доблестей. Его лучшие пьесы: тра­
гикомедия «Брадаманта» (1580 г.) на тему «Неистового Роланда» Ариосто и
исполненная высокого патетизма трагедия «Седекия, или Взятие Иерусалима»
(«Sedecie, ou la prise de Jerusalem», 1580 г.), известная также под названием
«Еврейки» («Les Juives»), изображающая восстание иудейского царя и его
жестокое наказание Навуходоносором; в ней большой красотой и поэтической
выразительностью отличаются грустные песни хора, относящиеся к лучшим
образцам французской лирики XVI в.

Диалог Цезаря и Антония из трагедии


«КОРНЕЛИЯ»

Ц е з а р ь . Мне смерть готовят те, кому мной жизнь дана?


Антоний. Врагов униженных к нам дружба не верна.
Ц е з а р ь . Прияли от меня они все блага жизни.
А н т о н и й . Н о большим ведь они обязаны отчизне.
Ц е з а р ь . Иль родине я враг? Их приговор неправ!
Гарнье 579

А н т о н и й . Им мнится, отнял ты у них исконность прав.


Ц е з а р ь . Я Риму подчинил стран отдаленных части.
А н т о н и й . Но Рим с давнишних пор не терпит царской власти.
Ц е з а р ь . Кто силе может, кто противостать моей?
А н т о н и й . Рабы, что груз клянут объявших их цепей.
Ц е з а р ь . Кто уцелел от войн, уж тот восстать не в силах.
А н т о н и й . Живые мне страшней, чем спящие в могилах.
Ц е з а р ь . Но сделать их могу друзьями из врагов.
А н т о н и й . Скорее всяк врагом из друга стать готов.
Ц е з а р ь . Дарами привлеку любовь толпы продажной.
А н т о н и й . Ничем не склонишь тех, чье рвение отважно.
Ц е з а р ь . Коль тщетно все добро, коль други мне грозят,
Кого ж мне не дрожать?
А н т о н и й . Лишь тех, кто смертью взят.
Ц е з а р ь . Убить ли всех, на ком пятно есть подоэренья?
А н т о н и й . Другого средства нет, чтоб жить без опасенья.
Ц е з а р ь . Я предпочту не жить и тлеть среди костей,
Чем укреплять так жизнь, таким числом смертей.
Сияя, как звезда, все дни хочу, поверьте,
Так жить я, чтобы мне не умереть по смерти;
Хочу, земную плоть вручив земле в удел,
На небо возлететь на крыльях славных дел.
Иль мало прожил я для подвигов и славы?
Иль рано мне узреть Элизий величавый?
Нет, смертный час теперь мне душу не смутит.
Не рано умер тот, кто умер знаменит.

Хор из трагедии
«СЕДЕКИЯ, ИЛИ ВЗЯТИЕ ИЕРУСАЛИМА»

Ваши радости прошли, Вашим грудям не впитать


Дщери бедные Сиона: Слез благоуханных кедра,
Возмущенье всей земли Благовоний им не знать,
Стерло их с земного лона. Что таят Востока недра.

Не блистать одеждой вам Золотым дождем волос,


Златотканой и шелковой; Что вокруг чела развиты,
И рубинам, жемчугам Вихрем огненных полос
Не сиять на вас обновой. Не овеются ланиты.

Не отметят красотой Не услышать больше вам


Лона бледные лилеи Сладкозвучных вздохов лиры:
Веской цепи золотой, Вы не вверите струнам
Ниспадавшей с нежной шеи. Вашей прежней страсти, сиры;

37*
580 Французская литература

Вы не спляшете опять Наша гордая страна,


После зноя, на закате. Что была над всей вселенной
Было радостно плясать, В счастии вознесена,
И не мысля об утрате... Ныне только — камень бренный.

Но увы! То все прошло! Мы, добычею врагов,


Нам остались лишь печали! Будем плакать об утрате
Наслажденье отцвело, Наших милых берегов —
И веселья отзвучали. На пустом, чужом Евфрате.

Лариве
П ь е р Л а р и в е (Pierre de Larivey, ок. 1540—1612)— комедиограф,
итальянец по происхождению, перенесший во Францию драматургическую тра­
дицию итальянской «ученой комедии». Его пьесы представляют собой вольный
перевод или обработку комедий итальянского Возрождения, причем в них под­
час сказывается воздействие народного французского фарса. Они отличаются
большой живостью, а также яркостью языка. Лариве мастерски использует обо­
роты народной речи, французские пословицы и поговорки. Его лучшая комедия
«Духи» («Les Esprits») заимствована им из комедии «Aridosio» Лоренцино Ме­
дичи (XVI в.), который в свою очередь заимствовал ряд мотивов у Плавта
(«Клад», «Привидение») и Теренция («Братья»). Своей пропагандой итальян­
ской комедиографии Лариве оказал известное влияние на развитие французской
комедии в XVII в.

Из комедии «ДУХИ»

[Старик Северен отличается чрезвычайной скупостью, он держит своих де­


тей — юношу Урбена и девушку Лорансу — в черном теле, вынуждает их
жить в деревне, вдалеке от столицы, препятствует браку своей дочери с моло­
дым Деэире, влюбленным в Лорансу, так как не желает дать за ней приданого,
в то время как отец Дезире требует приданого в тысячу экю. Урбену, наконец,
надоедает скучная жизнь в деревне; с помощью ловкого слуги Фронтена он
бежит тайком в Париж и здесь, в городском доме отца, увеселяется со своей
возлюбленной. Вдруг он узнает о неожиданном появлении в Париже своего от­
ца, который отправился на розыски непокорного сына. Но ловкий Фронтен ус­
покаивает юношу, обещая ему удержать отца от посещения собственного дома;
он предлагает только Урбену и его возлюбленной покрепче запереться в доме и,
как только Фронтен подаст им знак, производить громкий шум и даже бросать
на улицу черепицы. Действие приводимого отрывка происходит на площади,
перед домом Северена, в котором заперлись любовники. Входит Северен,
несущий с собою тяжелую мошну, наполненную деньгами, которые он не
решился оставить в деревне. Деэире наблюдает происходящее, стоя в ук­
ромном месте.]
Лариве 581

АКТ II
СЦЕНА 3

Северен, Фронтен, Дезире


С е в е р е н . Куда, черт подери, запропастился этот злополуч­
ный малый? Верно, провалился в нужник, чтоб не сказать дур­
ного слова. Ах, бедняга Северен! Подумай только, на кого ты без
толку трудишься? Для кого копишь столько всякого добра? Для
того, кто каждодневно тебя обманывает, кто всякий час доставляет
тебе новые неудовольствия и предпочел бы видеть тебя мертвым,
нежели живым.
Д е з и р е . Найдутся и другие, которые предпочтут то же самое.
С е в е р е н . Я скорее унесу все с собой в могилу, чем оставлю
хоть медяк этому прощелыге, который не перестает мне всячески
досаждать. Сегодня по утру я едва не умер, когда шел пешком
в этот город, и так уморился, что мочи нет. Боюсь, как бы не за­
болеть, и все из-за того... чуть было не проговорился! Но чего я
медлю и не захожу в дом, чтобы оставить там мошну, которая от­
тянула мне всю руку: ведь мне еще нужно разыскать своего сынка
и наказать его по заслугам. Где же, однако, ключи? Ах, вот они.
Д е з и р е . Клянусь своей душой, он прихватил с собой мошну!
С е в е р е н . Господи! Что же это такое! Не испортился ли за­
мок? Не надо вертеть в эту сторону, а не то совсем замкнешь. Дол­
жно быть, дверь заперта изнутри. Во всяком случае у Урбена нет
ключа и, сдается мне, туда забрались воры. Нет, тут что-то не­
ладно.
Ф р о н т е н . Что за безумец прикасается к этой двери?
С е в е р е н . Почему же я безумен, если прикасаюсь к тому, что
мне принадлежит?
Ф р о н т е н . Поверьте мне и поступите, как я вам говорю.
С е в е р е н . Да чего ради?
Ф р о н т е н . А того ради, что в этом доме засели дьяволы.
(Сплевывает. Сидящие внутри производят шум.)

Северен. Увы! Что ты говоришь? Верно ли? Там засели


дьяволы?
Фронтен. Прислушайтесь. Слышите? Вот видите, что я го­
ворю правду.
Северен. Ах, да!
Фронтен. Погодите, вы еще не то услышите.
Северен. Какой сатана, Фронтен, осатанил мой дом?
Фронтен. Почем я знаю.
Северен. Истинный господь, они раскрадут у меня все!
Фронтен. Да что у вас есть, кроме паутины?
582 Французская литература

С е в е р е н . А двери, а окна, а прочие части дома?


Ф р о н т е н. Вы правы; я забыл об этом.
С е в е р е н . А я не забыл, так как это задевает меня за живое.
Д е з и р е . Нечего сказать, дивная, бесценная обстановочка!
Ф р о н т е н . Вы, кажется, дрожите; не бойтесь: они не причи­
нят вам никакого зла; вы только не сможете пользоваться своим
домом.
С е в е р е н . И это ничего, по-твоему? А если они увяжутся за
мной в деревню?
Ф р о н т е н. Наберитесь терпения.
С е в е р е н . Что за бессовестность вторгаться в чужое жилище.
Хоть бы за наем заплатили! Но клянусь тельным крестом, я вы­
гоню их оттуда, хотя бы мне пришлось поджечь дом.
Ф р о н т е н. Вы их порадуете: огонь им милее всего.
С е в е р е н . Ты прав, да к тому же я потеряю дом; лучше пе­
рережу им глотку.
Ф р о н т е н. Вот услышат это черти, так заставят вас загово­
рить другим языком, тем более что они швыряют камни и черепи­
цы в прохожих, которые и не думают их задирать.
(Сплевывает. Сидящие внутри выбрасывают черепицы.)

С е в е р е н . Ох! Они разнесут весь дом!


Ф р о н т е н . Да, уж украшать они его не станут! Видите, как
летят камни. Посторонитесь, а не то они вас покалечат.
Д е з и р е . Теперь я понимаю, что задумал этот хитрец.
С е в е р е н . Ах, Фронтен, я трепещу.
Ф р о н т е н . У вас есть все основания.
С е в е р е н . А они могут добросить сюда?
Ф р о н т е н . Нет, нет, не думаю.
С е в е р е н . Давно ли завелась эта нечисть? Меня никто не
оповестил.
Ф р о н т е н . Не знаю, но ночи две тому назад, проходя мимо
этого места, услыхал я такой шум, словно небо на землю свалилось.
С е в е р е н . Замолчи, ты меня пугаешь.
Ф р о н т е н . Соседи говорят, что черти иногда поют и играют
на музыкальных инструментах, но чаще ночью, чем днем, а по
большей части и вовсе не шумят.
Д е з и р е . Отродясь не слыхал ничего забавнее.
С е в е р е н . Как же быть? Не послать ли отряд солдат, чтоб
их укокошить?
Ф р о н т е н . Тише, черт подери!
С е в е р е н . Ты прав.
Ф р о н т е н . Достаточно колдуна или заклинателя, который из­
гонит их и заставит удалиться отсюда.
С е в е р е н . А они уйдут?
Лариве 583

Ф р о н т е н. Все непременно.
С е в е р е н . И не вернутся?
Ф р о н т е н . Может статься.
С е в е р е н . Впрочем, это безразлично, ибо клянусь тебе: как
только они выйдут, я продам этот дом, хотя бы и на экю дешевле,
чем он мне стоил.
Ф р о н т е н . Вот как! А бесы перебьют там больше, чем на
двадцать пять экю.
С е в е р е н . Господи! Не говори этого, у меня стынет кровь!
Увы, это произошло не по моей вине, а за грехи Урбена. Где этот
негодник?
Ф р о н т е н . Вы держите его в деревне, а сами спрашиваете у
меня, который живет в Париже.
С е в е р е н . Тебе это известно, ибо вы с Дезире развращаете
его.
Ф р о н т е н . Скажите, пожалуйста, о чем думает этот человек!
Ему мерещится, будто в доме у него ангелы, а там — кишит чер­
тями.

(Фронтен сплевывает. Сидящие внутри производят шум.)

С е в е р е н . Поверь, урбеновы бесчинства разрывают мне серд­


це. Ах, Фронтен, прошу тебя, пособи мне.
Ф р о н т е н . Очень я вам нужен, коли я развращаю вашего
сына.
С е в е р е н . Это только так говорится; я отлично знаю, что
нельзя развратить того, кто не хочет, чтоб его развратили. Но
оставим это: прежде всего мне необходимо изгнать чертей из моего
дома, затем я пойду к брату и посоветуюсь с ним, как мне быть.
Но куда девать мошну?
Ф р о н т е н . Что это вы сказали про мошну?
С е в е р е н . Ничего я не говорил, ничего.
Ф р о н т е н . Не в этом ли доме лежит мошна с двумя тыся­
чами экю?
С е в е р е н . Откуда мне взять две тысячи экю? Разве что две
тысячи кукишей Нашел тоже толстосума! Ступай, Фронтен, впе­
ред; я потихоньку пойду за тобой.
Ф р о н т е н . Идите не торопясь; я подожду вас с вашего раз­
решения.
С е в е р е н . Ступай, Фронтен, ступай; я не хочу, чтоб тебя бра­
нили из-за меня, делай свои дела.
Ф р о н т е н . У меня, сударь, слава богу, нет никаких дел.
С е в е р е н . Мне хочется отдохнуть: уходи и оставь меня
одного.
Ф р о н т е н . Пусть так, раз вам угодно побыть здесь. (В сто­
рону.) Боюсь, как бы этот старый хрыч не устроил какой-нибудь
584 Французская литература

каверзы; впрочем, у него не хватит сметки. Пойду, разыщу Фортю-


не tt и распотешу его так, что он лопнет со смеху.
С е в е р е н . Теперь, когда никого больше нет, я могу удалиться.
Господи, как я несчастен! И должно же было случиться, чтоб чер­
ти заняли мой дом и мне негде было спрятать мошну! Как посту­
пить? Если возьму ее с собой и брат это заметит, я погиб. В какое
бы безопасное место ее сунуть?
Д е з и р е. Ей суждено стать моей.
С е в е р е н . Поскольку за мной никто не следит, лучше всего
положить ее сюда, в эту ямку, куда я уже клал ее, ни разу в том
не раскаявшись. О, прелестная ямочка, сколь многим я тебе обязан!
Д е з и р е . И я тоже, если вы положите туда мошну.
С е в е р е н . А вдруг ее найдут? Раз промахнешься, беды не
оберешься. Буду носить ее при себе; я пронес ее и не такое рас­
стояние. Нет, у меня ее не отнимут. Никто не подглядывает? При­
ходится смотреть в оба, а то как заподозрят, что у человека моего
склада завелись деньги, так обязательно стащут.
Д е з и р е . Им будет спокойнее в этой дыре.
С е в е р е н . Будь прокляты черти, мешающие мне оставить
мошну дома. Ах ты господи, что я говорю! Вдруг они подслушива­
ют? Я в ужасном положении; все же лучше спрятать ее; хранила
же ее судьба до сих пор; может быть, и теперь она меня не обез­
долит. Увы, кошелек мой, увы! увы, душа моя! На тебя одного
возлагаю надежды; не дай себя украсть, прошу тебя.
Д е з и р е . По-видимому, он не выпустит мошны из рук.
С е в е р е н . Как быть? Спрятать? Да, спрячу. Нет, не спрячу.
А то, пожалуй, лучше спрятать; но прежде надо взглянуть, не сле­
дит ли кто за мной. Боже! Мне кажется, что весь мир смотрит на
меня, даже камни и балки и те подглядывают. Ах, ямочка моя, ду­
шечка, заступись за меня. Ну, Во имя господа и святого Антония
Падуанского, in manus tuas, Domine, commendo spiritum meum r>.
Д е з и р е . Это так невероятно, что я не поверю, пока не увижу
воочию.
С е в е р е н . Теперь особливо надо убедиться в том, что за мной
не следят. Никого нет. Но как бы кто-нибудь не наступил на ямку
и не вздумал посмотреть, что там такое: придется частенько сюда
наведываться и не подпускать никого. А теперь пойду туда, куда я
хотел, и поищу какого-нибудь способа выгнать чертей из моего до­
ма. Обойду с этой стороны, чтобы не проходить мимо них.
Д е з и р е . Я чувствую себя королем! Наконец наступил день,
когда я покончу со всеми злоключениями. Чего мне медлить? Или
я дожидаюсь, чтоб кто-нибудь мне помешал? Ни-ни! Как старик

* Фортюне — брат Урбсна, воспитывающийся у своего дяди Гилария (бра­


та Северена), старца гуманного, прощающего юности ее увлечения.
6
Отдаю душу свою, о господи, в руци твоя.
Лариве 585

оглядывался, когда прятал мошну, так и я должен следить за тем,


не видел ли кто-нибудь, как я ее похищал, а если видел, то кто
именно. О святая, пресвятая ямка, как ты меня облагодетельство­
вала! Вот так находочка! Выросла передо мной, как гриб после
дождя. Поверьте, я предпочитаю этот грибок паре новых перчаток.
Но заглянем внутрь; может быть, там одна только мелочь. Ого-го-
го! Сверкает, как солнце, — одни золотые! Истинный бог, необы­
чайный, удивительный поворот фортуны! Я уже потерял всякую
надежду насладиться прелестями Лорансы, как вдруг в одно мгно­
вение, когда я меньше всего этого ожидал, судьба бросает ее в мои
объятья. Но чтоб побольше досадить старику, я опорожню мошну и
набью ее камнями: пусть думает, что она цела-целехонька. Господи,
жаль, что при мне нет веревки: я сунул бы ее туда. Однако нельзя
так поддаваться радости; надо обуздывать свои чувства, ибо, как
говорится, кто не умеет переносить счастья, тот не перенесет и зло­
счастья; впрочем, большего счастья и не могло выпасть на мою
долю, если я когда-нибудь найду даже десять тысяч экю, я буду
им меньше рад, чем этим. Но сюда идут. Не надо, чтоб меня виде­
ли. Вот, все уже в порядке, и никто не заметит, что я тут рылся.
[В финале комедии Деэире возвращает деньги безутешному Северену, в
результате чего старик соглашается на брак Деэире с Лорансой, правда, при
содействии Жерара, отца Фелисианты (возлюбленной Урбена), который из сво­
их средств дает необходимую сумму в приданое девушке. Заканчивается коме­
дия счастливым тройным браком: Деэире становится мужем Лорансы, Фор-
тюне соединяется брачными узами с любимой девушкой, Урбен получает раз­
решение отца на брак с Фелисиантой, которая, к великой радости Северена,
оказывается богатой невестой.]
VMM'V'V'VAfiyMyVM^^

ПОЭЗИЯ ГУГЕНОТОВ

Уже при Франциске I протестантизм начал играть заметную роль в обще­


ственной жизни Франции. При его преемниках движение гугенотов (француз­
ские протестанты-кальвинисты), отражавшее недовольство различных общест­
венных групп королевской властью, фактически возглавлявшей католическую
церковь во Франции, приобрело широкий размах, чему в значительной мере со­
действовали неудачи внешней политики французских королей и тяжелое эконо­
мическое положение страны. В 1562 г. вспыхивает первая гугенотская война,
открывшая собой длительный период ожесточенных «религиозных» войн, разде­
ливших Францию на враждующие лагери. Указанные события наложили глу­
бокий отпечаток на судьбу французской литературы XVI в. Гугеноты и като­
лики пишут полемические памфлеты и трактаты. В среде гугенотов большого
развития достигает песенное творчество, — это либо протестантские псалмы,
либо песни, живо откликающиеся на текущие события (негодующие протесты
против Варфоломеевской ночи, отклики на ход гражданской войны, нападки на
католическое духовенство и пр.). Поэты-гугеноты отвергают языческую антич­
ную тематику, столь излюбленную поэтами «Плеяды», и обращаются к Библии,
которая служит постоянным источником их вдохновения. Наиболее видными
поэтами-гугенотами в конце XVI в. были Гильом Дю Бартас (1544—1590) и
Агриппа д'Обинье (1552—1630).

