Вы находитесь на странице: 1из 200

АВТОНОМНАЯ НЕКОММЕРЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ «ИНСТИТУТ НАУК О ЧЕЛОВЕКЕ»

АНТРОПОЛОГИЯ ЯЗЫКА

Выпуск 2

THE ANTHROPOLOGY OF LANGUAGE

Issue 2

Москва Издательство «ФЛИНТА» Издательство «Наука»

2012

УДК 81:572(082.1)

ББК

81я43

А72

А72

Антропология языка. The Anthropology of Language : сб. статей / отв. ред. С.Р. Омельченко. – Вып. 2. – М. : ФЛИНТА :

Наука, 2012. – 200 с.

ISBN 978-5-9765-1442-3 (ФЛИНТА) ISBN 978-5-02-037787-5 (Наука)

Альманах «Антропология языка» является продолжением одно- именного научного сборника, изданного Институтом наук о человеке в 2010 году. В нем представлены статьи лингвистов по проблемам и пер- спективам развития антрополингвистики. Особенностью данного выпу- ска является то, что в большинстве работ уделяется внимание отраже- нию в языке и дискурсе фактора человека как субъекта сознания. Для лингвистов, антропологов, когнитологов, культурологов, фи- лософов – преподавателей и научных сотрудников.

ISBN 978-5-9765-1442-3 (ФЛИНТА) ISBN 978-5-02-037787-5 (Наука)

УДК 81:572(082.1) ББК 81я43

© Издательство «ФЛИНТА», 2012

СОДЕРЖАНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

7

 

Раздел 1. ЯЗЫК – ЧЕЛОВЕК

Алимпиева Р.В., Писарь Н.В. Взаимосвязь концептов ‘любовь’ и ‘жизнь’ как компонентов концептосферы христианства

12

Воронина Л.В. Универсальные и национально-культурные признаки

в

структуре концепта

21

Жадейко М.Н. От синкретизма к научному мышлению

29

Илюхина Н.А., Кириллова Н.О.

Варьирование метафорического образа и его роль

в

концептуализации денотата

39

Озерова Е.Г. Эготоп как базовое понятие поэтической прозы

62

Омельченко С.Р. Лингвистическая интерпретация понятия интенциональности

71

Пименова М.В. Концептуальная метафора «душа-звезда»

87

Химик В.В. Хам и хамство в русском речевом пространстве

97

 

Раздел 2. ЧЕЛОВЕК – ЯЗЫК

Алефиренко Н.Ф. Лингвоантропология дискурса

108

Белякова С.М. Человек и вещь в универсуме диалектоносителя

117

Желтухина М.Р. Комическое, порожденное политиком: основные когнитивные процессы

125

Ионова С.В., Шаховский В.И. Человек и его языковая среда: эколингвистический аспект

137

Мандрикова Г.М. Интерпретация антропоцентризма в современной лингвистике

149

Рысева У.А. Отражение гендерных стереотипов в текстах брачных объявлений

166

Скокова Т.Н. Релятивность как источник познания языковой личности

172

Теркулов В.И. Национальный язык как интерпретационный лингвальный концепт

182

Шмаков А.А. Моделирование речевого взаимодействия пользователей в диалогических форматах интернет-коммуникации

190

НАШИ АВТОРЫ

198

CONTENTS

PREFACE

7

 

Part 1. Language – Human Being

Alimpieva, Roza; Pisar, Nadezhda

 

An interconnection of the concepts ‘love’ and ‘life’ as components

in

the concept-sphere of Christianity

12

Voronina, Larisa

The universal and national-cultural features in the structure

of

the concept

21

Zhadeyko, Marina From syncretism to scientific thought

29

Ilyukhina, Nadezhda; Kirillova, Natalia Variability of the metaphoric image and its role in conceptualization

of

denotatum

39

Ozerova, Elena Egotopos as a basic notion of poetic prose

62

Omelchenko, Svetlana

A

linguistic interpretation of the notion of intentionality

71

Pimenova, Marina

A

conceptual metaphor “soul-star”

87

Khimik, Vassily Boor and boorishness in the Russian speech space

97

 

Part 2. Human Being – Language

Alefirenko, Nikolai The lingvoanthropology of discourse

108

Belyakova, Svetlana Person and thing in the world of the carrier of a dialect

117

Zheltukhina, Marina The comic generated by politician: basic cognitive processes

125

Ionova, Svetlana; Shakhovsky, Viktor Person and lingual environment: an ecolinguistic aspect

137

Mandrikova, Galina An interpretation of anthropocentrism in contemporary linguistics

149

Ryseva, Uliana Reflection of gender stereotypes in the texts of the marriage announcements

166

Skokova, Tatiana Relativity as a source of cognition of a lingual personality

172

Terkulov, Vyacheslav The national language as an interpretative lingual concept

182

Shmakov, Artiom Modeling of the users verbal interaction in the dialogic formats of Internet-communication