ПРОРОЧЕСТВО О ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЯХ
СВЯЩЕННИКОВ, МОНАХОВ И БРИТЫХ
Песня на мотив:
JACTABUNDUS
1542 г.
1
О горе вам, Ваш жертвенник потух,
Отъевшимся попам! Власть испускает дух.
За ваши все дела Грядет конец.
Постигнет срам. Погибнет зла отец.
К ответу вам nopal О горе фарисеям!
Конец затеям!
Дю Барт ас 587

Сорбоннские тупицы Чурались правды той,


Забудут небылицы, Теперь вы под пятой,
Угар пройдет. А хлебец ваш святой
Дождетесь вы поры, Лишь плеснь и грех.
Потухнут все костры. Ну, что же, шарлатаны,
Христос грядет! Обряды ваши, саны
И вас за все обманы
Постигнет смех.

Из римского гнезда А знаете, что будет?


Зверь убежит тогда. Весь мир о вас забудет;
Евангелистам, Христос на век пребудет;
Что так постылы вам, Он к правде всех пробудит
Поклонимся на срам И править нами будет,
Всем, вам, папистам. Антихриста ж осудит.

ПЕСНЯ ТРУБАЧЕЙ ФРАНЦУЗСКОЙ АРМИИ


ПО СЛУЧАЮ СМЕРТИ ПРИНЦА ДЕ КОНДЕ *

Наш принц Конде-герой


Погиб, оставил строй,
Но Колиньи, тот жив —
Он бодр и ретив.
Жив Рошфуко. С ним вас,
Паписты, адмирал прогонит в добрый час.
[Эта песнь приведена у Брантома (в главе о принце Конде) со следующим
указанием: «Добрые трубачи французов и рейтаров среди других песен испол­
няли часто это пятистишие».]

Дю Бартпас
Г и л ь о м Д ю Б а р т а с (Guillaume Du Bartas, 1544—1590)— поэт-
гугенот, пользовавшийся европейской известностью. Ронсао послал ему золотое
перо; Торквато Тассо черпал вдохновение в его стихах; Мильтон испытал на
себе его влияние; Гете и Байрон сочувственно отзывались о его поэзии. Как
истинный гугенот, Дю Бартас широко культивирует ветхозаветную тематику.

* Принц Конде, ив дома Бурбонов, командовавший армией гугенотов, был


разбит 13 марта 1569 г. герцогом Генрихом Анжуйским — братом короля. Конде
был убит в этом сражении, и начальство над гугенотами перешло к адмиралу
Колиньи,
588 Французская литература

Из Библии почерпнут сюжет поэмы в шести песнях «Юдифь» (1573 г.) — пер­
вой во французской литературе поэмы, в которой «в правильной поэтической
форме повествуется о священных предметах». Его главное произведение — поэ­
ма «Неделя, или Сотворение мира» («La Semaine, ou la creation du monde»,
1579 r.)t в которой он, опираясь на Библию и средневековые источники, о
приподнятом риторическом тоне повествует о сотворении мира, сочетая религи­
озные излияния с описанием чудес природы и дидактическими сентенциями. В
течение шести лет поэма выдержала свыше 30 изданий. По своей поэтической
культуре Дю Бартас был учеником «Плеяды». При всем своем библейском па­
фосе он не чуждается реминисценций из «языческих» античных писателей, в
ряде случаев подражает Лукрецию, Овидию (описание потопа) и главным об­
разом Вергилию (похвала сельской жизни).

Из «НЕДЕЛИ»

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ПЕРВОЙ НЕДЕЛИ


Пусть мудрость эллинов старается найти
Стихию пятую, пусть спорят о пути
Небесных круглых тел, не видя в них начала,
Не видя в них конца. Пускай твердят немало,
Что смертно только то, что дышит под луной.
Не будем возражать. Теорией земной
Измерить мир нельзя. Бесплодны все ученья,
И не спасется он от страшного крушенья.
Настанет грозный день: утесы упадут,
От страха цепи гор под землю вглубь уйдут,
И треснет небосвод. Вздувался, низины
Поднимут до небес могучие вершины.
Иссякнут реки все. Свернется в кровь вода
В озерах и прудах. Морская глубь тогда
Запламенеет вся. Киты на берег жгучий,
Вползая, заревут. Сгущаясь в небе, тучи
Полдневный свет затмят, как раскаленный свод,
И станет полумрак над миром всем, и вот
Все светлые миры поглотятся Нептуном.
Являться будет Феб земле во свете лунном;
Падут созвездья все. Смятенье, мрак и страх!
Подует ураган, все обращая в прах.
Настанет суд для злых, час гнева, час отмщенья»
От грозного судьи не будет им прощенья.
В костер он обратит наш мир и небосвод,
Как прежде обратил он землю в бездну вод.
Без веры, без стыда ужели в эфемерных
Теориях познать вы мните беспримерных
Событий череду? Пытаясь угадать
Час роковой и день, стараетесь вы дать
Пророчество о том» когда врата Сатурна
Закроются навек. День этот помня, бурно
Трепещет дух во мне, и я лишаюсь сил.
Безумцы лживые, скажите, кто открыл
Таинственный покров? Скажите мне, чьи очи
Проникли в глубь веков и в тайны полуночи?
Все скрыто от людей в святилище творца;
Никто не может знать ни день, ни час конца.
Он держит календарь, в котором срок отмечен
Багровою чертой. — Все знает тот, кто вечен,
Не жители земли. Настанет срок для вас,
И явится твой сын, о боже, в грозный час.
Он, воплотившийся, с своею ратью верной
Сойдет с вершин небес во славе беспримерной,
И с двух сторон его сойдет на землю рать
Крылатых сил небес, и будет путь держать
На колеснице он, влекомый вниз Любовью
И Справедливостью. Все те, кто землю кровью
Своею обагрил, кто утонул в волнах
И кто, сгорев в огне, рассеялся, как прах,
Кто мрамором покрыт, и схоронен, и тлеет,
Кто зверем сожранный, могилою имеет
Лишь чрево воронов, шакалов и гиен, —
Воскреснет к жизни вновь. Они, отбросив тлен,
Ответят на призыв и облекутся снова
В свой прежний смертный лик по повеленью Слова.
Чтоб милость получить иль кару, все придут
К Спасителю людей на грозный, смертный суд.

Д'Обинье
А г р и п п а д ' О б и н ь е (Argippa d'Aubigne, 1552—1630) происходил
на дворянской семьи. Был пламенным сторонником гугенотов, делу которых
отдавал всю свою неукротимую энергию. Провел бурную жизнь, полную пре­
вратностей. Преследования, побеги, поле сражения, тюрьма, королевский двор
проходят в его жизни, как в калейдоскопе. Четыре раза осужденный на смерть,
д'Обинье умер в изгнании.
Его крупнейшее создание — страстная поэма-инвектива «Les tragiques»
(«Трагическая поэма»), начатая в 1575 г., изданная в 1616 г. В семи книгах,
насчитывающих до девяти тысяч александрийских стихов, д'Обинье, не щадя
резких красок, набрасывает мрачную картину жизни Франции эпохи религиоз­
ных войн: ужасы инквизиции, застенки, пытки, костры, темницы, кровавую
резню Варфоломеевской ночи, беззакония властей, но также господню месть
ревнителям господствующей церкви, конечный суд над врагами гугенотов. Про­
низанная библейским пафосом, насыщенная образами классической древности,
поэма является ярчайшим образцом европейской антиинквизиционной поэзии.
Сент-Бев метко называет д'Обинье «Ювеналом XVI в., суровым, строгим, не-
590 Французская литература

умолимым, полным преувеличений, блещущим красотами и искупающим страш­


ную грубость необъятной энергией». Перу д'Обинье принадлежит также роман-
памфлет «Приключения барона Фенеста» (1630 г.) и «Всеобщая история»
(изд. в 1616 г.), в которой он наиболее полно выражает свои политические
взгляды, враждебные складывавшемуся абсолютизму.

Ветров и волн изведав ад


И к смерти каждый миг готовый,
Теснимый гидрой стоголовой
Врагов, крамолы и засад,
Во сне хватая наугад
Пистоль в тревоге вечно новой,
Пою любовь я в час суровый,
Хоть стих покою был бы рад.
Прости же песню, друг мой милый,
В которой не хватает силы
Скрыть боль солдатского житья;
Ведь с той поры, как в этих взорах
Я муку пью, мой стих, как я,
Впитал в себя и дым и порох.

НАДГРОБНЫЕ СТИХИ Т Е О Д О Р А АГРИППЫ Д'ОБИНЬЕ


Н А СМЕРТЬ ЭТЬЕНА ЖОДЕЛЯ, ПАРИЖАНИНА,
КОРОЛЯ ТРАГИЧЕСКИХ ПОЭТОВ

Когда Жодель пришел, оставив наши стены,


Еще от смертных мук пыхтя и весь разбит,
Когда подземных царств ему открылся вид,
Он с облегчением вздохнул от перемены.

Он Ахеронт нашел приятней нашей Сены,


Парижа нашего приятнее — Аид:
Хоть этот порт черней, но все ж не так смердит,
Как жизнь там, наверху, и все ее измены.

Харон берет его в свой погребальный челн,


И говорит Жодель, плывя во мраке волн:
«Нельзя ль мне утонуть, чтобы скончаться снова

И столь же выгадать еще один разок,


Как в этот первый раз?» Но больше он не мог
Переменить жилье для счастия двойного.
JC Обинъе 591

Из «ТРАГИЧЕСКОЙ ПОЭМЫ»

ГОСУДАРИ
Хочу ударом стрел, сияньем беспощадным
Пифона поразить в его вертепе смрадном,
Хочу открыть ветрам губительный Аверн,
Который небеса застлал дыханьем скверн,
Вскрыть этих гадин гниль, и язвы, и нарывы,
Всю падаль мерзкую, весь мрак гноеточивый
Гробов повапленных: кто их увидит, тот
Зажмурит вмиг глаза и, вздрогнув, нос зажмет.
Вы, пищу давшие теперь моей работе,
Вы все, что сами мне на наковальню шлете
Палящих молний сноп, чей гнев неукротим,
Внимайте с ужасом всем ужасам своим!
Итак, наш враг умрет, раз умер дух смиренья.
В наш век созрело зло; я прихожу для мщенья,
Созрев и разумом, и яростью большой,
Отвагой, волею, и стилем, и душой.
И чем наш мир черствей, лукавый и жестокий,
Тем буду я черствей, чтобы сразить пороки.

Но если скажут мне, что стих мой распален,


Лишь кровью, смертию, убийством напоен,
Что в нем находят лишь: неистовства, облавы,
Несчастья, ужасы, побоища, расправы, —
Отвечу им: «Друзья, собранье этих слов
Мне будет языком для будущих трудов;
Прислужники любви поют лишь заблужденья,
Лишь имена услад и лики наслажденья,
Лишь игры, прихоти, безделье, мед и смех,
Безумства милые, дни счастья и утех.
Когда я счастлив был (но можно ли смеяться,
Когда ваш дом горит и кров грозит сорваться,
Но можно ли болтать, как глупое дитя,
Увеселениям всю мудрость предпочтя,
И быть бесчувственным, с душою прокаженной,
Смеясь над родиной, скорбями пораженной?),
Я также расцветал среди пустых речей,
Я также праздностью губил немало дней.
Наш век — другой, теперь мы ждем другого стиля,
Нам — горькие плоды, мы лишь от них вкусили».
592 Французская литература

Тот — истинный король, тот властвовать рожден,


Кто над самим собой установил закон,
Кто, царь своих страстей, своей душой державной
Умеет побеждать соблазн мечты тщеславной:
Но не гермафродит (изнеженный урод),
Бордельщик, созданный, чтоб жить наоборот,
Скорей слугою шлюх, чем над людьми владыкой,
Не чудище страны эпохи нашей дикой,
Не тот, кто пурпуром и златом королей
Скрывает подлости, одна другой подлей,
Предательство, подвох, презрение к работе,
Доверенной его вниманью и заботе;
Не тот, кто потерпел, чтоб женщины надзор
Проник в его Совет, правление и Двор,
В войну и мир, всегда готовый стать войною,
Таящий больше гроз, чем туча над страною.
Взгляните: наш король желанием горит,
Переодетый он по улице бежит,
Чтоб девушкой, еще невинной, насладиться,
И служит вывеской борделям всей столицы.

Тиранство может быть хоть кое-как терпимо


Под видом доблести какого-нибудь Рима.
(Блаженны римляне: любили в старину
Тираны-цезари искусство и войну.)
Но горе, кто живет, как раб позорно слабый
Мужеподобных баб или мужчины-бабы!
Сомнительная мать 3 для принцев-сыновей
Являлась сводницей, и полюбилось ей,
Чтобы один б из них в лесах бежал по следу
Затравленных зверей и праздновал победу.
Вот он, второй Исав! Кто взор его проник,
Увидит: он — тиран, он — бешеный мясник!
Он — юный вскормленник жестокости кровавой.
Он тешился одной неистовой забавой:
Стонавших жалобно оленей убивал,
Новорожденных серн безжалостно пронзал.
Лихая жизнь его, опустошений школа,
Предсказывала век резни и произвола.
Другой в ученей был и пристально глядел

а
6
Екатерина Медичи.
в
Карл IX.
Генрих III.
д* Обинье 593

На всех придворных шлюх, знаток любовных дел.


С лицом напудренным и подбородком бритым,
С повадкой женщины, предстал он сибаритом.
Наш зверь сомнительный, француз Сарданапал,
Без лба и без мозгов, явился раз на бал;
Он в шляпе без полей, по итальянской моде;
Вся в нитях жемчуга, прическа в новом роде
(Две арки из волос искусно он воздвиг),
А нарумяненный и набеленный лик
И в пудре голова явили нам старуху,
На месте короля — подкрашенную шлюху.
Какое зрелище, какой восторг для глаз!
В корсете государь, затянутый в атлас.
Шнурки и галуны у нашего героя
Торчат из вырезов испанского покроя.
Весь день он щеголял обилием манжет,
В чудовищный, как блуд, костюм он был одет.
Чей лик вы видели? В недоуменье все вы:
Старухи-короля? Иль старца-королевы?
Воспитывался он всегда среди отрав,
Измен, подвохов, тайн, и козней, и расправ.
Пройдохой, докой жил в сумятице совета,
Забытого имел еще ребенка где-то.
И вот с усердием тех юношеских лет,
Когда он посещал секретнейший совет,
Теперь всем помыслам он ищет лишь удачи
В покое мерзостном на потаенной даче,
Где похотью его утроенный разврат
Его неистовствам служить прикрытьем рад.

ЗОЛОТАЯ ПАЛАТА
Зловещий замок есть: глухие башни, плиты,
Двойной решеткою мир наглухо закрытый.
Он — только мрак и смрад, он — крепость и оплот,
Здесь — инквизиция, здесь только смерть живет.
Ведь это медный бык, в котором погибали
И доводы ума, и возгласы печали.
Здесь люди на глазах у господа хотят
Молитву заглушить, здесь воплощенный ад.
Стараясь отгадать свой грех, закован в цепи,
Простертый среди жаб, томится в том вертепе
Бессонниц мученик: ковры, пуховики —
Для этих узников лишь гвозди и клинки.
Не так огни костров, как голода страданья,

38. 3;IK. <ШЗ


594 Французская литература

Погубят эту жизнь и заглушат рыданья.


В последний мрачный день, величью их судьбы
Воздвиглись троны здесь: позорные столбы.
Великолепные предстали эшафоты,
Готовился трофей в убранстве позолоты.
И в сан-бенитах шли, колоннами тремя,
Приговоренные, оковами гремя.

В порядке медленном почетных караулов


Вояки ехали, сверкая сбруей мулов,
Солдат старейший нес за взводом трубачей
Изображения на стяге палачей:
Лик Изабеллы, лик владыки Фердинанда,
И Сикста славила палаческая банда.
Пред сей хоругвию с богатством позолот
Колени преклонял трепещущий народ.