190

ПРЕДИСЛОВИЕ

Альманах «Антропология языка» является продолжением одноименного научного сборника, опубликованного Институтом наук о человеке 1 . Цель издания остается прежней – обсуждение проблем и перспектив развития антрополингвистики. Статьи, вошедшие во второй выпуск «Антропологии языка», свидетельствуют о том, что ведется поиск конкретных принципов анализа человеческого фактора в языке и изучения влияния язы- ка на человека. Особенностью данного выпуска является то, что в большинстве работ так или иначе уделяется внимание человеку как субъекту сознания. Рассматриваемые в разных аспектах типы сознания (общественное и индивидуальное, языковое и дискурсив- ное, политическое и «виртуализованное») свидетельствуют об ин- теграции антрополингвистического, лингвокогнитивного, лингво- культурологического, прагматического и коммуникативного под- ходов к изучению экзистенциального бытия человека. В ряде статей отмечается, что антропоцентрические принципы позволяют проследить изменение сознания человека прежде все- го через развитие лексики литературной и диалектной, научной и разговорной, религиозной и просторечной и т.д. Особое внимание уделяется сущности значения и смысла языкового знака в систе- ме языка, тексте и дискурсе. Изменения в семной и семантической структуре слова, развитие новых значений, метафоризация и мето- нимизация рассматриваются как отражение закономерностей кон- цептуализации нового опыта и проявление креативности мысли- тельной, языковой и дискурсивной деятельности человека. Вместе с тем эти процессы могут трактоваться как индикаторы позитив- ных или негативных изменений в самом сознании человека. Обращение некоторых авторов к методическим приемам ког- нитивной лингвистики свидетельствует о стремлении понять сложные процессы движения от значения к смыслу и, наоборот, от смысла к значению и поиске средств их выражения. Несмотря

1 Антропология языка: сб. статей / отв. ред. С.Р. Омельченко. – Вып. 1. – М.: Флинта : Наука, 2010. – 224 с. (Институт наук о человеке, www.institute- for-human-sciences.org).

на противоположные точки зрения, многие признают, что язык систематизирует и структурирует мышление, помогает концепту- ализировать и классифицировать многочисленные объекты мира,

в котором живет человек. Изучение языковых единиц с позиций

когнитивного подхода позволяет определять, на основе каких при- знаков человеческое сознание вычленяет референт среди других объектов реального мира, соотнося его с конкретной категорией. Формирование концептосферы того или иного народа обуслов- ливает особенности семантического пространства самого языка. Анализ концептуальных структур, объективирующих схожие ка- тегории в языках, позволяет выявлять универсальное и особенное

в восприятии и осмыслении окружающей действительности пред-

ставителями разных культур. Статьи, написанные в лингвокультурологическом русле, свя- заны с обсуждением проблем языковой картины мира и вопросов национального своеобразия языкового отражения мира. Одна из важных задач в этом плане заключается в решении проблем меж- культурных и межличностных отношений. Разножанровые тек- сты являются одним из источников информации о жизненных целях, мотивах и установках человека, то есть о прагматическом аспекте языковой личности как представителе определенного эт- ноязыкового и социокультурного сообщества. Результаты изучения сознания субъекта речевой деятель- ности, в качестве которого выступает сам говорящий или его партнер, отражены в работах, посвященных специфике речевого взаимодействия в коммуникативно-прагматическом аспекте. Альманах «Антропология языка» состоит из двух разделов:

«Язык – человек» и «Человек – язык». Первый включает статьи, касающиеся проблем антропологизма самого языка, зафиксировав- шего результаты работы сознания человека. Второй раздел посвя- щен вопросам влияния естественного языка на сознание и поведе- ние человека как языковой личности. Мы хотим поблагодарить всех авторов присланных статей, пригласить их и других ученых к участию в следующих выпусках серии «Антропология языка».

Ответственный редактор С.Р. Омельченко

PREFACE

The present collection of papers “The Anthropology of Lan- guage” continues the work of Institute for Human Sciences. 1 Our purpose here stays the same – to discuss the problems and perspec- tives of anthropological linguistics. The articles in the present collection are evidence to the ongo- ing search for the concrete principles in the analysis of the human factor in language, and the study of how language influences the hu- man being. What is special about this issue is that the majority of works analyzes the human as a subject of consciousness. The differ- ent types of such consciousness (social and individual, lingual and discursive, political and “virtualized”) demonstrate the integration of anthropolinguistic, linguistic-cognitive, linguistic-cultural, prag- matic and communicative approaches to the study of the existential being of the human. Several of the articles demonstrate how the anthropolinguis- tic orientation allows for the tracing of changes in the human con- sciousness through the development of the vocabulary (be it liter- ary or dialectal, scientific or colloquial, religious or common, etc.). The meaning and significance of the lingual sign in the sphere of the lingual system, text and discourse occupy a place of particular con- sideration in the collection. Some of the papers analyze the trans- formations in the seme and semantic structures of the word, devel- opment of new meanings, metaphorization and metonymization as a reflection of the conceptualization of new experience and expression of the creativity of human thought, language, and discourse. At the same time these processes can be interpreted as indicators of posi- tive or negative changes in the structure of human consciousness. Some authors wrote about the methodic apparatus of the cogni- tive linguistics as an attempt to understand the complex processes in the transformation of lingual units from the meaning to sense and vice versa, and the means for the expression of these transforma- tions. Despite differing points of view on this, many scholars admit that language systematizes and structures our thinking, and allows