Вы, судьи, палачи, кюре, духовники,


Придет тот день, когда, простые батраки,
Преобразите вы в конюшню храм закона
И монастырь — во мразь последнего притона,
И ваш седой сенат — в преступный жалкий сброд,
И в каземат — ваш Лувр, и замок — в эшафот!

МЕЧИ
Злой дух является, и первым предстает
Ему обширный вид строительных работ,
Задуманных в те дни для флорентийской шлюхи а .
Здесь тысячи домов обречены разрухе,
Во снедь тем замыслам, и вот лукавый змей
Вполз в государыню, и чтоб войти ловчей,
Построил здание: стройнейшие аркады,
Лихие флюгера, надменные ограды,
Фронтоны ровные, злаченые столбы,
Пилястры, лестницы, порталы и гербы,
Преддверья, комнаты, палаты, галереи,
А в целом Тюильри, дворец ее затеи.
В ум государыни войдя, как в свой удел,
Ее мечтою змей всецело завладел.
Страсть, поселившись в ней, рождает все пороки.
Все, что нарушило б строенья план жестокий,
А
Екатерина Медичи, французская королева флорентийского происхожде*
ния (1519-1589).
JC Обиньс 595

По этой прихоти на смерть обречено.


В утеху ей и кровь послужит, как вино.
Добычей овладев, ярится аспид лживый,
Немало в Лувре он найдет себе поживы.
Все хищно грабит он и, дьявольский хитрец,
Искусно нарядясь, советник иль мудрец,
Духовное лицо иль видимость другая,
Все разрушает он, грызя и разжигая.
Кровь, разум, сердце, слух придворных и вельмож —
Доступно все ему; притом, он даже вхож
В секретнейший совет: в своих делах упрямый,
Внезапно примет он обличье юной дамы
И, чтоб пленить сердца, красавицей глядит;
Где надо властвовать, он примет властный вид
Крутого старика; собрав лицо в морщины,
Согбен над посохом, он выставит седины;
В глаза пословицей старинной пустит пыль
И приспособит к ней свой стариковский стиль.

И вот приходит день, день мрачный наступает а ,


И судьбы на него, нахмуря бровь, взирают,
Отмечен трауром, безумия предел,
Который в ночь войти, вернуться вспять хотел:
День среди наших дней, с печатью приговора,
Отмечен красным он, краснеет от позора.
Заря хотела б встать, заря, чей смуглый цвет
Когда-то открывал блаженный райский свет
(Когда сквозь золото малиновые розы
Вдруг вспыхнут, знали мы: вот ветер или грозы),
Заря, которой смерть дарует свой убор:
Жаровни адовы и пышущий костер,
Заря, недаром нам являя облик дикий,
Дождь обратила в кровь, а ветер — в стон и крики;
Дрожа, она с небес покровы сорвала,
И перед зрелищем невиданного зла
Возникло нехотя из вод чело светила
Окоченевшего: оно так долго стыло
В потоках наших слез; да, бледным светом нас
Не факел озарил, а только тусклый глаз,
И чтобы не предстать во всей красе могучей,
Еще прикрылся лик большой и черной тучей.

а
Следует описание событий, связанных с кровавой Варфоломеевской но­
чью (1572 г.).

38*
596 Французская литература

Темницы, башенки, и замки, и дворцы,


Покои тайные, постели и венцы
Великих принцев, власть, душа, и мысль, и тело
Еще хранят следы той бойни оголтелой.
Нет больше ничего святого: государь
Открыто осквернил и веру, и алтарь.
Принцессы прочь спешат от ложа, от алькова.
Им страшно, но не жаль виденья гробового:
Зарубленных людей, которых день в крови
Послал за жизнию в гнездо сей лжелюбви.
Твой, Либитина а , цвет, везде твои владенья.
Зубцы капканов ржой разъела кровь оленья.
То ложе — западня, не ложе, — гроб и кровь.
Так Смерти факел свой передает Любовь.
Сей день решил открыть такой бедою тайны,
Явить причины, цель и смысл необычайный
Решения Небес. Глядите же сюда!
Полна утопленных и раненых вода.
А Сена гнусная бьет, бьет в свои ограды
И века нашего несет глухие яды.
В ней не вода, а кровь. Свернулась в ней волна
И под ударами лежит, осквернена
Телами; первые топить здесь начинают,
Но их самих туда ж последними швыряют.
Свидетели убийств, гранит и волн раскат,
Обсудят меж собой, кто в этом виноват.
Мост, что когда-то был торговых дел оплотом,
Теперь гражданских бурь стал скорбным эшафотом.
Для смерти здесь открыт зловещий и крутой
Проход, отмеченный багровою чертой;
Зловещая юдоль, пожрав живые дани,
Навеки сохранит клеймо: «Юдоль страданий».
Четыре палача! Их лица — срамота,
На них часть мерзости и ужаса моста.
Твоя добыча, мост, четыре сотни трупов.
Лувр! Сена хочет срыть гранит твоих уступов.
Но роковая ночь взалкала восемьсот,
В толпу преступников невинного ведет.

Пока по городу шла мерзкая работа,


Лувр загремел, предстал котлом переворота.
Теперь он — эшафот. С карнизов и террас,

а
Либитина — древнеиталийская богиня смерти.
д'Обинье 597

Из окон на воду глядели в этот час.


Но разве здесь вода? И дамы, встав с постели.
Чтоб щеголей пленять, в волненьи сладком сели,
Глядят на раненых, на красоту и грязь,
Над этой мукою бессовестно глумясь.
Дымится небосвод и кровью, и сердцами,
Но лишь прически жертв жаль любопытной даме...

Нерон, забавами увеселяя Рим,


Театров и арен мельканием пустым,
Игрою в Бар-ле-Дюк и цирком за Байонной,
Блуа и Тюильри, балетом, скачкой конной,
И каруселями, зверинцами, борьбой,
Потехой воинской, барьерами, пальбой,
Нерон велел свой Рим пожаром в пепл развеять;
Был хищному восторг заслышать и затеять
Толп обезумевших многоголосый вой,
Глумиться над людьми и мукой роковой.

Карл в ужас приводил своим пылавшим взором


Двух принцев-пленников, подавленных позором 1,
Надежды их лишал, и был им ясен рок:
Безжалостный король не ведает тревог.
Но гордый побледнел и на глазах у пленных
Забыл презрение своих гримас надменных,
Когда дней через семь вскочил в полночный час,
Домашних разбудив: сквозь сон его потряс
Мрак, воем голося, таким стеиящим лаем,
Что государь решил: срок бойни нескончаем,
И после всей резни, законных трех ночей,
Бунт подняли теперь те банды сволочей!
Повсюду разослал он тщетные охраны,
Но отклик шлют ему на окрик лишь туманы.
Ночей двенадцать он дрожит, и дрожь берет
Сердца свидетелей, приспешников, и вот
День безрассудному предстал внезапно страшен:
Чернеют вороньем вершины луврских башен.
Екатерине — смех: притворщица черства2;
Елизавете — скорбь: лежит полумертва,
И совесть гнусная владыку до кончины
Грызет по вечерам, в ночь ропщет, и змеиный
Днем раздается свист, душа ему вредит,
Себе самой страшна, себя самой бежит.
598 Французская литература

Следит внимательный угрюмый соглядатай


За теми, в чьих глазах нет ярости заклятой.
Везде мушиный слух незримо стережет,
Не выдаст ли души неосторожный рот.

И сотни городов с их лицемерным ликом


Распалены резней, в неистовстве великом.
Ночь та же потрясла и тем же город Мо.
Еще развлекся он, и вот его клеймо:
Шестьсот утопленных, и с ними в общей груде
Жен обесчещенных тела вздымают груди.
Необычайная, Луара тяжко бьет
В подножье города: он тысячу шестьсот
Кинжалом заколол и пачками связал их,
И в Орлеане все лежат в дворцовых залах.

Изнеможенный дух приговоренных ряд


Увидел: донага раздетые стоят.
Так ждут они два дня, чтоб вражеская сила
Их от голодных мук, убив, освободила.
И вот на помощь им приходят мясники,
С локтями голыми, убийства знатоки,
Вооруженные ножами для скотины.
И жертв четыреста легло, как труп единый.

ОТМЩЕНИЕ *

Славь господа, тобой гонимого досель,


Ты, кровью пьяная, предстань, Иезавель б !
Капкан для чистых душ, чума для государства,
Убийца Франции, спасло ль тебя коварство
Твоих подвохов, тайн и флорентийских штук?
Твоими персями, а не сосцами сук
Упились псы, и грудь, набухшая гордыней,
И шея нежная была им благостыней.
Вот сердце жаркое исторгли из грудей.
Неутоленное убийствами людей,

* В главе «Отмщение» поэт в чисто дантовской манере изображает за­


гробные
6
мучения гонителей «еретиков».
Иезавель — супруга израильского царя Ахава, дочь царя Сидонского,
жестоко преследовавшая пророков, препятствовавших ее стремлениям насадить
в Израиле религию ее отечества. Иеэавелью д'Обинье называет Екатерину Ме­
дичи, вдохновительницу Варфоломеевской ночи.
д'Обинье 599

Оно убьет и псов: отведав этой желчи,


Вдруг взбесятся они, забыв свой голод волчий.
При жизни ты всегда любила только бой,
И даже мертвою распалены тобой
Грызущиеся псы: в остервененьи злобы
Они на части рвут кишки твоей утробы.

Король — уж не король, сей царь — не царь отныне.


Его владения — теперь одни пустыни,
Сей знатный муж теперь не знатен: в некий день
Царь человеков вдруг — ни человек, ни тень.
Его дворец теперь — смердящая трясина,
Ему отныне грязь — душистая перина.
С ним рядом жабий хор, чьи вопли по ночам
Терзают слух ему, подобно палачам.
Расщелина скалы — его бокал узорный,
Его вино теперь — вода из лужи черной,
И вместо привозных фазанов ныне жрет
Он только желуди, коренья и помет.
По телу голому его стегают грозы,
Не балдахин над ним, а тучи и угрозы.
Его жалеет волк, счастливей — даже зверь,
И волчьей шкуре царь завидует теперь.
В лесу, где рыскал он, всегда ища добычи,
Чтобы потешиться невинной кровью дичи,
Отныне сам он — дичь: гонитель, он гоним,
Его преследует преследуемый им.
Сей царь теперь — ничто, вся жизнь его — потеря,
Ни человек, ни зверь, бежит людей и зверя.

Ты, Белломонт, воздвиг свой ад, жаровни жег.


Твоя игра — процесс, и твой дворец — острог,
Застенок — кабинет, веселия — геенны.
Во мраке погребов, где извивался пленный,
Любуясь пыткой, ты пред жертвой ел и пил.
Из этой камеры ты шагу не ступил.
День поздно рассветал, ночь рано приходила,
Казалось палачу. Кончина утолила
Его желание медлительно пытать.
Суровая, она является, как тать.
И огнь к его ступне подходит в наказанье.
Бесчувственный к слезам, сам чувствует страданье.
Он молит об одном: чтоб огнь, жестокий змей,
От ног до сердца путь закончил поскорей.
600 Французская литература

Сей путь медлительней работы трибунала.


И огненная смерть все члены покарала.
Убийств желавший, сам неспешно умерщвлен,
Сожжений жаждавший, сам медленно сожжен.
За тот же грех пришел такой же час расплаты.
Огнем пылал Поншер, вождь Огненной палаты.
Отмщение дымит горящей головней.
Изобретательно, меж сердцем и ступней,
Смерть строит семь жилищ, ведет свою осаду,
Окопы роет в нем, и вот предстали взгляду
Куски и части ног, семь диких крепостей.
Мучитель претерпел семь огненных смертей.
Епископ Шателен под холодом почтенным
Скрывал дух бешеный в пыланьи неизменном.
Без гнева он пытал огнем, зубцами пил,
Он десять тысяч жертв бесстрастно умертвил.
Гордец-смиренник, он, тихоня, беспощадный,
Людей в горячий огнь ввергал с душою хладной.
Полтела у него обледенело льдом,
Полтела у него обуглено костром.

Суда и мщения суровые скрижали,


Погрязши в мерзости вы, наконец, предстали.
Кресценций Кардинал! Чернее всех угроз,
Казалось, за тобой шел погребальный пес.
Его прогнать нельзя. Его узнал ты скоро:
В твоей душе, во дни Тридентского собора 3 ,
Он лаял бешено. Пес, черный демон твой,
Тебе неведомый, с лукавою душой,
Пес возвестил тебе час казни неизбежной.
И вот недуг в тебе открылся безнадежный.
С тех пор не покидал тебя тот пес лихой.
Недуг стал смертью, смерть — отчаянной тоской.

СТРАШНЫЙ СУД

Вот в небывалый день глашатай приговора,


Предвестник гибели и вечного позора!
Кто прячется, бежит от божьего суда?
Теперь вам, Каины, не скрыться никуда!
Пусть ветры вас умчат, перелетая море,
Пусть вам свои крыла дадут внезапно зори,
Пусть разверзаются пред вами недра скал,
дОбиньс 601

Пусть ночь стремится вас запрятать в свой провал,


Пусть примет туча вас, замкнут моря и реки, —
От божьего перста вам не уйти вовеки!
Вот укрощенный лев, поверженный во прах,
Вот волк с намордником, медведь с кольцом в ноздрях, —
Все ныне против них: красоты Мирозданья,
Столь оскверненные отравой злодеянья,
Пред ними предстают и восстают на них.
— «Зачем, — твердит Огонь, — вы из огней моих,
От века созданных для бытия и счастья,
Творили палачей, холопов самовластья?»
Сам Воздух против них, сам Воздух возмущен,
И о возмездии к Судье взывает он:
— «О, звери лютые! Зачем вы осквернили
Меня заразами, зловоньем этой гнили,
Телами ваших жертв?» Вода взывает вновь:
— «Зачем мои ручьи вы обратили в кровь?»
Взывают Горы к ним, мрачнее черной тучи:
— «Зачем вы столько жертв низвергли с нашей кручи?»
— «Зачем вы создали, — твердит убийцам Бор, —
Из прелести дерев лишь виселиц позор?»
Природа чистая в своей красе великой
Теперь являет лик измученный и дикий
Романским племенам, потом Европе всей,
Завидовавшей им в искусстве палачей,
Чтоб, к пище примешав пленительного яда,
Кончину горькую обманывать усладой,
Дать вероломству мощь питанья и питья
И гибель прикрывать под цветом бытия.
Пред обновлением Земля взывает в гневе:
Ведь дети у нее загублены во чреве.
Зарыты заживо, ведь колыбель людей
В могилу обратил палач и лиходей.
Свидетельствует Смерть, как звери ей служили,
Рассказывает Жизнь, как жизнь они сразили;
Ад пробуждается; теперь и клевета
Великой истине не заградит уста.
Раскрыты книги; в них собранье прегрешений
И суетных речей, в них перечень решений.
Все обнаружится: одним — любовь отца,
Другим — возмездие и муки без конца.

Вы мечете свой взор, горящий, одичалый,


С надеждой на кинжал? — Вас не сразят кинжалы.
Вы стонете: «О, как была нам смерть мила!»
Смерть больше не спасет, смерть тоже умерла.
602 Французская литература

Вы ищете отрав? Отрава бесполезна.


Вы в бездну броситесь? Вам не поможет бездна.
Кидаетесь в огонь? Огонь вас леденит.
Хотите утонуть? Вода вас опалит.
Вас ныне и чума от жизни не избавит.
Вы не повеситесь: веревка не удавит!
Взывайте к Аду! Ад терзает вам сердца
Извечной жаждаю запретного конца!

«МЕНИППОВА САТИРА»
« М е н и п п о в а с а т и р а » («La Satyre Menippee», 1594 г.) — ядовитый
и остроумный памфлет на Генеральные штаты, которые католическая Лига,
враждовавшая с Генрихом IV, неудачно пыталась в 1593 г. созвать для выбора
короля, один из ярчайших памятников европейской сатирической литературы
XVI в. Памфлет вышел из-под пера группы умеренных католиков и обращен­
ных протестантов (руанский каноник Пьер Леруа, парламентский советник Жак
Жилло, адвокат Никола Рапен, поэт и комментатор Рабле — Жан Пассера и
бывшие протестанты — доктор Флор Кретьен и юрист Пьер Питу), ревностных
сторонников Генриха IV. Генеральные штаты, созванные в начале 1593 г. в сто­
лице католической Лиги Париже, открылись речью вождя Лиги герцога Маен-
ского, одного из претендентов на французский престол. Духовенство было пре­
дано испанскому королю, который принимал деятельное участие на стороне ли-
геров во французских гражданских войнах и надеялся добиться протектората
над Францией. Представители буржуазии занимали колеблющуюся позицию.
Победа противников Генриха IV означала бы торжество средневекового парти­
куляризма и решительный успех внешних врагов Франции. Однако все усилия
лигеров оказались тщетными. Генеральные штаты, не придя ни к какому реше­
нию, прервали свои заседания и уже больше не собирались. В связи с указан­
ными событиями и возникла «Мениппова сатира» (название заимствовано из
сочинения римского писателя I в. до н. э. Варрона — «Saturae Menippeae»), на­
несшая сильный удар престижу лигеров. По словам историков литературы,
памфлет явился своего рода битвой при Иври (в этой битве Генрих IV наголо­
ву разбил войска вождя лигеров герцога Маенского), только в области интел­
лектуальной. Прозрачно намекая на недавние события, авторы сатирически изо­
бражают мнимое собрание Генеральных штатов, на котором вожди Лиги разо­
блачают свой авантюризм, честолюбие, жадность, эгоизм и лицемерие, произ­
нося откровенные речи о целях, методах и задачах лигистского движения.
В начале произведения появляются два горластых ярмарочных шарлатана,
один из Испании, другой из Лотарингии, предлагающие купить их снадобья.
Первый из них (Филипп II), не щадя сил, превозносит чудодейственную силу
«католикона» — божественной панацеи, с помощью которой из последнего раз­
бойника можно сделать непорочного агнца, простую шляпу превратить в кар­
динальскую шапку и совершить еще много других удивительных чудес. Вслед за
этим юмористически изображается процессия сословий, направляющаяся на за­
седание Штатов. Зала заседаний украшена сценами из истории, в которых со­
держатся намеки на политические события последнего времени. Наконец, ассам­
блея приступает к работе. Один за другим поднимаются ораторы (герцог Маен-
ский, папский легат Гаэтано, архиепископ Лионский и др.), произносящие речи,
в которых, как сказано, они раскрывают всю низость своих целей и побужде­
ний. Прения заканчиваются выступлением оратора третьего сословия, г-на д'Об-
ре, который, отражая взгляды авторов «Меннпповой сатиры», в обстоятельной
и проникновенной речи изображает современное состояние Франции, говорит о
«Мениппова сатира» 603

праве короля стоять над политическими и религиозными партиями, о том, что


благо и спокойствие государства могут быть обеспечены лишь монархией, опи­
рающейся на национальную почву.
Как и в сочинении Варрона, в «Менипповой сатире» прозаический текс!
перемежается стихотворным.

Из «МЕНИППОВОЙ САТИРЫ
НА СВОЙСТВА ИСПАНСКОЙ ПАНАЦЕИ
И НА СОБРАНИЕ ГЕНЕРАЛЬНЫХ ШТАТОВ
В ПАРИЖЕ»

ШПАЛЕРЫ, КОИМИ БЫЛА ОБИТА ЗАЛА ЗАСЕДАНИЯ


ГЕНЕРАЛЬНЫХ ШТАТОВ
1. Однако прежде нежели приступить к повествованию о цере­
мониях и чиноположении оных генеральных штатов, не лишнее бу­
дет описать устройство зала, где надлежало состояться ассамблее.
Помост для сидений и панели были такие же, как при Генеральных
штатах в Троуа в году 1420-ом, созванных при Карле VI по на­
стоянию и проискам короля английского и герцога Бурбонского,
тех самых штатах, коими был низложен Карл VII, дофин и закон­
ный наследник французской короны, и не только объявлен непра­
воспособным унаследовать престол, но и вместе со своими привер­
женцами и приспешниками предан под колокольный звон и при по­
тухшей свече 1 анафеме, отлучен от сообщества гражданского и со­
общества человеческого2, а затем изгнан ad tempus 3 . Но шпалеры,
украшавшие вышереченный зал, числом двенадцать или около того,
были, по-видимому, современные и изготовлены нарочито из бога­
той ткани с вертикальной основой, равно как и балдахин, под коим
должен был восседать господин наместник4. На одном из полот­
нищ балдахина с исподней стороны был изображен с натуры окру­
женный испанцами и одетый по французской моде некий Серторий,
вопрошающий волшебницу-лань, от которой ожидал он услыхать
волю богов 5. Там же на другом полотнище красовалось изображе­
ние Спартака, обращающегося с речью к рати рабов, коих он воо­
ружил и побудил восстать против Римской империи. На третьем
полотнище виднелся тот же герой с факелом в руке, которым он
только что поджег храм, и на подзоре стояло:
«Si aqua поп possum, ruina extinguam»6.
Четвертую сторону нельзя было разглядеть, ибо приходилась
она против света и была темна. Над головой же в центре оного бал­
дахина помещалось распятие современного парижского образца:
левая рука спасителя привязана к кресту, а в правой, свободной
604 Французская литература

руке — обнаженный меч, окруженный надписью со следующим


изречением:
«Super te, et super sanguinem tuum»7.
На подзоре с трех внешних сторон было превосходно выткано
падение Икара и падение Фаэтона, и приятно было смотреть на
превращающихся в тополя сестер сего отрока8, из коих та, что
сломала себе бедро, устремившись на помощь брату, весьма по­
ходила на вдовствующую герцогиню Монпансье с распущенными
волосами и всю в слезах 9.
Первая шпалера, поближе к балдахину, изображала историю
золотого тельца, как она описана в Исходе, глава X X X I I : в лице
Моисея и Ааарона были представлены блаженной памяти король
Генрих III и усопший кардинал Бурбонский 10, а золотой телец по­
ходил на покойного герцога Гиза 11 , стоящего на возвышении и
окруженного поклоняющимся ему народом; на обеих скрижалях
начертаны были основной закон, утвержденный штатами в Блоуа 12,
и июльский эдикт 1588 года, а под этим была такая надпись:
«in die ultionis visitabo
et hoc peccatum eorum»13.
2. На четвертой шпалере были изображены в общих чертах
боевые подвиги древних и современных убийц, иначе именуемых
бедуинами и арзакидами \ не смущавшихся проникать в палаты и
опочивальни тех, кого приказывал им лишить жизни их самозван­
ный царь Алоадин, прозванный старцем с шести или семи хол­
мов 2 . Среди прочих выделялись две фигуры. Одна — графа Три-
полийского, убитого неким соратником, ревнителем веры, в то время
как целовал он графу руку. Другая — короля французского и
польского, предательски зарезанного совращенным фанатиком-мо­
нахом, когда он, стоя на коленях, передавал монарху послание; на
лбу же оного монаха начертана была крупными литерами анаграм­
ма его имени:
«Житель Ада Кромешного»,
ибо звали его братом Жак Клеман 3.
3. На шестой шпалере было выткано аркское чудо *, когда пять­
сот или шестьсот отчаявшихся ратников, уже готовых броситься в
море, вдруг прониклись презрением к врагу и с помощью чар беарн-
ца 2 обратили в бегство не то двенадцать, не то пятнадцать тысяч
фанфаронов, хвастунов и бахвалов; но самое забавное зрелище яв­
ляли собою парижские дамы, сидящие у окон, и те, что за десять
дней до того запаслись местами в лавках и мастерских, на улице
Сент-Антуан, чтоб видеть, как с триумфом проведут связанного и
скрученного беарнца, а он между тем оставил их всех с носом, ибо
«Мениппова сатира» 605

вошел в город совсем в ином виде через предместия Сен-Жакское и


Сен-Жерменское 3.
Седьмая шпалера изображала баталию под Иври-ла-Шосе4, и
можно было лицезреть, как испанцы, лотарингцы и прочие ревно­
стные католики, насмешки ради или по другой причине, показывают
свой афедрон гугенотским разбойникам, а разгоряченный беарнец
во весь опор мчится сзади верхом на Священном Союзе. Господин
же наместник бежал в беспорядке, бросив на поле битвы сугубо об­
манутого графа д'Эглона 5, и помчался на турецком скакуне 6, чтоб
захватить Мант, пробравшись туда сквозь калитку в воротах7, и
объявить жителям глухим, задыхающимся голосом: «Друзья, спа­
сите меня и моих людей; все погибло, но зато умер беарнец». Осо­
бенно же усладительно было смотреть на то, как он тщательно про­
верял содержимое своих баулов и ларей и с каким рачением извлек
оттуда хоругвь веры, где на черной тафте изображено было рас­
пятье с надписью:
«Auspice Christo» 8,
в каковом виде она и поныне висит в мантской церкви. Это та самая
хоругвь, братья во христе, которая в будущем должна была слу­
жить орифламмой его королевским наследникам, если бы дело не
провалилось. В углу маленькой шпалеры вышита была пляска па­
стухов и поселян, а рядом с ними можно было прочесть такую пе­
сенку:

Цветет весна младая. Разбитыми горшками


Пора пуститься в пляс! Играет рок, смеясь.
Нас от державной стаи
Господь всесильный спас. Вы, короли-элодеи,
Грозили нам не раз,
Оружья спор кровавый Но ваши все затеи
Умолкнет пусть тотчас; Наткнулись на отказ.
Державная орава
Мутила долго нас. Французский вождь отменный
Разбил жестоко вас
Один король над нами, И от орды презренной
Шуты исчезли с глаз, Страну родную спас.

РЕЧЬ ГОСПОДИНА НАМЕСТНИКА


4. Господа, вы, конечно, не откажетесь засвидетельствовать, что
с тех пор, как мне привелось с оружием в руках встать на защиту
священной Лиги, я всегда заботился о себе и предпочитал свою
личную пользу делу божию, ибо господь и без меня сумеет оборо­
ниться и справиться со своими супостатами, признаюсь по совести,
606 Французская литература

что довела меня до этого не столько смерть моих братьев (обиду


эту я так или иначе скушал), сколько желание пойти по стопам
отца ' и доброго моего дяди-кардинала 2, а также брата моего Ис­
полосованного 3, успешно за ними последовавшего. Вы знаете, что
по возвращении из моего похода в Гюену, который политики 4 на­
зывают фанфаронадой, я не выполнил в сем городе того, что заду­
мал, из-за предателей, предостерегавших тирана, своего властите­
ля 5, и не извлек никакой пользы из этой поездки, кроме похище­
ния дочери сеньора Комона 6, которую я предназначал в жены сво­
ему сыну, но теперь раздумал отдавать в связи с изменившимися
обстоятельствами. Вам также не безызвестно, что, намереваясь все­
цело посвятить себя служению интересам католической церкви, я
не хотел пускать свою рать в крупные сражения, ни предпринимать
длительную осаду, потерпев, впрочем, разочарование в Кастийоне,
который надеялся взять в три дня 7. Что касается моей дофинейской
рати, то я не сдвинул ее с места, выжидая, не понадоблюсь ли я
вам по случаю собрания генеральных штатов в Блоуа. Но, поелику
дела приняли оборот, супротивный нашим желаниям и чаяниям, вы
видели, с какой быстротой я направился к вам в сей город и как пе­
ред тем мой двоюродный брат, конетабль герцог Омальский 8, лов­
ко устроил так, что святой дух поспешно снизошел на сорбоннских
богословов. Ибо сказано — сделано, и отсюда проистекли все наши
великие ратные подвиги: отсюда ведут свое происхождение тысячи
святых французских великомучеников, погибших от меча, огня, не­
истовства, отчаяния и разных насилий во имя Священного Союза;
отсюда завелось столько чванливых людишек, пытающихся разы­
грывать вельмож и равняться с августейшими особами; отсюда
происходит разрушение и уничтожение стольких церквей и монас­
тырей, мешавших спокойствию наших благословенных городов; от­
сюда — поток и разграбление, коим наши славные ратники, воль­
ные лучники и оруженосцы предают многие города, посады и дерев­
ни, служившие прикормкой для подкрепления веры богомольных
посетителей рождественской литургии; отсюда — столько прекрас­
ных девушек и женщин, которые без обряда и против воли претер­
пели поругание того, что в браке больше всего любили, и одному богу
известно, как при этом переворачивали страницы требника и зара­
батывали полное отпущение грехов все эти молодые только что
расстриженные монахи и совращенные патеры. Вот единственный
повод быстрого и благочестивого Декрета 9, изданного матерью на­
шей Сорбонной после закуси 10 и вызвавшего, наконец, громы небес­
ные: и мы стараниями своими добились того, что королевство это,
бывшее отрадным садом всяческой услады и изобилия, преврати­
лось в великое и пространное всеобщее кладбище с множеством
прекрасных цветных крестов, гробов, глаголей и виселиц...
5. ...если бы беарнец послушался тех из членов своего Совета ',
кто держит во рту крупицы испанской панацеи и всегда предлагал
«Мениппова сатира» 607

избегать обострений, дабы не проиграть всего дела, мы уже прочно


стояли бы на ногах, тогда как теперь народы самовольно вздумали
желать и требовать мира, а этого нам надлежит бояться пуще смер­
ти, и я стократно предпочел бы, с дозволения и благословения свя­
того отца, стать турком или иудеем, чем допустить, чтоб эти не­
исправимые еретики вновь стали пользоваться своим добром, коим
мы с вами законно и по совести владеем год со днем 2 и того более.
Помилуй, господи, дети мои, что сталось бы с нами, если б пришлось
все возвратить? Как бы содержал я своих челядинцев, если бы вер­
нулся к прежнему состоянию? Я должен был бы проходить через
руки новоиспеченных секретарей и казначеев королевской казны,
тогда как теперь наши казначеи проходят через мои руки. Умрем,
лучше умрем, чем допустить это: разве развалины столь огромного
королевства не прекрасная гробница, под которой нам суждено
быть похороненными, если мы не сумеем вскарабкаться наверх...

РЕЧЬ АРХИЕПИСКОПА ЛИОНСКОГО >


6. Господа, я начну свою речь с патетического восклицания
царственного пророка Давида: «Quam terribilia judicia tua...»
и т. д. Страшен бог и дивен в делах своих! Кто внимательно при­
смотрится к возникновению и преуспеянию нашей священной Лиги,
несомненно, воскликнет, воздев руки к небу: «Неисповедимы судь­
бы твои, о господи, но благостно милосердие твое!» и скажет вместе
с апостолом: «Ubi abundavit delictum, ibi superabundavit et gra­
tia»2. He достойно ли удивления, господа верозаступники, то обстоя­
тельство, что Союз наш, ныне столь праведный, ревностный и бого­
боязненный, состоял до дня Священных Баррикад 3 из одних только
подмоченных и запятнанных людей, отнють не ладивших с право­
судием? И вот в силу некоей чудодейственной метаморфозы атеизм
вдруг превратился в пламенное благочестие, невежество — в любо­
знательность и познание всяких новшеств, лихоимство — в набож­
ность и постничание, татьба — в щедролюбие и доблесть, словом,
грех и порок — в добродетель и беспорочность? Это, поистине, не­
бесные знамения, как говорит господин наместник, а я скажу, зна­
мения столь величественные, что французы должны разверзти очи
своего понимания, дабы внимательно приглядеться к этому диву;
людям же добропорядочным и доброимущим сего королевства4
надлежит краснеть вкупе с большинством знати, с лучшими прела­
тами и судьями, сиречь с самыми здравомыслящими особами за то,
что они притворяются презирающими сие чудотворное превраще­
ние. Ибо есть ли на свете что-либо более диву достойное, и в силах
ли сам всевышний создать что-либо более необычайное? Ведь в
единый миг слуги стали господами, малые — великими, бедняки —
богачами, смиренники — наглецами и спесивцами, а тот, кто под-
608 Французская литература

чииялся, стал повелевать, кто брал в долг, стал давать в рост, кто
судил, сделался подсудимым, кто брал под стражу, сел в узилище,
кто стоял, осмелился сесть! О чудо из чудес, о великие сокровен­
ности, о глубочайшие тайны кунсткамеры господней, невидимые
жалким смертным! Аршин сменен на протазан, чернильница — на
мушкет, требник — на тарч, нарамник — на латы, а капюшоны —
на шишаки и шлемы! Разве не величественно и не примечательно
обращение большинства из вас, господа верозаступники, среди коих
по чести укажу на Сьера де Рон, де Мандревиль, Мот Серан, ше­
валье Бретон 5 и на пятьдесят других наиболее прославленных на­
ших соратников, но называть их (пусть будут они мне за то благо­
дарны!) не стану, ибо это привело бы меня только к бесконечным
гипербатонам а и отступлениям? Разве не знаменательно, что все вы
столь «политически»6 взялись за оружие и, подвергнув опасности
жизнь свою и имущество для защиты нидерландских еретиков от
испанских архикатоликов, столь по-католически7 вступили в лоно
священной римской Лиги? Разве не знаменательно, что столько до­
стославных плутов, неплательщиков, должников, головорезов, ви­
сельников и фальшивомонетчиков8, словом, людей, способных на
всякое окаянство, храбро первыми примкнули к этой священной
партии, чтоб обделать свои делишки, и задолго до других стали
реальными9 католиками? О, буде благословенны истинные заступ­
ники блудного сына, о коем говорится в Евангелии, и вы, богомоль­
ные посетители рождественской литургии, и ты, священная испан­
ская панацея, из-за которой повысилась цена на обедню, вздорожа­
ли свяченые свечи, возросли приношения и умножились акафисты,
из-за которой перевелись все злодеи, тати, поджигатели, подделыва­
тели, душегубы и разбойники, ибо благодаря сему благочестивому
обращению все они переменили свое имя и приняли звание ревност­
ных католигов и стражников воинствующей церкви! О, божествен­
ные испанские дублоны, обладающие даром омолаживать всех нас
и возрождать для лучшей жизни! И такоже сказал спа­
ситель наш отцу своему (от Матфея, глава X I ) : «Abscondisti a pru-
dentibus et sapientibus, et revelasti ea pareulis»10.

ЭПИГРАММЫ
О ДВОИХ б
Схватить корону помышляют двое,
Но мы дадим обоим по рукам.
Один страшит огромной головою,
Другой же носиком противен нам.
а
К инверсиям, необычайному порядку слов в предложении.
6
Эпиграмма на герцога Майенского и Филиппа II.
ОБ УЧЕНЫХ СОЮЗА

Своим учением большое


Мечтают чудо совершить:
Плащи испанского покроя
Из ряс церковных понашить.

К ОТСТУПЛЕНИЮ ГЕРЦОГА ПАРМСКОГО

Куда же делся он, могущественный стан,


Грозивший сокрушить небесные светила
И грезивший о том, чтоб уложить в могилу
Владыку Франции и всех ее дворян.

Надменный блеск его рассеян, как туман,


И вождь, кичившийся своей безмерной силой,
Назад во Фландрию бежит в тоске унылой,
Людей порастеряв и злобой обуян.

Подобно ловчему, Анри а , король наш славный,


Его преследует, и Лис лукавонравный
Бежит, поджавши хвост, влача позора груз.

Испанцы! Никогда нас иноземной ратью


Никто не побеждал: на нас лежит заклятье.
Французов одолеть способен лишь француз.