for the conceptualization and classification of various objects around us. The study of lingual units with a cognitive orientation helps us to define the principles for how the human consciousness identifies the referent among other objects of the world around, relating in to this or that category. The emergence of the conceptual sphere of a people defines specific characters of the semantic space of the very language. The analysis of conceptual structures that objectify com- parative categories in different languages helps us to establish the universal and the peculiar in the perception and comprehension of the world by different cultures. The articles presented in the linguistic-cultural style discuss the issues of the lingual picture of the world and the issues of the na- tional peculiarities in the lingual reflection of the world. One of the most important tasks here is the issue of intercultural and interper- sonal relations. The texts of different genres are one of the sources for information on life goals, motives and principles of a human as a lingual personality; in other words, we can study this way the prag- matic aspect of the lingual personality as a representative of a par- ticular ethnolingual and sociocultural community. The papers focused on the specifics of speech interaction rep- resent the communicative-pragmatic aspect. Here we can also trace a junction of various principles in the study of the conscious- ness of the speech subject (be it the speaker himself, or the speak- er’s partner). The collection “The Anthropology of Language” is made of two parts: “Language – Human Being” and “Human Being – Language.” The first part includes the papers on the issues of anthropologism of the language that reflects the processes of human consciousness. The second part centers on the issues of how language impacts con- sciousness and human behavior as a lingual personality. We are thankful to all the authors who submitted their works for this volume. We invite them and other scholars to participate in the upcoming issues of the series “The Anthropology of Language”.

Managing Editor, Svetlana Omelchenko

Раздел 1

ЯЗЫК – ЧЕЛОВЕК Language – Human Being

Р.В. Алимпиева, Н.В. Писарь

kafrus213@mail.ru

nadezdapisar@mail.ru

ВЗАИМОСВЯЗЬ КОНЦЕПТОВ ‘ЛЮБОВЬ’ И ‘ЖИЗНЬ’ КАК КОМПОНЕНТОВ КОНЦЕПТОСФЕРЫ ХРИСТИАНСТВА

Abstract. In their paper “An interconnection of the concepts ‘love’ and ‘life’ as components in the concept-sphere of Christianity,” Roza Alimpieva and Nade- zhda Pisar make a historical-semantic research of lexemes representing the con- cepts of ‘love’ and ‘life’ on the basis of canonical texts; by this, the specificity of interaction of these concepts is revealed in a picture of the world of Christianity.

Резюме. В статье на материале канонических памятников представле- ны результаты историко-семантического исследования лексем – репрезен- таторов концептов ‘любовь’ и ‘жизнь’; выявлена специфика взаимодействия указанных концептов в картине мира христианства.

Культура каждого народа, как известно, вырабатывает свою собственную систему ценностей, исходя из многовекового опыта нации и отношений между членами сообщества. Подобные цен- ности «определяют изнутри, из глубин индивидуальной и соци- альной жизни то, что мы называем культурой народа и общества, и именно так ценности становятся ядром этой культуры» (Выжлецов 1996: 65). Наиболее выразительно, на наш взгляд, данная взаимо- связь культуры и аксиологии проявляется в концептосфере христи- анства. По справедливому замечанию С. Кортунова, христианское сознание – это не просто одна из религий; «религиозная оболочка в данном случае – лишь форма, содержанием же является аксиоло- гическая сущность. Аксиология в христианстве явно доминирует над теологией. Сама теология предстает лишь как способ решения аксиологических проблем» (Кортунов 1992: 5). В связи с этим вся система ценностей христианина непосредственно определяется та- кими категориями, как Истина, Добро, Свет, Красота, Любовь, На- дежда, Вера, а также органически соотнесенной с ними категорией

Жизнь. Однако В.Н. Лексин указывает, что «христианские ценно- сти образуют достаточно заметную систему с системообразующей доминантой вселенской любви – абсолютного императива, неведо- мого ни язычеству, ни иным так называемым мировым религиям. Вне этой доминанты все христианские ценности как бы теряют ту самую евангельскую соль» (Лексин 2007: 97). Поэтому именно лю- бовь в христианском вероучении становится той ценностью, без ко- торой немыслима жизнь. Взаимосвязь указанных категорий, обозна- чающих направление духовной эволюции человека, требует более глубокого осмысления, в том числе и в плане выявления специфики языковой репрезентации соответствующих констант концептуаль- ной сферы христианства. В данной системе ценностей изначально оказываются проти- вопоставлены два мира: дольний и горний, то есть мир земной и мир небесный как место пребывания божественной субстанции. И эти миры, как любые данности, организованы по своим внутрен- ним законам, которые не могут не получить отражения в семанти- ке репрезентирующих ее слов. Выявление сущности этих противо- поставленных друг другу миров через семантику слова осложня- ется тем, что в качестве экспликаторов связанных с ними явлений действительности употребляются языковые знаки, идентичные по своей звуковой выраженности (ср., например, небо, свет, истина). Из сказанного следует, что, соотнося соответствующие звуковые оболочки со значениями, свойственными им в мире дольнем, мы никогда не проникнем в суть проблемы, которую стремимся раз- решить. И это в полной мере относится к специфике лексической репрезентации концепта ‘любовь’. «Нельзя было бы сделать, – пи- шет П.А. Флоренский, – большей ошибки, как отождествить духов- ную любовь, Ведающего Истину с альтруистическими эмоциями и стремлением «ко благу человечества», в лучшем случае опираю- щимися на естественное сочувствие или отвлеченные идеи» (Фло- ренский 1990: 89). Следовательно, при рассмотрении языковой репрезентации концепта ‘любовь’ и ему подобных компонентов христианской ментальности необходимо использование методических приемов когнитивной лингвистики, способствующих наиболее актуально-