Монтень
Мишель М о н т е н ь (Michel de Montaigne, 1533—1592) — философ-
гуманист, разносторонний врудит, поклонник античности, последний великий
представитель французского ренессансмого гуманизма, автор «Опытов» («Es-
sais», 1580—1588 гг., посмертное издание 1595 г.), основным предметом кото­
рых является человек в его многообразии и разнородности его природных воз­
можностей. В историю литературы Монтень входит как создатель жанра essais,
получившего в дальнейшем широкое распространение в европейской литературе.
Свои воззрения он излагает в форме свободных очерков, в которых нередко
прерывает самого себя, как бы непринужденно беседуя с читателем, теряет нить
рассуждения, широко использует разговорную лексику, не чуждается провин-
циализмов. Ревностный почитатель «нашей великой и могучей матери-природы»,
он и в своих «Опытах» стремится к естественности, к речи «простой и безыс­
кусственной», «сочной и живой», «не столько изысканной и прилизанной», сколь­
ко «сильной и резкой». Для истории эстетических воззрений значительный ин­
терес представляют также высказывания Монтеня по вопросам литературы и
поэзии.

• Генрих IV.

3 9 . Ллк. 4433
610 Французская литература

Из «ОПЫТОВ»
1. О СУЩНОСТИ ПОЭЗИИ
Я не принадлежу к числу тех, которые считают, что качество
стихотворения зависит от качества рифмы: пусть даже у него будет
лишний слог, не в этом дело. Если оно содержит мысли, если рас­
судок и воображение сделали свое дело, я скажу: «Вот хороший
поэт, но плохой версификатор».
«Emunctae naris, durus componere versus»*.
Если, говорит Гораций, лишить меры и такта его стихотворения,
«Tempora certa modosque, et quod priusordineverbum est,
Posterius facias, praeponens ultima primis...
Invenias etiam disjecti membra Poetae» 6 ,
это нисколько их не опорочит, ибо, тем не менее, найдутся превос­
ходные отрывки. Однажды Менандра укоряли в том, что наступил
срок для обещанной им комедии, а он к ней еще и руки не прило­
жил. На это он отвечал: «Она сочинена и готова; остается только
прибавить стихи». Поскольку действие и сюжет уже определились
в его душе, он остальное не ставил ни во что (кн. I, гл. 25).

2. О СТИЛЕ
Некто выступал против Клеанта с разными диалектическими
ухищрениями, на что Хризипп сказал: «Забавляйся этими фигляр­
ствами с детьми и не отвлекай на такую дребедень серьезных мыс­
лей пожилых людей» (кн. I, гл. 25).
Я предпочту скрутить и исковеркать любую прекрасную сентен­
цию, дабы приспособить ее к своему сочинению, нежели раскрутить
нить своих мыслей в погоне за такой сентенцией. Ведь слова долж­
ны прислуживать мысли и следовать за ней, — и пусть гасконец
добьется того, что не по плечу французу. Я хочу, чтобы мысль пре­
обладала и заполнила воображение слушателя; тогда он совсем за­
будет о словах. Я люблю речь простую и безыскусственную (как
на бумаге, так и устно), речь сочную и живую, краткую и сжатую,
не столько изысканную и прилизанную, сколько силь­
ную и резкую, «haec demum sapiet dictio, quaeferiet» 8 ; скорее труд­
ную, нежели скучную, далекую от жеманства, неровную, беспоря-

* Г о р а ц и й . Сатиры. Кн. 1, 4, 8: «Человек тонкий, но стихи пишет


плохо».
6
Там же, кн. 1, 4, 58—59 и 62: «Ежели меры и такта лишить все, что
ныне пишу я, и слова переставить, первое сделать последним, последнее пер­
вым... то найдутся только разбросанные члены поэта».
в
Лукан: «То выражение произведет впечатление, которое поразит».
Монтень 611

дочную и смелую, с самостоятельными отрезками, не педантичную,


не монашескую, не тяжебную, а скорее солдатскую, как Светоний
называл речь Юлия Цезаря, хотя я и не знаю почему (там же).

3. О НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ
Простые поселяне — люди почтенные, и почтенные люди также
философы, или, как принято говорить — это сильные и просветлен­
ные натуры, обогащенные широким знакомством с полезными нау­
ками. Метисы, которые отошли от первоначального очага неграмот­
ности и не сумели присоединиться к другому (то есть уселись меж­
ду двумя стульями, подобно мне и стольким другим), — опасны,
непригодны, не сносны: они-то и вносят смуту в мир. Я лично вся­
чески стараюсь вернуться к первоначальному и естественному очагу,
от которого напрасно пытался удалитсья. Народная и вполне безыс­
кусственная поэзия обладает непосредственностью и грацией, рав­
няющей ее по красоте с поэзией художественно-совершенной, как
это можно наблюдать, начиная от гасконских виланелейа до песен
народов, не ведающих ни наук, ни даже письменности.
Жалкая поэзия, остановившаяся на полпути между этими дву­
мя видами, достойна презрения, бесславна и не имеет ценности
(кн. I, гл. 54).
4. О КНИГАХ
Я нисколько не сомневаюсь в том, что мне нередко случается
говорить о вопросах, о которых знатоки рассуждают и лучше и пра­
вильнее, чем я. В данном случае я испытываю только свои природ­
ные, а не свои приобретенные способности, и, кто укорит меня в от­
сутствии знаний, будет бессилен, ибо вряд ли я ответствен за свои
речи перед другими, раз я не отвечаю за них перед самим собой и
вовсе ими не удовлетворен. Кто гонится за знаниями, пусть ищет их
там, где находится их источник; меньше всего я притязаю на это.
Я излагаю только свои домыслы, при помощи коих описываю не яв­
ления, а самого себя: может статься, я когда-нибудь уясню себе эти
явления или, напротив, они некогда были известны мне (когда судь­
ба наталкивала меня на те книги, в коих были они объяснены), но
теперь я об этом забыл. И если я человек начитанный, то в то же
время не обладаю никакой памятью. Таким образом, я не беру на
себя обязательств и могу познакомить вас только с тем, до каких
пределов дошли в настоящее время мои познания. А потому надо
обратить внимание не столько на то, что я излагаю, сколько на спо­
соб изложения. Пусть по моим заимствованиям судят о том, умею
ли я изыскать средства, дабы надлежащим образом выделить и под-
ft
Пасторальная песня с повторяющимся припевом.

39*
612 Французская литература

держать самостоятельную мысль, всегда исходящую от меня. Ибо


я заставляю других не по своему капризу, а в связи с моими рас­
суждениями высказать то, что я не смог бы так же хорошо пере­
дать, поскольку речь моя слаба или слаб мой разум. Я не считаю
своих заимствований, я их взвешиваю. Если б я захотел похвас­
таться их количеством, я вдвойне нагрузил бы ими свой текст. Все
они, или почти все, взяты мною у столь известных и древних авто­
ров, что имена их ясны сами по себе и мне незачем их называть.
Когда я пересаживаю некоторые доводы, сравнения, аргументы
к себе в огород и смешиваю со своими, я сознательно утаиваю ав­
тора, чтобы сдержать смелость тех скороспелых осуждений, кото­
рые направлены против разных писаний, особенно же новых писа­
ний, принадлежащих перу людей, еще живущих, и написанных на
национальном языке, что позволяет всем судить о них и, казалось
бы, доказывает общедоступность их замысла и цели. Я хочу, чтобы,
щелкая меня по носу, щелкали Плутарха и обжигали себе пальцы,
оскорбляя во мне Сенеку. Приходится скрывать свою слабость за
этими авторитетными именами. Я приветствовал бы того, кто бла­
годаря своему ясному уму сумел бы разоблачить мои заимствова­
ния, основываясь исключительно на силе и красоте приведенных
мною цитат...
...Ибо нередко ошибки ускользают из нашего поля зрения: бо­
лезнь же мышления заключается в невозможности их различить,
когда другой нам на них указывает...
...У меня нет иного регистратора, который приводил бы в по­
рядок мои рассуждения, кроме чистого случая. Я нагромождаю в
кучу мысли, по мере того как они мне являются, то теснясь целой
толпой, то следуя друг за дружкой. Мне хотелось бы показать их
естественный и обычный ход таким же неровным, каков он на са­
мом деле. Я не налагаю на себя узды. К тому же все это такие пред­
меты, которых разрешается не знать и о коих можно говорить сме­
ло и мимоходом. Я желал бы обладать более совершенным понима­
нием явлений, но не хочу платить за это понимание ту высокую
цену, в которую оно оценивается. Мое намерение заключается в том,
чтобы прожить остаток жизни приятно и без усилий. Нет ничего
такого на свете, ради чего стоило бы ломать себе голову: то же ка­
сается и знаний, как бы ценны они ни были.
От книг я требую только, чтобы доставляли они мне удоволь­
ствие в виде приятных развлечений, а если я что-либо изучаю, то
выбираю такую науку, которая трактует о познании меня самого и
учит меня, как надлежит хорошо умереть и хорошо жить.

Has meus ad metas subet oportet equus a


a
Проперций. Элегии. Кн. IV, 1, 70: «К этой-то цели пусть в пене
несется мой конь»-
Монтень 613

Если при чтении я натыкаюсь на трудные места, то не грызу


ногтей: сделав одну или две попытки понять, я перескакиваю через
непонятое. Вздумай я упорствовать, я потерялся бы в этих деб­
рях, да и потерял бы время, ибо ум у меня порывистый: того, чего
я не осилил при первой попытке, того не осилю, сколько бы ни ста­
рался. Если я что-либо предпринимаю, то не иначе как ради удо­
вольствия: затяжка и слишком упорное напряжение ослепляют мне
рассудок: расстраивают его и улетучиваются. Зрение мутится и
рассеивается. Я принужден отвлечь взоры и приглядываться урыв­
ками. Ведь чтобы судить о глянце багряной ткани, нам советуют
скользить взглядом поверх нее, рассматривать ее под разными уг­
лами, приглядываться вторично и по нескольку раз. Если книга
меня раздражает, я беру другую и посвящаю ей только те часы, в
которые меня охватывает скука от безделия.
Я не занимаюсь новыми авторами, потому что древние кажутся
мне и более содержательными и более стройными, а также и грека­
ми, поскольку мои детские и ученические познания в этом языке не
позволяют мне достаточно судить о них. Среди книг просто развле­
кательных я укажу на более поздние произведения, достойные раз­
влечь читателя, как-то: «Декамерон» Боккаччо, Рабле, «Поцелуи»
Иоанна Секунда (если только можно их отнести сюда). Что же
касается Амадисов и подобных писаний, они не заслуживали моего
внимания даже в детстве.
Добавлю еще смело и решительно, что моя старая отяжелев­
шая душа не только не воспринимает Ариоста, но также и доброго
Овидия, игривость и фантазии коего, некогда меня восхищавшие,
ныне почти не кажутся увлекательными. Я свободно говорю свое
мнение о всех предметах, даже тех, которые выходят за пределы
моего понимания и кругозора. Высказываю я его не для того, чтобы
дать понятие о предметах, а для того, чтобы дать понятие о моих
воззрениях...
...Продолжая далее, скажу: по моему мнению, Вергилий, Лук­
реций, Катулл, Гораций занимали первое' место среди поэтов, особ­
ливо же Вергилий со своими «Георгиками», которые я считаю со­
вершеннейшим из поэтических произведений...
...Я также люблю Лукана и охотно читаю его не столько за его
стиль, сколько за его достоинства и за правдивость его мнений и
суждений. Что же касается славного Теренция, то, ценя прелесть
и изящество латинской речи, я восхищаюсь тем, как он живо пере­
дает душевные движения и состояние наших нравов: наши поступ­
ки всегда заставляют меня вспоминать о нем. Всякий раз, как я его
читаю, я обнаруживаю какую-либо красивую черту и что-либо но­
вое и изысканное.
Те, кто жил во времена, близкие к вергилиевым, жаловались
на то, что некоторые сравнивали этого поэта с Лукрецием. По-мое­
му, это действительно несправедливое сравнение: но все же мне
614 Французская литература

стоит известных усилий оставаться при этом мнении, когда я по­


гружаюсь в чтение какого-нибудь прекрасного отрывка из Лукре­
ция. Если упомянутые лица обижаются на такое сравнение, то что
сказали бы они о глупости и варварском недомыслии тех, кто ныне
равняет с ним Ариоста? Да и что сказал бы сам Ариост?
«О saeclum insipiens et inficetuml»*
...Я убеждаюсь, что хорошие поэты древности избегали деланной
и претенциозной изысканности не только испанцев и Петрарки с
их выспренней фантазией, но и более простых и умеренных прие­
мов, служивших украшением для поэтических произведений после­
дующих веков...
...Что касается второго пункта, примешивающего пользу к удо­
вольствию, то для того, чтобы привести в порядок свои взгляды и
положения, я пользуюсь книгами Плутарха с тех пор, как были
они переведены на французский язык 6 , а также сочинениями Се­
неки...
...Их учение — это сливки философии, и изложено оно просто и
по существу. Плутарх более единообразен и постоянен; Сенека бо­
лее неустойчив и изменчив...
..Плутарх независим во всех отношениях. Сенека богат меткими
изречениями и острыми словцами, Плутарх — содержанием. Тот
вас более возбуждает и волнует; этот вас более удовлетворяет и
вознаграждает; один вас ведет, тогда как другой толкает.
Из произведений Цицерона для моих целей пригодны те, кото­
рые касаются философии, главным образом моральной. Но если
смело сказать правду, — а перешагнув через ограду дерзости, уже
не знаешь удержу, — то его манера писать, да и всякая подобная
манера, кажется мне скучной, ибо предисловия, толкования, рито­
рические исследования, этимологические экскурсы поглощают боль­
шую часть его произведения. Всякие подготовления и длинноты ду­
шат то, что в нем есть живого и существенного...
...Для меня, который только стремится стать умнее, а отнюдь
не ученым и не оратором, все эти логические и аристотелевы пред­
писания совершенно бесполезны. Я хочу, чтобы начинали с послед­
него пункта: мне достаточно ясно, что такое смерть и страсть, а по­
тому незачем забавляться их анатомированием. Я с самого начала
ищу хорошие и прочные доводы, которые помогли бы мне справить­
ся с моей задачей.
...В отношении Цицерона я придерживаюсь общепринятого мне­
ния, а именно, что, если не считать знаний, душа его не отличалась
большими совершенствами. Он был хорошим гражданином, добро­
душным от природы, подобно всем толстым и веселым людям его
а
6
К а т у л л. Эпиграммы. 41, 8: «О, какой же век тупой и грубый!»
Знаменитый перевод Жака Амио (1559 1572 гг.).
Монтень 615

склада; но никто не станет отрицать, что ему были весьма свойст­


венны изнеженность и тщеславное самолюбие. Я не знаю, как оп­
равдать его в том, что он считал свои стихи достойными распрост­
ранения. Невелик недостаток писать плохие стихи, но немалый не­
достаток — не сознавать, что они порочат славу его имени. Что же
касается его красноречия, то оно стоит выше всякого сравнения, и
я полагаю, что ни один человек его не превзойдет...
...Историки играют мне в руку, ибо они пишут приятно и лег­
ко. Я стремлюсь познать человека вообще; в их же сочинениях жи­
вее и цельнее, чем у других, выступает разнообразие и правди­
вость внутренних свойств человека, как в целом, так и в деталях,
а равно и разные виды его объединений и опасности, которые ему
угрожают...
...Особенно достойным изучения почитаю я Цезаря и не столь­
ко ради исторической науки, сколько ради него самого, ибо многими
совершенствами и качествами он превосходит других историков,
считая в том числе даже Саллюстия (кн. II, гл. 10).

5. О РОНСАРЕ И ДЮ БЕЛЛЕ
Мне кажется, что поэзия преуспела в нашем веке. У нас имеют­
ся в изобилии добрые мастера этого ремесла, как-то: Дора, Бэз,
Бюканен, л'Опиталь, Мондоре, Тюрнебий а .
Французы же довели ее до высшего предела, до которого она
когда-либо доходила, и те разделы, в которых отличаются Ронсар
и Дю Белле, не далеки, по моему мнению, от совершенства древ­
них (кн. II, гл. 17).
а
Латинские писатели XVI в.
ПРИМЕЧАНИЯ

ИТАЛЬЯНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

К Боккаччо («Фьяметта»)
'Геро и Леандр — герои античного сказания, неоднократно служившего
предметом поэтической обработки. Геро — юная жрица Афродиты — и юно­
ша Леандр полюбили друг друга. Для свидания с возлюбленной Леандр каждую
ночь, руководимый светом фонаря, переплывал Геллеспонт (Геро жила в уеди­
ненной башне на берегу пролива). Однажды в бурную ночь фонарь погас, и
отважный юноша погиб в волнах. Геро наутро увидела труп своего возлюблен­
ного, прибитый к берегу, и, не желая пережить его, бросилась с башни в море.

К Мазуччо («Нооеллино»)
1
Фердинанд I (1373—1416) — король Аррагонии и Сицилии, до своего
вступления на престол в 1412 г. правил королевством Кастильским, дед неапо­
литанского короля Фердинанда II (1469—1496), которому Мазуччо посвяща­
ет первую новеллу своей книги.
*Минориты (т. е. «меньшие братья») — одно из наименований монашеско­
го ордена францисканцев, основанного в 1208 г. «апостолом бедности» —Фран­
циском Ассизским. Конвентуалами называлась группа францисканцев, стоявшая
за смягчение первоначально весьма строгого устава ордена, в противополож­
ность спиритуалам, отстаивавшим сохранение монашеских правил во всей их
аскетической суровости.
8
Фома Аквинский (1227—1274) и Дуне Скотт (1275—1308) — средне­
вековые философы-богословы, основоположники двух главных течений схола­
стической философии, названных их именами. В полемике «томистов» и «скот-
тистов» францисканцы держали сторону последних.

К Поджо («Фацетии»)
'Жанр фацетии нашел в Поджо своего создателя и одного из наиболее
блестящих представителей. От новеллы фацетия отличается своей предельной
краткостью. Это небольшой, обычно юмористический, рассказец, литературно-
Примечания 617

бытовой анекдот с острым словом в виде концовки. Согласно Дж. Понтано


(1426—1503), характерные черты фацетии: «iucunditas, ablectatio» (веселость,
развлекательность). Поджо писал свои фацетии по-латыни. В дальнейшем фаце­
тии начинают писаться на национальных языках. Самый жанр достигает широ­
кого распространения. Во Франции ему отдает дань Рабле. В Германии фацетии
пишут С. Брант, Г. Бебель и др.