му решению проблемы языка и мышления, осознанию сложных процессов движения от смысла к значению и средствам его вы- ражения. В соответствии с теоретическими данными когнитивной линг- вистики мы вслед за авторами монографии «Очерки по когнитив- ной лингвистике» З.Д. Поповой и И.А. Стерниным в ходе иссле- дования строго разграничиваем мыслительную концептосферу (в нашем случае концептосферу, соотнесенную с идеей христиан- ства) и семантическое пространство языка как ту ее часть, которая получает выражение с помощью языковых средств (Попова, Стер- нин 2001: 88–91). В этом семантическом пространстве в качестве ядерных выделяются репрезентации концепта ‘любовь’, структур- ная значимость которого получает наиболее четкое выражение в его тождестве с концептом ‘бог’. «Бог есть любовь», – утвержда- ет Святой апостол Иоанн Богослов в своем Первом Соборном по- слании (Первое Соб. посл. Иоанна Богослова IV, 8, 14: 182–183) 1 . И это, по сути, является одним из главных постулатов Нового За- вета. Нетрудно понять, как далеко расходится смысл слова любовь, выступающего в качестве компонента приведенного сакрального текста, с тем, который фиксируется словарями русского языка. Ср.:

любовь – «чувство глубокой склонности к лицу другого пола; вну- треннее стремление, влечение, склонность; пристрастие к чему- либо, предпочтение чего-либо» (МАС, т. 2: 209). Для раскрытия содержания концепта ‘любовь’ в его соотнесен- ности с концептосферой «христианство», к сожалению, немного дают и словари древнерусского языка. Ср.: любы – «привязанность, пристрастие, приверженность к чему-либо, страсть, вожделение; мир, согласие» (Сл. Срезн., т. 2: стл. 87; СДЯ, т. 4: 479). Действи- тельно, из всех отмеченных выше словарных определений для на- шего исследования, по-видимому, значимо лишь последнее («мир, согласие»), кстати, не зафиксированное словарями современного русского языка. И все-таки вышеуказанные словари древнерусско- го языка представляют для нас несомненный интерес, определяе- мый иллюстративным материалом из памятников древнерусской

1 Цитаты из Священного Писания приводятся по Библии в русском переводе. Римская цифра указывает на главу, арабская – на абзац.

письменности, среди которых немало относящихся к Священному

раждъгъс# божествьною

рьвьностию и любьвию» – ЖФП XII, 30г; «Вhрою и оупъвани~мъ

и любъвию поживъша на земли» – Уст XII/XIII, 275 об.; «Господи боже мои всемогыи да вселиши любовь твою въ м#» – СБЯр XIII,

о(т) злыхъ дhлъ; излhимы "кo мюро на

главу ~го вhру и любовь нашю» – КТур XII сп. XIV, 9; «мы единъ-

ство ~же духъ дасть погуби(м) аще не любо(в)ю св#жемс#

XIV, 194а; «оучю вашу любовь, оувhритес# к чину божию» – МПр

XIV, 42–42 об.; «В свhте семь братьствена" любы паче всего оу

бога вмhн#~ть(с)» (СДЯ, т. 4: 479); «Сподобил м# ~си

горкую си съмьрть И все пострадати любъве ради и словесе тво~- го» – Iaк. Бор. гл. 72; «Положи любъве твръду крhпости свое#» – Аввак. III,6; «Любы небесьныхъ красотъ земьныхъ похоти омрачи- ла ~си» – Мин. Пут. XI в., 14 (цит.: Сл. Срезн., т. 2: стл. 87–88). При этом, что немаловажно, в подобных текстах выявляется не только направление соответствующей любви, но зачастую и сама ее суть. Ср.: «вси нрави сами с# съдьражать съвузомъ любви духовьны"» – Пр. 1383, 7г; «святии долготерпhнье(м) и любовью влекуть бра- та» – ПНЧ XIV, 108а; «мы единьство еже духъ дасть потуби(м) аще не любо(в)ю свяжемся иже гл(в)а е(с) закону и пророкомъ» – ГБ XIV, 194а (СДЯ, т. 4: 479); «Иже имhеть ко всhмъ любовь, тако- выи бес труда спасется » – Новг. I л. 6833 г. (по Арх. сп.); « Больш# ce# любъве никъто же не имать, да къто душ@ сво\ положить за другы сво#» – Ио. ХV, 13; «Къ Богу любы без мhры» – Супр. р. 201 (цит.: Сл. Срезн., т. 2: стл. 87–88). Для раскрытия смысла концепта ‘любовь’ в соотнесенности с горним миром неоценимое значение имеют и высказывания отцов церкви, богословов, философов. Так, по мнению Иоанна Скотта Эригена, «любовь есть связь, или путы, посредством которых все вещи сочетаются неизреченною дружбою и неизреченным един- ством» (цит.: Флоренский 1990: 94). Более глубокое осмысление сути христианской любви (с точки зрения постулатов христианства) мы находим у П.А. Флоренского, который отождествляет ее с боже- ственной субстанцией. «Если есть Бог, – рассуждает ученый, – то он, необходимо, есть абсолютная любовь. Но любовь есть не при-

при"ти

» – ГБ

Писанию. Ср., например: «

Феодосии

150 об.; «ocтaнhмс#

знак Бога. Бог не был бы абсолютной любовью, если бы был любо-

вью только к другому, к условному, телесному, к миру

ский 1990: 71). А отсюда логически вытекает следующее: «Любя,

мы любим Бога и в Боге», то есть любить – это значит «давать вос- принимаемой божественной энергии открываться, – через воспри-

нявшего, – во вне и окрест воспринявшего

денные выше и им подобные высказывания позволяют утверждать, что любовь-Бог оказывается в центре мироздания. Никакой род де- ятельности невозможен без этой божественной ипостаси. И именно эту идею имеет в своей основе поражающий глубиной мысли и вы- соким эмоциональным напряжением «Гимн любви» апостола Пав- ла, входящий в состав его «Первого послания коринфянам». Приведем отдельные фрагменты гимна в русском перево- де: «Если я говорю языком человеческим и ангельским, а любви не имею, то я – медь звенящая, или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, – нет мне в том никакой пользы» (Первое посл. коринф. XIII, 1–3: 214). Соответственно апостол Павел четко выде- ляет основные составляющие этой важной для христианского ми- ровоззрения субстанции, к числу которых прежде всего относятся долготерпение, милосердие, доброжелательность, кротость, способ- ность верить и надеяться, а также непрекращаемость данного со- стояния – «любовь никогда не перестанет, хотя пророчества пре- кратятся» (Первое посл. коринф. XIП, 4–8: 214). С ориентацией на эти составляющие можно достаточно полно представить значе- ние слова любовь в его каноническом, христианском осмыслении. При этом реализация в семантической структуре слова признаков «верить», «надеяться», «долготерпеть», органически соотнесенных с его этимологией (лексема любовь родственна лит. liáupsinti ‘вос- хвалять’, др.-инд. lubhas ‘желание, жажда’, гот. lubains ‘надежда’, galaubjan ‘верить’, лат. lubet, libet ‘угодно’ (Сл. Фасмера, т. 2: 544), позволяет характеризовать репрезентируемый через семантику рас- смотренного слова концепт как активный член трехчленной семан- тической парадигмы «вера – надежда – любовь». Несомненно, вера,

» (там же: 84). Приве-

» (Флорен-

надежда, любовь – это тесно связанные друг с другом ценностные ориентиры русской духовности, русского менталитета (см.: Ба- канова 2007: 654–655). На их органическое единство указывает и апостол Павел, придавая особый семантический вес последней составляющей данной парадигмы (ср.: «Ныне же пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но любовь из них больше» – Первое посл. коринф. XIII, 13: 215). Это представляется вполне закономер- ным, если учесть следующее: в соответствии со Священным Пи- санием любовь осознается не только как проявление особой боже- ственной энергии, но и как сама эта энергия. Ср.: «Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» (Первое Соб. посл. Иоанна Богослова IV, 8: 182), «Бог есть любовь, и пребыва- ющий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (там же, IV, 16: 183). Вне этого состояния любовь как явление христианского мира про- сто немыслима. Не случайно поэтому слова с корнем -люб- являют- ся доминирующими в Новой заповеди Иисуса Христа («Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как Я возлюбил вас, так и вы любите друг друга» – Ио. XIII, 34: 120), а сама способность лю- бить своего ближнего расценивается как надежное свидетельство принадлежности к числу учеников Иисуса Христа (ср.: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь меж- ду собой» (там же, ХШ, 35: 120). Соответственно в лексической системе, соотнесенной с са- кральными текстами, выстраивается лексико-семантическая пара- дигма «Бог – любовь». С точки зрения интересующего нас анализа особо важно отме- тить то, что Бог в христианском осмыслении – это не только лю- бовь, но и сама жизнь, воплощенная в слове. Ср.: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в нача- ле у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков» (Ио. I, 1–4: 100). С приведенным текстом содержатель- но перекликаются следующие самопризнания Иисуса Христа, об- ращенные к ученикам: «Я есть путь и истина и жизнь» (Ио. XIV, 6: 120); «истинно, истинно говорю вам: не Моисей дал вам хлеб с неба, а Отец Мой дает вам истинный хлеб с небес. Ибо хлеб Бо-