К Полициано («Сказание об Орфее»)


Согласно античному мифу, Орфей был сыном речного бога Эагра и музы
Каллиопы, а по другой версии — сыном Аполлона и музы Клио. Своим дивным
пением он укрощал диких зверей, двигал деревья и камни. Потеряв свою жену
Эвридику, он сошел в ад, где так растрогал музыкой Прозерпину, что она
вернула ему Эвридику, однако под условием, что он не будет оборачиваться к
ней на пути из ада; не исполнив условия, Орфей снова потерял Эвридику. Тра­
гична кончина Орфея — его растерзали пришедшие в неистовство вакханки на
празднике Диониса. В своем «Сказании об Орфее» Полициано в изложении ми­
фа следует, главным образом, за Овидием («Метаморфозы», X, 1—85).
2
Иксион, Сизиф, Тантал и Белиды, или Данаиды, по ант. мифу — великие
грешники, терпящие в аиде особенно жестокие мучения. Иксион — сын фес-
салийского царя Антиона, коварно погубивший своего тестя Дионея. Допущен­
ный на Олимп, он пытался соблазнить Юнону (супругу Юпитера), за что
был низвергнут в аид и прикован к колесу, окруженному змеями. Колесо вечно
вращается, а змеи не переставая жалят Иксиона. Сизиф — сын бога ветров
Эола и царь Коринфа — навлек на себя гнев Юпитера тем, что пытался под­
ражать его громам и молниям (существуют также другие версии его проступ­
ка). В аду он был обречен на то, чтобы вечно вкатывать на вершину горы
тяжелый камень, неизменно низвергавшийся вниз и увлекавший его за собой.
Тантал — царь Лидии, сын Юпитера — тяжко провинился перед богами (су­
ществуют различные версии его вины, по одной из них он похитил со стола
богов нектар и амброзию и угостил ими своих друзей). В наказание боги низ­
ринули его в Тартар, где он испытывал жестокие муки голода и жажды: у его
ног бежал ручей, над ним простирались отягченные плодами ветви деревьев,
но каждый раз, как он пытался сорвать плод или испить воды, ветви вздыма­
лись ввысь, а ручей уходил в землю. Белиды, или Данаиды — дочери аргосско-
го царя Даная, по наущению отца заколовшие в брачную ночь своих мужей —
сыновей Эгинта, брата Даная, враждовавшего с последним. В аду коварные Да­
наиды были присуждены вечно наполнять бездонную бочку.

К Лоренцо Медичи («Триумф Вакха и Ариадны»)


х
Вакх (Дионис) — в античной мифологии бог производительной силы при­
роды, в частности бог вина. В римской поэзии, через посредство которой образ
Вакха (лат. Бахус) входит в европейскую литературу эпохи Возрождения, Вакх
выступает исключительно божеством вина и опьянения. В искусстве и литера-
618 Примечания

туре весьма популярна тема триумфального похода Вакха через Сирию и Египет
в Индию: Вакх восседает на колеснице, запряженной тиграми и львами, его
окружает свита из низших божеств природы (фавны, сатиры, нимфы), исступ­
ленных мужчин и женщин. На острове Наксосе он находит покинутую Тезеем
Ариадну и сочетается с ней браком. Ариадна — дочь критского царя Миноса,
влюбившись в Тезея, помогла ему убить Минотавра и выбраться из лабиринта,
вместе с Тезеем бежала с острова Крита, но была на острове Наксосе коварно
покинута возлюбленным; здесь ее спящую увидел Вакх, пленился ее красотой
и сделал своей супругой.
2
Силен — воспитатель Вакха н его неизменный спутник, старый, веселый,
обычно пьяный сатир.

И С П А Н С К А Я И ПОРТУГАЛЬСКАЯ Л И Т Е Р А Т У Р А

К разделу: испанская поэзия XVI в.


1
В эпоху мавританского владычества Альгама была важной крепостью Гра­
нады. В 1482 г. она была взята испанцами. О положении Гранады после паде­
ния Альгамы писатель тех времен отзывается так: «Гранада осталась безза­
щитна и одинока, как тело без членов, как дерево без ветвей, как мать, у кото­
рой похитили детей». В 1492 г. пала, наконец, и Гранада, и таким образом
могущество мавров на Пиренейском полуострове было окончательно сломлено.
Народная поэзия живо откликнулась на события, связанные с последней мав­
ританской войной.

К «Селсстине»
1
Эта пословица должна быть переведена, собственно говоря, так: «за
шерстью пойдешь, без перьев придешь» (этому противопоставляется: «утыкан­
ная перьями»). Смысл этого выражения следующий: в Испании мужчин и
женщин плохого поведения подвергали пытке, состоявшей в том, что с них сни­
мали одежду, тело их намазывали медом, покрывали перьями и в таком виде
возили по всему городу на осле. Селестина, как это видно из второго акта, уже
трижды подвергалась такому наказанию.
2
Шутка, основанная на том, что по-испански «три» и «тринадцать» пи­
шутся почти одинаково: «tres» — три, «trese» — тринадцать.
3
Всякие сравнения ненавистны, потому что, возвышая одну, унижают
другую.
4
Эта пословица относится к маклерам и посредницам, так как изнашива­
ние их обуви приносит им прибыль. Селестина, будучи сводницей, причисляет
себя к этому же разряду.
5
В подлиннике Мелибея произносит только первую половину пословицы:
«у мертвых и ушедших...» Вторая половина гласит: «нет друзей», или же «ма­
ло друзей».
К Камоэнсу («Лузиады»)
1
Римский император Траян (53—117 гг. н. э.), так же как Александр
Македонский, прославился военными экспедициями в отдаленные страны. Он
вел успешную войну с парфянами, покорил Армению, занял Месопотамию, дой­
дя до самого Персидского залива.
2
Ауситане — португальцы, согласно легендарной генеалогии, происходив­
шие от Луса, спутника Бахуса. Под «подвигом» луситан Камоэнс разумеет ге­
роическую экспедицию Васко да Гамы в Индию (1497—1498 гг.)» описанию ко­
торой и посвящена в основном поэма
8
Рассказ идет от лица Васко да Гамы, повествующего царю Мелинды (го­
сударство в Восточной Африке, населенное арабами) о судьбах своей экспеди­
ции (а также о величии Португалии).
4
Геспериды — имеются в виду счастливые острова, на которых обитают
дочери Атланта — Геспериды (греческий миф).
8
Сан-Яго — св. Иаков, апостол, по церковному преданию занесший в Ис­
панию христианство, канонизирован испанской церковью в качестве «покрови­
теля» Испании. В средневековой Испании существовал рыцарский орден Сан-
Яго; именем Сан-Яго назван ряд городов как в самой Испании, так и в ее за­
морских владениях. В данном случае имеется в виду остров, относящийся к
юго-восточной группе островов Зеленого Мыса.

К Эррере
1
Лепанто, в древности Навпакт, в настоящее время Эвпакт — город у
входа в Коринфский залив (Греция). Здесь 7 октября 1571 г. объединенный
флот Испании, Венецианской республики и папы Пия V под командованием
дон Хуана Австрийского (сводного брата Филиппа II) одержал блестящую
победу над численно превосходящим его турецким флотом. Турки потеряли
30 000 человек и 130 кораблей, 12 000 рабов-христиан получили свободу.
С поражения при Лепанто началось падение могущества Турции. В битве при
Лепанто участвовал Сервантес, получивший ранение в левую руку.

К «Жизни Ласарильо с Тормеса»


1
Ласаро спешно покидает город Эскалон, где он сыграл злую шутку
со слепцом нищим (поводырем которого он был) в отместку за его же­
стокость.
2
Через Валенсию доставлялись восточные пряности, и она славилась свои­
ми сластями.
8
Раковина заменяла блюдо для сбора пожертвований в церквах и во время
службы.
620 Примечания

ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

К Маргарите Наваррской («Гептамерон»)


1
Заглавие книги «Гептамерон» (с греческого, что означает «семидневник»)
образовано в подражание Боккаччо («Декамерон»). Открывается книга тради­
ционным (традиция, опять-таки идущая от Боккаччо) вступлением, в котором
повествуется об обстоятельствах (вымышленных автором), приведших к воз­
никновению предлагаемого вниманию читателя сборника новелл: общество дам
и кавалеров, задержанное разливом рек при возвращении с пиренейских купа­
ний, коротает время, развлекаясь рассказыванием различных историй. Всего
таким образом набирается 72 новеллы. Сборник остался незаконченным. По
замыслу Маргариты он должен был (по образцу «Декамерона») состоять из
ста новелл.

К Дю Белле
1
Эта теория об искусственном возникновении языка по «социальному до­
говору» между людьми встречается и у Рабле (III, гл. 19), который, может
быть, оказал здесь влияние на Дю Белле.
2
Франциск I (1515—1547 гг.) — французский король. Здесь автор на­
мекает на покровительство, которое Франциск оказывал ренессансному дви­
жению и, в частности, пропаганде национального языка. Он приказал пользо­
ваться французским языком вместо латинского при судопроизводстве и со­
ставлении юридических актов. Смысл фразы не совсем ясен: может быть, это
льстивый комплимент королю (с ним вместе погибнет-де французский язык),
а может быть, реальное опасение, что реформа будет отменена после смерти
Франциска.
3
Пейфо (или Пейто) — греческое божество, олицетворение искусства убеж­
дения; считалась спутницей Афродиты (любви) и Гермеса (хитрости). Храм
ее стоял в Сикионе.
4
Сафо (или Сапфо) — известная греческая поэтесса VI в. до н. э. Корин-
на — греческая поэтесса V в. до н. э. По преданию, она пять раз победила
самого Пиндара в поэтических состязаниях. Корнелия — дочь Сципиона Аф­
риканского (II в. до н. д.), мать Гракхов и вдохновительница их реформатор­
ской деятельности. Ей в Риме была поставлена статуя. Дю Белле включает
ее в число ученых женщин, вероятно, потому, что она сама воспитала своих
знаменитых сыновей, Тиберия и Кайя. Впрочем. Цицерон рекомендует ее пись­
ма как образец хорошего стиля.
5
Ликофрон Халкидский — греческий поэт III в. до н. э. Его «Александра»
(стихотворный монолог) отличалась крайне темным языком и требовала слож­
ного комментария .
6
Тит Лукреций Кар (99—55 гг. до н. э.) — эпикурейский философ; ин­
терпретация и перевод его книги «О природе вещей» представляют значительные
трудности.
Примечания 621
7
Стих из Горация («Послание к Пизону», 268—269):
Образцовых поэтов Эллады
Нощно листайте рукою
И денно листайте.

8
Тулузские поэтические турниры (Jeux Floreaux de Toulouse) учреждены в
1323 г. так наз. «Развеселым обществом семи тулузских трубадуров», которое
хотело возродить провансальскую поэзию, почти окончательно заглохшую пос­
ле альбигойского разгрома (в начале XIII в.). Общество культивировало «ве­
селую науку» (gai saber), т. е. поэзию религиозную и лирическую. На турни­
рах выдавались премии в виде золотых и серебряных цветков, различных для
каждого поэтического жанра. С первой четверти XVI в. французский язык
начинает вытеснять провансальский, который окончательно изгоняется указом
Людовика XIV от 1694 г., коим общество переименовывается в «Академию
поэтических турниров».
9
Руанская литературная академия — le Puy de Rouen, иначе «Академия
(puy) непорочного зачатия пресвятой девы» —одно из многочисленных обществ,
возникавших среди богатых и образованных горожан северо-восточной Фран­
ции начиная с XII в. «Пюи» (от лат. podium) буквально означает «подмостки»,
на коих горожане подвизались в поэтическом, музыкальном и драматическом
искусствах.
Руанская академия ежегодно присуждала премию за наилучший «chant roy­
al» в честь девы Марии (см. ниже, примечание 13).
10
Рондо (rondeau) — форма стихотворения с двумя чередующимися риф­
мами и повторениями слов первого стиха.
а) Простое рондо состит из 13 рифмованных стихов и повторения первых
слов 1-го стиха после 8-го и 13-го стихов.
Чередование рифм варьирует, типичная форма — aabbaaab (1-е повторе­
ние), aabba (2-е повторение).
б) Сложное рондо— 5 строф по 4 стиха, 2, 3, 4 и 5-я строфы заканчивают­
ся повторением 1-го стиха 1-й строфы.
11
Баллада — форма стихотворения с лирическим или лиро-эпическим сю­
жетом, состоящего из произвольного числа (большей частью из трех) строф
и заканчивающегося полустрофой, так называемой «посылкой» (envoy), кото­
рая стала называться так потому, что иногда содержала нечто вроде посвяще­
ния. Фрнцузская и провансальская баллада — первоначально плясовая песня.
Поэтому ее название в новейшей науке стали прилагать к хороводным песням
германских народов (шотландцев, англичан, скандинавов), большей частью эпи­
ческого содержания, затем балладой стали называть всякое краткое эпическое
стихотворение, состоящее из строф.

Вирле (virelai) —средневековая форма лирического стихотворения, состоя­
щего из трех строф с припевом величиной в половину строфы.
13
«Королевская песнь» (chant royal) —форма, близкая к балладе; состоит
из 5 строк и по 11 стихов и «посылки» в 5 стихов: рифмы во всех строфах оди­
наковые.
622 Примечания
14
Канцона — любовная песня произвольной формы.
15
Цитируемые стихотворения «Оставь» и «О, сколь...» принадлежат перу
Меллена де Сен-Желе (1491 —1558 гг.), а «Амур с Психеей» — лионской поэ­
тессе Пернете дю Гийе (1520—1545 гг.).
16
«Кокалан» (Coq a lane). Клеман Маро назвал «кокаланами» короткие са­
тирические стихотворения, отличающиеся нарочитой непоследовательностью
содержания, для того чтобы замаскировать слишком дерзкие выпады.
17
Героическим размером называли в XVI в. десятисложник (у древних —
дактилический гекзаметр), так как десятисложником написаны старофранцуз­
ские героические поэмы (chansons de geste).
18
Во французском стихосложении при женской рифме восьмисложник име­
ет 9, а десятисложник — 11 слогов. Октосиллабический — восьмисложный. Эне-
асиллабический — девятисложный. Декасиллабический — десятисложный. Эн-
декасиллабический — одиннадцатисложный.
19
Сонет — лирическое стихотворение, состоящее из 14 стихов и делящееся
на два четырехстишия и два трехстишия (терцета).
Относительно происхождения сонета существовал долгий спор. Одна школа
считает его родиной Прованс, другая — Италию. Твердая форма сонета ут­
верждается не сразу. Зачаток французского сонета мы встречаем у Карла Орле­
анского (XV в.), окончательно утверждается он во Франции в XVI в. (Мел-
лен де Сен-Желе, Маро, Дю Белле, Тиар).
20
Sonctto — по-итальянски буквально означает «песенка»; собт| — по-гре­
чески означает «песнь».
21
Под эклогой здесь имеется в виду стихотворение идиллического содер­
жания, относящееся к пастушескому быту (сельские вклоги) или к рыбачьему
(морские). Большая часть эклог содержат диалог, или словопрение.
22
Джакопо Саннадзаро (1458—1530 гг.) — неаполитанский поэт.
23
Джованни Понтано (1426—1503 гг.) — известный итальянский гума­
нист и поэт; он также писал и эклоги.
24
Иоанн Секунд (Ян Эврартс, 1511—1536 гг.) — фламандский гуманист,
писавший по-латыни. Главное его сочинение — «Поцелуи» («Basia»); есть у
него также оды и эпиграммы.
25
Латинский метрический одиннадцатисложник, или фалекий, отличается
определенным чередованием долгих и кратких слогов (—v^—ии—w—KJ—KJ),
которого, конечно, нельзя передать по-французски, так что в подражании сохра­
няется только число слогов.

Фарсы и моралитэ — жанры городского театрального репертуара в
позднем средневековье. Слово «фарс» имело приблизительно то же значение,
что и теперь. «Моралитэ» — дидактическая пьеса с аллегорическими персона­
жами (олицетворенными абстракциями).
27
Формы так называемой архаической латыни, языка древнейших латин­
ских памятников.
28
Эта рекомендуемая Дю Белле манера обогащать язык техническими
профессиональными терминами последовательно и изобильно применяется
Рабле.
К Ронсару
1
Лес этот находится в Круа-Валь, вблизи берегов Луары (приток Сарты).
2
Кори дон — имя, заимствованное из античной буколической поэзии.
8
Дора — гуманист и поэт, друг Ронсара.
4
Этъсн Жодель ( 1 5 3 2 — 1 5 7 3 гг.) — драматург и поэт, один из участников
кружка «Плеяды», автор трагедии «Пленная Клеопатра» ( 1 5 5 2 г.), имевшей
в свое время значительный успех.
5
Анри Этьен (1528—1598 гг.) — ученый и книгоиздатель, принадлежав*
ший к знаменитой фамилии печатников. В 1547 г. он издал Анакреонта (текст
и латинский перевод), книгу, восторженно встреченную в кругах литераторов-
гуманистов.
• Анакреонт был родом с острова Теоса.

К дОбиньс
1
Карл — французский король Карл IX (1550—1630 гг.), сын Генриха II
и Екатерины Медичи. Последней удалось склонить его к разрыву с гугенотами,
с вождем которых адмиралом Колиньи Карл поддерживал тесные отношения,
и устройству в 1572 г. парижской резни, известной под названием Варфоло­
меевской ночи. Два принца-пленника — король Наваррский (будущий француз­
ский король Генрих I V ) и принц де Конде, сторонники гугенотов.
2
Екатерина — вдовствующая королева Екатерина Медичи (1519—
1589 гг.), вдохновительница резни гугенотов.
8
Тридентский собор, созванный по инициативе папы Павла III в Трненте
(Триденте) в 1545 г., заседал с перерывом до 1563 г. На сборе протестант­
ское вероучение было признано еретическим и осуждено.

К «Менипповой сатире»
1
1
При обряде отлучения грешнику давали срок для раскаяния, который
определялся временем, пока догорит свеча.
2
В X V I в. отлучение состояло из трех стадии. Простое отлучение лишало
грешника благ церковных, т. е. мессы, таинств и т. п. Если он не исправлялся,
то его лишали гражданских благ. Наконец, если и это оказывалось тщетным,
ему запрещали всякое общение с людьми. Церемония отлучения сопровожда­
лась колокольным звоном и разными устрашающими обрядами. Отлученному
королю подданные могли отказывать в повиновении.
3
На срок, в отличие от пожизненного изгнания.
4
Карл Лотарингский, герцог Маенский (1554—1611 гг.).
5
Когда римский полководец Серторий (121—72 гг. до н. э.) завладел
большей частью Пиренейского полуострова, среди туземного населения ходила
легенда, что у Сертория есть белая лань, через посредство которой он общает­
ся с богами.
6
Если водой не могу, уничтожу розгами.
624 Примечания
7
Над тобой и над семенем твоим.
8
Когда Фаэтон упал в Эридан, его сестры (гелиады, или фаэтониды), опла­
кивавшие его смерть, были превращены в тополя, а слезы их — в янтарь.
9
Екатерина-Мария Лотарингская, герцогиня Монпансье (1552—1596 гг.),
сестра герцога Маенского и Гиза Исполосованного (см. прим. 11), неистовая
сторонница Лиги. Авторы сатиры намекают на ее хромоту.
10
Кардинал Карл Бурбонский (1523—1590 гг.) в 1589 г., после смерти
Генриха III, провозглашенный лигерами французским королем под именем
Карла X. Он умер в следующем году, не вступив на престол н признав право
своего племянника Генриха Наваррского.
11
Генрих I Лотарингский, герцог Гиз (1550—1588 гг.), один из главных
основателей священной Лиги (1576 г.) и ее руководитель; предательски убит
23 декабря 1588 г. по поручению Генриха III в Блуа, когда там собрались
Генеральные штаты.
12
На собрании Генеральных штатов в Блуа в 1576 г. лигеры потребовали
капитальных реформ. В 1579 г. был опубликован основной закон о реформах
администрации, суда, клира, университета, финансов и т. п.
13
«В день мщения приду и оное их прегрешение...»

2
1
Арзакиды — парфянская династия, правившая с 256 г. до н. э. по
226 г. н. э.
2
Намек на римского папу. Древний Рим был построен на семи холмах
(Roma Septicollis). В XVI в. он занимал уже 15 холмов, в том числе и Вати­
канский. Нападки на папу СикстаУ объясняются, вероятно, тем, что он в это
время охладел к Лиге.
8
Жак Клеман (1567—1589 гг.) — доминиканец, убивший кинжалом по
поручению лигеров Генриха III (1 декабря 1589 г.).

3
1
21 сентября 1589 г. Генрих Наваррский с незначительными силами раз­
бил войска герцога Маенского при Арке.
2
Сатира называет Генриха Наваррского беарнцем, так как Беарн входил в
его владения.
3
Намек на занятие этих предместий Генрихом Наваррским.
4
Битва при Иври, когда Генрих Наваррский 14 марта 1590 г. с десяти­
тысячным войском обратил в бегство 17 000 солдат герцога Маенского.
5
Филипп граф д'Этлон, находившийся на службе у Филиппа II, командо­
вал испанским отрядом под Иври, где и был убит.
6
Породистый конь герцога Маенского, на котором герцог сражался под
Иври.
7
После битвы под Иври герцог Маенский направился в Мант, но, найдя
ворота запертыми, проник сквозь калитку.
ь
Христу предвозвещающу.
Примечания Mb

1
Франсуа Лотарингский, герцог Гиз (1519—1563 гг.), отец Генриха I
Гнза и герцога Маенского, королевский наместник убит, дворянином-протестан­
том.
1
Карл Лотарингский (1524—1574 гг.), кардинал, брат Франсуа Гиза;
положил основу сношений Гизов с испанским двором.
8
Генрих I Гиз (см. прим. выше) принял прозвище «Исполосованный»,
так как в битве при Дормане (1575 г.) получил рубец на щеке от удара
шпагой. Это прозвище он заимствовал у своего отца, у которого был рас­
сечен лоб.
4
Политики, или умеренные, — католическая партия сторонников веротер­
пимости и прекращения религиозных распрей при Карле IX и Генрихе III.
6
Т. е. Генриха Наваррского.
6
Дочь гугенотского дворянина Жоффруа де Комон была похищена по
приказу герцога Маенского, который хотел выдать ее за своего старшего
сына. Брак втот не состоялся; она вышла замуж за графа Сен-Поля (умер
в 1594 г.).
7
В 1586 г. герцог Маенский после двухмесячной осады завладел городом
Кастийон-на-Дордоне, но гугеноты в том же году отбили его обратно.
8
Карл Лотарингский, герцог Омальский (1556—1631 гг.), один из гла­
варей Лиги.
9
Постановление богословского факультета, освобождающее население от
присяги, принесенной Генриху (январь 1589 г.).
10
В декабре 1587 г. богословский факультет постановил, что можно низло­
жить короля, не выполняющего своего долга, подобно тому, как лишают опе­
кунства нерадивого опекуна. Генрих III призвал к себе представителей Сорбон­
ны и проповедников и обратился к ним с речью, в которой, между прочим, ска­
зал: «До меня дошло ваше дивное постановление, на которое я не обратил
никакого внимания, так как оно вынесено после завтрака тридцатью или со­
рока замызганными магистрами...»

5
1
Здесь имеются в виду члены Совета Генриха Наваррского: маршал Ви­
рой и главноуправляющий королевской казной д'О, которые, несмотря на про­
тесты Франсуа де Ла-Ну, отговорили Генриха Наваррского от наступления
на Париж после победы под Иври. Авторы сатиры считают втот совет весьма
политичным и нарушившим расчеты герцога Маенского на продление разрухи.
3
Юридическая формула для обозначения годового срока.

6
1
Архиепископ лионский Пьер д'Эспинак (умер в 1599 г.).
2
Послание к римлянам апостола Павла, V, 20: «А когда умножился грех,
стала изобиловать благодать».

40. Зак. 4433


626 Примечания
8
День Священных Баррикад 12 мая 1588 г., когда лигеры построили бар­
рикады в Париже до самых ворот Лувра, так что Генрих III принужден был
бежать.
4
По свидетельству историка де Ту, большинство «достойных» и богатых
людей относились к Лиге с отвращением, отчего авторы сатиры и играют вдесь
на словах «добропристойный» и «доброимущий».
5
Соратники герцога Анжуйского во фландрском походе.
6
В двух смыслах: 1) политически, хитро и 2) принадлежа к партии полити­
ков (см. прим. выше).
7
В двух смыслах: 1) католически, т. е. по-христиански, морально и 2) при­
надлежа к партии католиков. Эта партия боролась как с гугенотами, так и с
политиками.
8
Намек на Мандревиля, обвинявшегося в подделке монеты.
9
Игра слов на «реальный», т. е. 1) настоящий и 2) подкупленный испан­
скими реалами.
Также парономазия: католики и католиги.
От Матфея, гл. XI, 26: «Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл
младенцам».
ЛИТЕРАТУРА ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ
В РУССКИХ ПЕРЕВОДАХ

ИТАЛЬЯНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Ф. Петрарка. Автобиография. Исповедь. Сонеты. Пер. М. Гершенэона и


Вяч. Иванова. М., Изд. М. и Г. Сабашниковых, 1915; Избранная лирика. Пер.
А. Эфроса. М., ГИХЛ, 1953; Книга песен. Сост. предисл. и примеч. Б. Пури-
шева. М., ГИХЛ, 1963; Избранная лирика. Пер. Евгения Солоновича. Послесл.
и примеч. В. Венедиктова. М„ «Детская литература», 1970; Избранное. Авто­
биографическая проза. Сонеты. Сост. и общ. ред. Н. Томашевского. М., «Ху­
дожественная литература», 1974.
Дж. Боккаччо. Фьезоланские нимфы. Пер. Ю. Н. Верховского. Ред. и всту­
пит, статья А. К. Дживелегова. М.-Л., «Academia», 1934; Фьяметта. Пер.
М. А. Кузмина. СПб., 1913; Фьяметта. Фьезоланские нимфы. Издание подгот.
И. Н. Голенищев-Кутуэов, А. Д. Михайлов. М, «Наука», 1968; Амето.
Фьяметта. Вступт. статья Р. Хлодовского. М., ГИХЛ, 1972; Малые произведе­
ния, сост., предисл. и общ. ред. Н. Томашевского. Л., «Художественная лите­
ратура», 1976; Декамерон. Пер. А. Н. Веселовского. Предисл. А. Л. Штейна.
М., 1955 и др. изд. Пер. Н. М. Любимова. Вступит, статья Р. Хлодовского.
Библиотека всемирной литературы. Сер. 1. Т. 29. М., 1970.
Ф. Саккетти. Новеллы. Пер. и вступит, статья В. Ф. Шишмарева. М.—Л.,
Иэд-во АН СССР, 1962.
Т. Г. Мазуччо. Новеллино. Пер. С. С. Мокульского и М. М. Рындина. Под
ред. А. А. Смирнова. Вступит, статьи А. К. Дживелегова и С. С. Мокульского.
М.—Л., «Academia», 1931.
Поджо Браччолини. Фацетии. Пер., коммент. и вступит, статья А. К. Джи­
велегова. Предисл. А. В. Луначарского. М. — Л., 1934.
А. Полициано. Сказание об Орфее. Пер. С. В. Шервинского, вступит,
статьи А. К. Дживелегова и М. Н. Розанова. М. — Л., «Academia», 1933.
Л. Ариосто. Неистовый Роланд. Пер. избранных мест, пересказы и ком­
мент. А. И. Курошевой. Под ред. А. А. Смирнова. Л., ГИХЛ, 1938.
М. Банделло. Ромео и Джульетта. Пер. Н. К. Георгиевской. М., 1956.
А. Фиренцуола. Сочинения. Пер. и коммент. А. Г. Габричевского. Вступит,
статья А. К. Дживелегова. М.—Л., «Academia», 1934.

40*
628 Литература в русских переводах

Н. Макиавелли. Сочинения. Т. I. Вступит, статья и ред. А. К.. Дживелего-


ва. М. —Л., «Academia», 1934 (в том числе «Князь», «Мандрагора» и др.).
Комедию «Мандрагора» переводили А. Н. Островский, А. В. Амфитеатров,
В. Н. Ракинт и А. К. Дживелегов; История Флоренции. Пер. Н. Я. Рыковой.
Послеслов. В. И. Рутенбурга. Л., «Наука», 1973.
Т. Тассо. Аминта. Пер. М. Столярова и М. Эйхенгельца. М. — Л., ГИЗ,
1921; «Academia», 1937; Освобожденный Иерусалим. Пер. Д. Мина. СПб.
(1900), Ореста Головнина, т. 1—2. М., 1911.
Дж. Бруно. Изгнание торжествующего зверя. СПб., 1914; О причине, на­
чале и едином. Соцэкгиэ; О бесконечности, вселенной и мирах. Соцэкгиэ,
1936; Диалоги. Госполитиздат, 1949; О героическом энтузиазме. М., ГИХЛ,
1953; Неаполитанская улица (Подсвечник). Сокр. пер. М. — Л., 1940.
Комедии итальянского Возрождения. Сост. и вступит, статья Г. Бояд-
жиева (Ариосто, Довици, Макиавелли, Аретино, Бруно). М., «Искусство»,
1965.
Новеллы итальянского Возрождения. Избранные и переведенные П. Мура­
товым. 2 т. М., 1912; Итальянская новелла Возрождения. Сост. А. Эфрос. Всту­
пит, статья Э. Егермана. М„ ГИХЛ, 1957.

ИСПАНСКАЯ И ПОРТУГАЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Романсеро. Сост., ред. пер. и послеслов. Н. Томашевского, М., «Художест­


венная литература», 1970.
Ф. д. Рохас. Селестина. Трагикомедия о Калисто и Мелебее. Пер. Н. Фар-
фель. Предисл. и примеч. Е. Лысенко. М., ГИХЛ, 1959.
Л. Камоэнс. Луэиады. Пер. М. Дмитриева (в Сочинениях. М., 1865) и
прозаический перевод (в серии «Русская классная библиотека», СПб., 1897);
Сонеты. Пер. В. Левика. М., «Художественная литература»* 1964.
Жизнь Ласарильо с Тормеса. Пер. И. И. Гливенко. СПб., 1897, и К. Н.
Державина. М., 1955 и др. изд.
М. Алеман. Гусман из Альфараче. В 2-х т. Пер. Е. Лысенко и Н. Поляк.
Предисл. и коммент. Л. Пинского. М„ ГИХЛ, 1963.
М. Сервантес. Дон Кихот. Переводился на русский язык неоднократно.
Лучший перевод романа принадлежит Н. М. Любимову. М., Гослитиздат,
1951 и др. изд.; Собрание сочинений. В 5-ти т. Под ред. и со вступит, статьей
Ф. Кельина. М., 1961; Галатея. Пер. Е. Любимовой и Н. Любимова. Стихи
в пер. Ю. Корнеева. Предисл. С. Ереминой. М., «Художественная литература»,
1973.
Испанская классическая эпиграмма. Пер. В. Васильева. Предисл. Е. Эткин-
да. М., «Художественная литература», 1970.
Валентин Парнах. Испанские и португальские поэты — жертвы инквизиции.
М.—Л., «Academia», 1934.
Литература в русских переводах 629

ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Французские поэты. Сост. и пер. С. Пинуса. СПб., 1914.


Поэты французского Возрождения. Антология. Ред. и вступит, статья
В. М. Блюменфельда. Л., ГИХЛ, 1938.
Маргарита Наваррская. Гептамерон. Пер. А. М. Шадрина. Вступит, статья
и примеч. 3 . В. Гуковской. Л., «Наука», 1967.
Б. Деперье. Кимвал мира. Новые забавы. Пер. и коммент. В. И. Пикова.
М. — Л., «Academia», 1936.
Ф. Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль. Пер. В. Пяста. М., 1929 и др. изд.,
лучший и наиболее полный перевод Н. М. Любимова. М., ГИХЛ, 1961 и др. изд.
П. Ронсар. Пер. С. В. Шервинского. М., ГАХН, 1926; Лирика. Пер. и
предисл. В. Левика. М., «Художественная литература», 1963.
Дю Белле и Ронсар. Стихи. Пер., вступит, статья и коммент. В. Левика.
М., 1969.
А. д'Обинье. Трагические поэмы и сонеты. Мемуары. М., 1949.
М. Монтень. Опыты. В 3-х т. Пер. А. С. Бобовича, Ф. А. Коган-Берн-
штейн и Н. Я. Рыковой. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1958—1960; Об искус­
стве жить достойно. Сост. и авторы предисл. А. Гулыга и Л. Пажитнов. М.,
«Детская литература», 1973.
Илья Эренбург. Французские тетради, заметки и переводы. М., 1958.

Поэты Возрождения в переводах Ю. Верховского. ГИХЛ, 1948.


О. Румер. Избранные переводы. М., «Советский писатель», 1959.
Тень деревьев. Стихи зарубежных поэтов в переводе Ильи Эренбурга. М.,
-«Прогресс», 1969.
Европейская новелла Возрождения. Сост. и вступит, статья Н. Балашева,
А. Михайлова и Р. Хлодовского. Библиотека всемирной литературы. Сер. 1.
Т. 31. М., «Художественная литература», 1974.
Европейские поэты Возрождения. Вступит, статья Р. Самарина. Библиоте­
ка всемирной литературы. Сер. 1. Т. 32. М., 1974.
ОГЛАВЛЕНИЕ

От составителя
Ф. Энгельс об эпохе Возрождения

ИТАЛЬЯНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Четырнадцатый век
Петрарка:
О презрении к миру — пер. М. О. Гершенэона # .
О средствах против счастья и несчастья — пер. А. К. Дживелегова
На жизнь Лауры. Сонет (19)
Новому правителю Римского народа — пер. Ю. Н. Верховского . .
Сонет (57) — пер. Вяч. Иванова
Сонет (61) — пер. Вяч. Иванова
Сонет (68) — пер. А. М. Эфроса
Сонет (112) — пер. Евг. Солоновича
Мадригал (121) — пер. А. М. Эфроса
Канцона (129)—пер. Евг. Солоновича
Сонет (132) — пер. Вяч. Иванова
Сонет (134) — пер. Ю. Н. Верховского
На папскую курию в Авиньоне — пер. Евг. Солоновича
Сонет (137) — пер. Евг. Солоновича
Сонет (138) — пер. Евг. Солоновича
Сонет (160) — пер. Евг. Солоновича
Сонет (169) — пер. Евг. Солоновича
Сонет (218) — пер. Ю. Н. Верховского
Секстина (237) — пер. А. М. Эфроса
На смерть Лауры
Сонет (269) — пер. Вяч. Иванова
Сонет (282) — пер. Евг. Солоновича
Сонет (311) — пер. Вяч. Иванова
Сонет (312) — пер. Вяч. Иванова
Сонет (336) — пер. А. М. Эфроса
Сонет (334) — пер. А. М. Эфроса
Сонет (346) — пер. А. М. Эфроса
Боккаччо:
Сонеты: Сокрылась доблесть, честь угасла — пер. Ю. Н. Верховского
Раз и уснул — и мнилось в тверди синей — пер. Ю. Н. Верховского
Из «Фьезоланских нимф» — пер. Ю. Н. Верховского
Из «Фьяметты» — пер. М. А. Кузмина
Из «Декамерона» — пер. Н. М. Любимова
Оглавление 631

Саккетти:
Из «Трехсот новелл». Новеллы 121 и 202 — пер. А. Габричевского 52
Сонет —пер. О. Б. Румера 56
Горные пастушки — пер. Ю. Н. Верховского . , * • • • • « • —