жий есть тот, который сходит с небес и дает жизнь миру. < > Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верую- щий в Меня не будет жаждать никогда» (Ио. VI, 32–35: 108). При этом следует учесть, что в данных контекстах слово жизнь реали- зуется в значении, не сопоставимом с тем значением, которое свой- ственно данному слову как выразителю соответствующего явления дольнего мира. Действительно, по отношению к дольнему (земно- му) жизнь – это «физиологическое состояние человека, животно- го, растения от зародыша до смерти» (МАС, т. 1: 484–485), то есть жизнь – это нечто, имеющее начало и конец. Жизнь в христианском понимании характеризуется доминирующим концептуальным при- знаком «вечный», что в полной мере отражают исторические сло- вари: жизнь – «существование, вечная жизнь в раю, потусторонняя жизнь» (СДЯ, т. 3: 260). В свою очередь «Бог как жизненная полно- та, – по справедливому замечанию Е.Н. Трубецкого, – и есть основ- ное предположение всякой жизни. Это и есть то, ради чего стоит жить, и без чего жизнь не имела бы цены» (Трубецкой 1994: 46). Следовательно, в сакральных текстах получает отражение и та- кая частная лексико-семантическая парадигма, как «Бог – жизнь». Итак, Бог есть любовь, но он вместе с тем есть жизнь. При тождестве первых компонентов словосочетаний соответствую- щую семантическую связь обнаруживают и вторые, то есть любовь и жизнь, а значит, в системе ценностей христианства реализуется «возвышенность внутритроичной жизни как совершенной Люб- ви Бога Отца, Сына и Духа Святого» (Лосский 1991: 49). Об этом свидетельствуют также следующие контексты из Евангелия от Ио- анна, в которых лексемы – репрезентаторы концептов ‘любовь’ и ‘жизнь’ функционируют в едином контексте с экспликаторами кон- цепта ‘бог’. Ср.: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Сво- его Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ио. III, 16: 103); «Отец любит Сына и все дал в руку Его. Верующий в Сына имеет жизнь вечную, а не верующий в Сына не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нем» (Ио. III, 35–36: 103). Такая соотнесенность концептов ‘бог’, ‘любовь’ и ‘жизнь’ обусловливает возможность объединения приведенных

выше двучленных парадигм «Бог – любовь» и «Бог – жизнь» в одну трехчленную – «Бог – любовь – жизнь». Таким образом, представленные в данной парадигме концеп- ты ‘бог’, ‘любовь’ и ‘жизнь’ находятся между собой в постоянной смысловой соотнесенности благодаря интегрирующей роли общей для них доминанты бог. И именно это определяет семантическую сущность соответствующих лексем, выступающих в качестве ре- презентантов указанных фрагментов концептосферы, соотнесенной с понятием христианства, воплощенном в идее триединого бога.

Литература

Баканова Е.В. Концепт «любовь» как ключевой концепт русской культу- ры // Русская словесность в контексте современных интеграционных процес- сов: сб. материалов международной научной конференции: в 2 т. Т. 1. Волго- град: Изд-во Волгоградск. ун-та, 2007. С. 654–659. Выжлецов Г.П. Аксиология культуры. СПб.: Изд-во СПб ун-та, 1996. 150 с. Кортунов С. Альтернативы: (Аксиологические аспекты христианства, марксизма и философии жизни). М.: РНФ, 1992. 83 с. Лексин В.Н. Христианские ценности и христианская цивилизация: про- блемы восприятия // Христианская цивилизация: система основных ценно- стей. Мировой опыт и российская ситуация: сб. статей. М.: Научный эксперт, 2007. С. 95–102. Лосский Н.О. Условия абсолютного добра. М.: Политиздат, 1991. 528 с. Попова З.Д., Стернин И.А. Очерки по когнитивной лингвистике. Воро- неж: Истоки, 2001. 191 с. Трубецкой Е.Н. Смысл жизни. М.: Республика, 1994. 432 с. Флоренский П.А. Избранное: в 2 т. Т.1., ч. 1.: Столп и утверждение исти- ны. М.: Правда, 1990. 490 с.

Словари

МАС: Словарь русского языка: в 4 т. М.: Русский язык, 1985–1988. СДЯ: Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.): в 10 т. М.: Русский язык, 1988–2008. Сл. Срезн.: Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка: в 3 т. М.: Книга, 1989.

Сл. Фасмера: Фасмер М.Р. Этимологический словарь русского языка:

в 4 т. М.: Прогресс, 1964–1975.

Источники

Ио.: От Иоанна святое благовествование // Библия. Книги священного пи- сания Ветхого и Нового Завета. В русском переводе с параллельными места- ми. Книги Нового Завета. С. 100–129. Первое посл. коринф.: Первое послание к Коринфянам // Библия. Кни- ги священного писания Ветхого и Нового Завета. В русском переводе с парал- лельными местами. Книги Нового Завета. С. 204–218. Первое Соб. посл. Иоанна Богослова: Первое послание Иоанна // Библия. Книги священного писания Ветхого и Нового Завета. В русском переводе с па- раллельными местами. Книги Нового Завета. С. 180–184.

Л.В. Воронина voronina@bsu.edu.ru

УНИВЕРСАЛЬНЫЕ И НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНЫЕ ПРИЗНАКИ В СТРУКТУРЕ КОНЦЕПТА

Abstract. In her paper “The universal and national-cultural features in the structure of the concept,” Larisa Voronina believes an analysis of the con- ceptual structures which objectify similar categories in the different languag- es makes it possible to reveal the universal and the special in perception and comprehension of the surrounding world by the representatives of different cultures. Native speaker perceives the concepts of other culture in the light of a specific national world presentation. That fact determines a possibility of a wrong interpretation of the meaning, of its associative, imaginative and per- ceptional components.

Резюме. Анализ концептуальных структур, объективирующих схожие категории в языках, позволяет выявлять универсальное и особенное в вос- приятии и осмыслении окружающей действительности представителями разных культур. Носитель языка воспринимает концепты другой культуры через призму национально-специфической картины мира, что детермини- рует возможность неверной интерпретации смысла, его ассоциативных, об- разных и чувственных компонентов.

В связи с интенсификацией взаимодействия близких и отдален-

ных друг от друга языков и культур становится все более актуаль-

ным изучение вопросов, связанных с самобытностью отдельных

культур, и поиском универсалий, свойственных разным группам языков и человечеству в целом.