Пятнадцатый век
Мавуччо;
Из «Новеллино» — пер. М. М. Рындина . . 58
Поджо:
Фацетии —пер. А. К. Дживелегова 68
Ьуркьелло:
Муравей-путешественник — пер. Ю. Н. Верховского , 70
Strambotto — пер. Ю. Н. Верховского 71
Полициано:
Из «Сказания об Орфее» — пер. С. В. Шервинского 72
Из поэмы «Стансы на турнир» — пер. С. В. Шервинского • . . . 78
Баллада — пер. С. В. Шервинского 80
Аоренцо Медичи:
Триумф Вакха и Ариадны — пер. В. Я. Брюсова . • 81
К фиалке — пер. С. В. Шервинского 82
Серафино Аквилано:
Сонет в диалоге о природе любви — пер. Ю. Н. Верховского • • • 83
Рыцарская поэма и т а л ь я н с к о г о В о з р о ж д е н и я (XV в.)
Пульчи:
Из «Большого Морганта» — пер. С. В. Шервинского 84
Боярдо:
Из «Влюбленного Роланда» — пер. С. В. Шервинского 91
Шестнадцатый век
Ариосто:
Из «Неистового Роланда» — пер. Ю. Н. Верховского (начальные
октавы), А. И. Курошевой (песнь IV, октавы 1—48), А. С. Пуш­
кина (песнь XXIII, октавы 100—112), В. М. Брюсова
(песнь XXIII, октавы 129—133), Евг. Солоновича (песнь XXIV,
октавы 70—90) 95
Саннадзаро:
Из «Аркадии» — пер. А. И. Рубина 1J5
Эраст над могилой пастуха Андроджео — пер. О. Б. Румера . , • 119
632 Оглавление

П. Бембо:
По случаю вторжения Карла VIII — пер. О. Б. Румера 122
Канцона — пер. О. Б. Румера —
Иа «Ааоланских бесед» — пер. А. И. Рубина 123
Кастильоне:
Иэ «Книги о придворном» — пер. А. К. Дживелегова • « • • • 126
Микеланджело:
Один пылаю в бесконечной мгле — пер. Евг. Солоновнча . . . • 128
О ночь, не спорю — ты черным-черна — пер. Евг. Солоновнча . • —
Для мастера не может быть решенья — пер. Евг. Солоновнча , . 129
Молчи, прошу, не смей меня будить — пер. Ф. Тютчева —
Он зрел картины божьего суда — пер. Евг. Солоновнча —

Повты-петраркисты XVI в.
А, Каро:
Был воздух тих на волновом просторе — пер. Ю. Н. Верховского 130
Дж. Делла Каша:
Сон — пер. О. Б. Румера 131
Виттория Колонна:
Комната супруга — пер. С. В. Шервинского —
Гаспара Стампа:
Слава и любовь — пер. О. Б. Румера , 132
Мадригал — пер. Ю. Н. Верховского —
Берни:
Папство Климента VII — пер. С. В. Шервинского 133
На болезнь папы Климента в 1529 г. — пер. С. В. Шервинского 134
Сер Чекко и двор — пер. С. В. Шервинского —
Джиральди Чинтио:
Венецианский мавр — пер. А. Г. Габричевского 135
Банделло:
Ромео и Джульетта — пер. Н. К. Георгиевской 146
Макиавелли:
Via книги «Князь» — пер. М. С. Фельдштейна 175
Из комедии «Мандрагора» — пер. А. К. Дживелегова 185
Триссино:
Из «Софонисбы» — пер. О. Б. Румера 191
Аретино:
Из комедии «Придворная жизнь» — пер. А. И. Рубина . . . • • 195
Иа «Сатирических предсказаний» — пер. А. К. Дживелегова • . • 200
Письмо к Тициану — пер. А. К. Дживелегова 202
Оглавление 633

Г. Госсо:
Из «Аминты» — пер. М. П. Столярова и М. Д Эйхенгольца . • . 204
Из «Освобожденного Иерусалима» — пер. О. Б. Румера . . . . 211
Герцогу Винченцо Гонаага — пер. О. Б. Румера 219
Гварини:
Ив «Верного пастуха» — пер. С. В. Шервинского 220
Об очах госпожи —пер. О. Б. Румера 221
Пернатый счастливец — пер. О. Б. Румера . . —
Дж. Бруно:
Иэ книги «О причине, начале и едином» — пер. М. А. Дынник . • 223
Из книги «О героическом энтузиазме» — пер. прозаического текста
Я. Г. Емельянова, пер. стихотворений А. М. Эфроса —
Сонет (17) 226
Сонет (24) 226
Сонет (33) -
Из диалога «Килленскнй осел» — пер. Я. Г. Емельянова . • • • 227

ИСПАНСКАЯ И ПОРТУГАЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА


Народные испанские романсы
Химена просит справедливости у короля—• пер. В. В. Левика . • 231
Об удивительном соборе, который был в городе Риме — пер.
B. В. Левика 233
Романс о мавританском короле, который потерял Альгаму — пер.
C. Н. Протасьева 234
Романс о юной розе — пер. Д Самойлова • . 235

Пятнадцатый век
Сантилъяна:
Сонет — пер. О. Б. Румера 237
Пословицы — пер. О. Б. Румера 238
Манрике:
Стансы на смерть отца, капитана дон Родрнго — пер. О. Б. Румера 239
Неизвестные авторы XV в,:
Песня заключенного — пер. В. Я. Парнаха • . • 242
Альборада — пер. В. Я. Парнаха —
Анонимные строфы против короля Генриха IV — пер. С. Н. Про­
тасьева i —
«Селестина» 244
Из «Селестины» — пер. и примеч. А. И. Рубина —
П е р в ы е опыты р е н е с с а н с н о и драмы в И с п а н и и
и П о р т у г а л и и X V I в.
Энсина:
Эклога об оруженосце, который сделался пастухом — пер.
С. Н. Протасьева 263
634 Оглавление

Висснте:
Ауто о святом Мартине — пер. С. Н. Протасьева 271
Из фарса «Погонщики мулов» — пер. О. Б. Румера 274
Если спишь, моя голубка — пер. О. Б. Румера 279
Лопе де Руэда:
Оливы (интермедия) — пер. С. С. Игнатова 280
И с п а н с к а я и п о р т у г а л ь с к а я п о э з и я XVI в.
Хуан Боскан:
Сонеты:
Зачем любовь за все нам мстит сполна — пер. Вл. Резниченко • • 283
Встревожен шкипер небом грозовым — пер. Вл. Резниченко • • • 284
Гарсиласо де ла Веха:
Эклога I — пер. Инны Тыняновой —
Сонет 10 — пер. М. В. Талова 288
Сонет 11 — пер. М. В. Талова # —
Мопте майор:
Глоса — пер. О. Б. Румера . . . 289
Кастильехо:
Песня — пер. М. В. Талова • • . • • 290
Выльянсико — пер. М. В. Талова 291
Глоса о красавице, несчастной в замужестве — пер. М. В. Талова —
Жизнь при дворе — пер. М. В. Талова 292
Луис де Леон:
Блаженная жизнь —пер. О. Б. Румера • 293
Тюрьма — пер. В. Я. Парнаха 296
Камовнс:
Из «Лузиад» — пер. М. И. Травчетова • . • . . 297
Сонеты:
Колокола сзывали в божий храм — пер. В. В. Левика 304
За что?! Сижу прикованный к стене — пер. В. В. Левика . . . . 305
Вы, струи Тахо, ты, прозрачный ток — пер. В. В. Левика . . . . —
Будь проклят день, в который я рожден! — пер. В. В. Левика . • 306
Мучительно за годом год идет — пер. В. В. Левика —
Излюбленного вечера прохлада — пер. В. Я. Парнаха • • • . • —
Эрсилъя:
Из «Арауканы» — пер. С. Н. Протасьева 307
Бальтасар де Алькасар:
Ужин — пер. Инны Тыняновой 313
Эррера:
На победу при Лепанто—пер. В. А. Пяста 316
Редондилья — пер. М. В. Талова 321
Марк Брут — пер. М. В. Талова 322
К Севилье — пер. М. В. Талова . —
Сонет 132 — пер. М. В. Талова 323
Оглавление 635

Испанская повествовательная п р о з а XVI в.


Амадис Гальский — пер. А. Э. Сиповича 324
Тимонеда:
есерт, или Утешение путника — пер. А. И. Рубина 331
Йз «Двенадцати рассказов Хуана Аррагонского» 332
Притчи — пер. А. И. Рубина 333
Из «Жизни Ласарилъо с Тормеса» — пер. К. Н. Державина . . . • 334
Алеман:
Из романа «Приключения и жизнь Гусмана из Альфараче» —
пер. А. И. Рубина 344
Перес де И та:
Из «Гражданской войны в Гранаде» — пер. А. Э. Сиповича . • • 362
Романс о поединке между юным Гарсиласо де ла Вега и мавром —
пер. А. Э. Сиповича • • 369
Сервантес:
Из трагедии «Нумансия» — пер. В. А. Пяста 372
Из романа «Дон Кихот» — пер. Н. М. Любимова . . . . . . . 386
Из «Интермедий»: «Саламанкская пещера» — пер. А. Н. Остров­
ского 395
Из «Назидательных новелл»: «Английская испанка» — пер.
Б. А. Кржевского 406
Из поэмы «Путешествие на Парнас» — пер. В. В. Левика . . . . 439

ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Из «Ста новых новелл» — пер. Б. И. Ярхо . . . 445
Народная поэзия:
Мул Бодуэн красотку ждет — пер. М. М. Замаховской 451
Высоко в лесу — пер. М. М. Замаховской —
Отец мой, отец мой — пер. М. М. Замаховской —
Соловушка в тени ветвей — пер. М. М. Замаховской 452
В рощице, брюнетка — пер. М. М. Замаховской —
Пернетта — пер. Ильи Эренбурга —
Рено — пер. Ильи Эренбурга 454
Песня по поводу сражения под Павией — пер. С. Н. Протасьева 455
Из «Искусства врачевания» — пер. О. Б. Румера 456
Развеселая проповедь святой лозы — пер. О. Б. Румера 457
Ж. дю Понтале:
ворянство — пер. О. Б Румера 458
Йридворное духовенство — пер. О. Б. Румера —
П. Гренгор:
Клич принца дураков — пер. О. Б. Румера 459
636 Оглавление

Формирование поэзии французского Возрождения


Кл. Моро:
Брат Любен — пер. Ю. Корнеева 461
Против той, кто была подругой поэта — пер. Ю. Корнеева . . . . 462
Господин аббат и его слуга — пер. Б. Н. Лейтина 463
Судья и Самблансэ — пер. В. С. Давиденковой —
Совершенное рондо друзьям после освобождения 464
Элегия — пер. М. В. Талова 465
О плохом поэте — пер. Ю. Н. Верховского ~
О смехе госпожи д'Альбрэ — пер. М. М. Казмичова 466
Об Анне, бросившей в меня снегом — пер. Ю. Н. Верховского . .
О самом себе — пер. А. С. Пушкина —
М. де Сен-Желе:
Сонет — пер. О. Б. Румера 467
Ревность — пер. О. Б. Румера —
Вдали от гаваней, в морском просторе — пер. М. М. Казмичова • • —
Папство — пер. М. М. Казмичова 468
Маргарита Наваррская:
Из «Гептамерона» — пер. А. М. Шадрина —
Деперье:
Из «Кимвала мира» — пер. В. И. Пикова 471
Из «Новых забав» — пер. В. И. Пикова 476
Рабле:
Из «Гаргантюа и Пантагрюэля» — пер. Н. М. Любимова, примеч.
С. П. Маркиша и С. Д. Артамонова, пер. латинских текстов
С. П. Маркиша 478

Л и о н с к а я школа поэтов
М. Сэв:
Десятистишия — пер. О. Б. Румера 643
Л. Лабе:
О карий блеск потупленных очей! — пер. С. Н. Протасьева . . . 545
Едва начну вкушать в своей постели — пер. М. М. Замаховской . —
Пока глаза блестят слезой страданья — пер. М. М. Замаховской • . 546
/4. Эров:
Из «Совершенной подруги» — пер. М. М. Замаховской —

«Плеяда»
Дю Белле:
Манифест «Плеяды» 548
Из «Защиты и восхваления французского языка» — пер. Г. И. Яр-
хог примеч. Б. И. Ярхо —
Оглавление 637

Поэзия «Плеяды»
Ронсар:
Гимн Франции — пер. В. В. Левика 555
Едва Камена мне — пер. В. В. Левика 556
К Гастинскому лесу — пер. С. В. Шервинского —
К своему пажу — пер. С. В. Шервинского 557
К Кассандре — пер. С. В. Шервинского —
Не держим мы в руке своей — пер. С. В. Шервинского 558
Природа каждому оружие дала — пер. В. В. Левика —
Моему ручью — пер. В. В. Левика 559
Из цикла «Любовь к Кассандре»
Скорей погаснет в небе звездный хор — пер. В. В. Левика . • • • —
Когда ты, встав от сна — пер. В. В. Левика 560
Коль, госпожа, в твоих руках умру я — пер. С. В. Шервинского • . —
Сотри, мой паж, безжалостной рукою — пер. В. В. Левика . . . . 561
Хочу три дня мечтать, читая «Илиаду» — пер. В. В. Левика . . . 562
И если что-нибудь нарушит мой покой —
Из цикла «Любовь к Марии»
Мари! Вставайте же! Сегодня вы ленивы! — пер. С. В. Шервин­
ского —
Из цикла «Любовь к Елене»
Когда уж старенькой, со свечкой, перед жаром — пер. С. В. Шер­
винского —
Из «Эклоги» — пер. С. В. Шервинского 563
Из «Послания кардиналу де Колиньн» — пер. Н. Я. Рыковой • . • 564
Из «Послания Гильому дез Отель» — пер. В. В. Левика . . . . —
Дю Белле:
Из цикла «Римские древности»
Сонет 27 — пер. Ильи Эренбурга . . . . 565
Из цикла «Сожаления»
Блуждать я не хочу в глубокой тьме природы — пер. В. С. Дави-
денковой 566
Кто влюбчив, тот хвалы возлюбленным поет — пер. В. В. Левика —
Отчизна доблести, искусства и закона — пер. В. В. Левика . . . . 567
Служу — я правды от себя не прячу — пер. Ильи Эренбурга . . . —
Как будущий моряк внимает на борту — пер В. В. Левика . . . . 568
Блажен, кто, как Уллис, путеводим судьбою — пер. Ю. Н. Верхов-
ского —
Хочу я верить, а кругом поверье — пер. Ильи Эренбурга . . . . —
Зачем глаза им? Ведь посмотрит кто-то — пер. Ильи Эренбурга . . 569
Ученым степени дает ученый свет — пер. В. В. Левика —
Песня веятеля ветрам — пер. В. С. Давиденковой 570
Баиф:
Вакханки — пер. М. В. Талова —
Песенка — пер. М. В. Талова 571
Шалость — пер. М. В. Талова —
Из цикла «Мимы»
О, истина — пер. М. М. Каэмичова 572
К орлу пристала черепаха — пер. М. М. Казмичова —
638 Оглавление

Не там ли произвол открытый . 572


Смотри вперед, назад, далече —
Долги людей порабощают —
Эпитафия писателю Франсуа Рабле — пер. Вл. Васильева . . • . 573
Белло:
Апрель — пер. Ю. Н. Верховского —
Луна, несущая среди ветвей лампаду — пер. М. М. Казмичова . • 575
Камень цвета воды — пер. С. Пинуса —

Драматургия французского Возрождения

Жодель:
Монолог Дидоны из трагедии «Дидона, приносящая себя в жерт­
ву» — пер. С. Пинуса 577

Гарнье:
Диалог Цезаря и Антония из трагедии «Корнелия» — пер. С. Пи­
нуса 578
Хор из трагедии «Седекия, или Взятие Иерусалима» — пер.
Ю. Н. Верховского 579

Лариве:
Из комедии «Духи» — пер. Г. И. Ярхо 580

Поэзия гугенотов

Пророчество о злоупотреблениях священников, монахов и бритых —


пер. С. Н. Протасьева 586
Песня трубачей французской армии по случаю смерти принца де-
Конде — пер. С. Н. Протасьева 587

Дю Бартас:
Из «Недели» — пер. С. Н. Протасьева 588

л Обинъе:
Ветров и волн изведав ад 590
Надгробные стихи Теодора Агриппы д'Обинье на смерть Этьеиа
Жоделя... — пер. В. Я. Парнаха —
Из «Трагической поэмы» — пер. В. Я. Парнаха 591
«Мениппова сатира» 602
Из «Менипповой сатиры на свойства испанской панацеи и на собра­
ние Генеральных штатов в Париже» — пер. и примеч. Г. И. Ярхо,
стихи в пер. О. Б. Румера 603
Эпиграммы 608

Монтень:
Из «Опытов» — пер. Г. И. Ярхо 610
Примечания 616
Литература эпохи Возрождения в русских переводах . . • . . . . 627
ЗАРУБЕЖНАЯ ЛИТЕРАТУРА
ЭПОХА ВОЗРОЖДЕНИЯ

Редактор М. С. Спектор
Оформление художников
И. Царевича и Б. Никифорова
Художественный редактор В. М. Прокофьев
Технический редактор В. И. Квасницкая
Корректор А. А. Баринова

Подписано в печать 19.10.2011 г. Формат 6 0 x 8 6 Ук.


Бумага офсетная. Печать офсетная. Гарнитура Академическая.
Усл. печ. л. 38,22. Тираж 1000 экз. Заказ № 4433.

О О О «Издательство Альянс»
125319, г. Москва, ул. Черняховского, д. 16
Тел./факс +7 (495) 221-21-95 — многоканальный
E-mail: izdat@aliansbooks.ru
Наш адрес в Интернете: www.aliansbooks.ru

Отпечатано в полном соответствии с качеством


предоставленного оригинал-макета
в ГУП «Брянское областное полиграфическое объединение»
241019, г. Брянск, пр-т Ст. Димитрова, 40
Тел. (4832) 41-46-48. факс (4832) 41-46-64
E-mail: broblti p@online.debryansk.ru;
brobltip@rambler.ru
Издаем Учебники ПрОШЛЫХ

Вам также может понравиться