В настоящее время невозможно найти этнические общности,

которые не испытали бы на себе воздействие как со стороны куль- тур отдельных народов, так и мирового сообщества в целом. Вза- имообогащение и взаимопроникновение культур и языков делает особенно актуальным вопрос о культурной самобытности и куль- турных различиях, сохранении культурного многообразия совре- менного человечества, развития целостности и культурного облика отдельных народов.

Отечественная и зарубежная наука так и не дала однозначного ответа на дискуссионный вопрос, предопределяет ли система язы- ка развитие когнитивных процессов или же когнитивные процессы предопределяют развитие языковой системы? Несмотря на суще- ствование диаметрально противоположных точек зрения, невоз- можно отрицать влияние языка на способ мышления и восприятия действительности. Так, по мнению М. Кукенбурга, язык системати- зирует и структурирует наше мышление, он помогает определить категорию многочисленных объектов мира, в котором мы живем (Kuckenburg 2004: 40). У каждой культуры своя логика, свое представление о мире. То, что значимо в одной культуре, может быть несущественным в дру- гой. Для успешного взаимодействия с представителями иной куль- туры важно понимание иных мыслей, иных ценностей, иных при- оритетов во всех сферах жизни. Изучение деривационных процес- сов как процесса и как результата когнитивных операций позволяет выявить универсальное и особенное в восприятии и осмыслении действительности представителями разных культур. «Мир расчленен и представлен в разных языках по-разному именно потому, что в каждом естественном языке он выступал ис- ключительно в виде итогов по-разному протекавших в соответству- ющих языках процессов категоризации и концептуализации мира. Нетождественными и вариативными оказались не только сами фор- мируемые в указанных процессах категории, но и их ВНУТРЕН- НЯЯ ОРГАНИЗАЦИЯ, их строение, их иерархия, и даже их типы» (Кубрякова 2010: 14–15). Концепт как единица ментальности имеет форму вербализации и структуру, которая содержит концептуальные признаки, значимые для определенной культуры. Концепт отражает опыт освоения мира человеком, рубрику опыта, поэтому выделение концепта сопровож- дается выделением категории, к которой человеческое мышление относит все объекты, соответствующие признакам данного концеп- та в национальном языковом сознании. Изучение языковых единиц с позиций когнитивного подхода, и особенно производной лексики как информативно более насыщен- ной, позволяет определять, на основе каких признаков человеческое

сознание вычленяет референт среди других объектов реального мира, соотнося его с той или иной категорией. Развитие произво- дной лексики отражает процесс фокусирования на отдельных при- знаках референта или класса референтов, которые могут иметь как универсальные, так и национально специфические черты в языко- вых картинах мира. Сопоставительный анализ отдельных концептов, репрезентиру- ющих объекты живого мира в немецком и русском языках, позво- ляет выявить сходства и различия в восприятии окружающей дей- ствительности. Сравним концепты NACHTIGALL и СОЛОВЕЙ в немецкой и русской культурах, обратившись к дефинициям словарных статей. Die Nachtigall (=Nachtsängerin) – bes. (in Laubwäldern und dich- tem Gebüsch versteckt) lebender, unscheinbar rötlich brauner Sinn- vogel, dessen besonders nachts ertönender Gesang sehr melodisch klingt. Sie singt wie eine Nachtigall (Duden 1996: 1056). Ein kleiner Vogel, der nachts singt und wegen seines schönen Gesangs bekannt ist (Langenscheidt 1993: 680). Соловей бело-серая птичка сем. дроздовых, отличающаяся красивым пением. Соловьем разливается кто-н. (говорит красно- речиво, увлеченно, ирон.) (Ожегов, Шведова 1999: 746). Основным концептуальным основанием выделения категории Nachtigall (Nacht – ночь, germ. galen – петь) представителями не- мецкой культуры является ‘ночное пение’ птички, эксплицитно не- выраженными являются также красновато-коричневый цвет и скры- тый, замкнутый образ жизни. Перенос на действия человека выра- жает высокую оценку пения. Представители русского этноса не вычленяют характеристик, связанных с образом жизни птицы, а ее цвет воспринимают как бело-серый. Выражение разливаться соловьем в русской культуре обозначает красноречивость, а не пение, и содержит скрытую иро- нию в оценке действий человека. Универсальными признаками концептуальных структур в двух лингвокультурах являются ‘красивое пение’ и ‘небольшой размер птицы’.

Как в русском, так и в немецком языке лексема корова, нем. die Kuh может употребляться в отношении лиц женского пола, однако концептуальным основанием формирования данных образов явля- ются разные признаки. В русской культуре сформировалось пред- ставление о том, что корова неуклюжа. Выделение этого признака способствовало появлению таких выражений: как корова на льду (о том, кто скользит, у кого разъезжаются ноги), как на корове седло сидит (о нескладно сидящей одежде), этакая корова (о толстой, не- уклюжей женщине) (Ожегов, Шведова 1999: 297). Представители немецкой культуры убеждены, что этому живот- ному присуще такое свойство, как глупость, которое проецируется на человека. Следствием обнаружения общих свойств отражаемых сущностей становится формирование высказываний: Sie ist eine blö- de Kuh, Man wird so alt wie ne Kuh und lernt immer noch dazu (Duden 1996: 907). Имеют как универсальные, так и национально-специфические черты концепты МЕДВЕДЬ и der BÄR. Восприятие животного как неуклюжего, неповоротливого существа и перенос этих свойств на человека находит выражение в языковых единицах обоих языков:

медвежья услуга, медвежьи объятия и der Bärendienst. Наряду со схожими признаками необходимо отметить и наци- ональную составляющую концепта der BÄR. Носители немецкого языкового сознания ассоциируют медведя с недюжинной силой, ворчливостью (Sinnbild für Brummigkeit, täppische Stärke), а также хорошим аппетитом. Благодаря сформированным в сознании пере- численным признакам на основе механизма концептуальной мета- форы были созданы фразеологические обороты, характеризующие человека как обладателя данных признаков: Er hat Bärenkräfte. Wie ein Bär stark, hungrig sein. – Er ist ein richtiger Bär (Er brummt). Сопоставительный анализ концептов ЛЯГУШКА и der FROSCH в русской и немецкой лингвокультурах также обнаружи- вает универсальные и специфические признаки в восприятии пред- ставителя земноводных и его поведения. Сравним:

Лягушка – бесхвостое земноводное с длинными задними нога- ми, приспособленными для прыгания. Зеленая лягушка. Древесная лягушка. Лягушка-квакушка (Ожегов, Шведова 1999: 337).

Frosch, der – im und am Wasser lebendes zu den Froschlurchen ge- hörendes Tier mit gedrungenem, schwanzlosem Körper von grüner und brauner Färbung, flachem Kopf mit breitem Maul, großen, oft stark

hervortretenden Augen und langen, als Sprungbeine dienenden Hinter- gliedmaßen (Duden 1996: 542). Следует отметить, что признаков, характеризующих онтологи- ческую сущность референта в немецкой культуре, больше, нежели

в русской. Так, носители немецкого языкового сознания фокусиру-

ют внимание на перцептивных опорах: особенностях формы тела, головы, глаз, зева. Релевантной чертой соответствующих концептуальных струк- тур является характеристика ‘быстрое передвижение’. Однако при метафорическом переносе на человека представители русской куль- туры подчеркивают ‘непостоянный образ жизни, любовь к путеше- ствиям’, что отражено в производном лягушка-путешественница, а носители немецкого языка – ‘быстро прятаться при малейшей опас- ности’. Данный смысл моделируют выражения: Sei kein Frosch, zier dich nicht so! (ugs.); die Arbeit ist kein Frosch [sie hüpft nicht da- von] (scherzhafte Entschuldigung, wenn jmd. gerade keine Lust und kei- ne Zeit hat eine bestimmte Arbeit auszuführen od. zu beenden) (Duden 1996: 542). Аналогом последнему смыслу может служить русская

пословица Работа – не волк, в лес не убежит. В немецкой языковой картине мира лягушку ассоциируют с существом, способным ‘хвастаться, гордиться собой’, актуализиру-

ет этот признак словосочетание: sich aufblasen wie ein Frosch (sich wichtig machen, brüsten; prahlen) (Duden 1996: 542), схожий образ

в русском языковом сознании связан с индюком, ср.: Надулся как

индюк. Яркие ассоциации в двух культурах вызывает представитель пернатых воробей, нем. der Spatz. Пословицы Слово не воробей, вы- летит – не поймаешь, нем. Das pfeifen die Spatzen von allen Dächern

репрезентируют быстрое распространение новостей, слухов; акцент

в русской культуре сделан на осторожном, внимательном обраще-

нии со словом. Перенесение приписываемых представителю животного мира свойств на человека не обнаруживает сходных черт. Так, в русском

языке языковые единицы старый и стреляный воробей объективи- руют положительную оценку действий человека, фокусируя внима- ние на опыте человека. Национально-культурный колорит концепту der SPATZ при- дают вычленяемые в немецком языковом сознании признаки ‘ма- лость’ и ‘дерзость юности’. Характеристика ‘малость’ отражена в следующих единицах: Das Spatzengehirn (abwertend) wenig, geringer Verstand. Er isst wie ein Spatz (sehr wenig). Der Spatz (= ein kleines schmächtiges Kind) (Duden 1996: 1427). Абстрактный признак ‘дерзость’ приписывается носителями немецкого языкового сознания юной птице и является концептуаль- ным основанием метафорического переноса на юного человека: Ein junger, frecher Spatz. Wie ein [junger] Spatz schimpfen (Duden 1996:

1427).

Оценочная составляющая концепта подчеркивает отрицатель- ное отношение говорящего к объекту оценки, исключением являет- ся уподобление ребенка воробью. Такое сравнение носит ласковый характер. Схожие образы национальных картин мира, напротив, могут быть объективированы в разных языковых единицах. Так, в обеих культурах существует представление о том, что лучше довольство- ваться реальными достижениями, нежели жить иллюзорными меч- тами. Отражают данный смысл пословицы: нем. Besser ein Spatz in der Hand als eine Taube auf dem Dach (досл. Лучше воробей в руке, чем голубь на крыше), русск. Лучше синица в руке, чем журавль в небе. При внешнем сходстве понятийных составляющих ассоциатив- ные, образные, чувственные компоненты концептов разных этносов могут обнаруживать национально-специфический характер. В рус- ской и немецкой языковой картине мира выделен образ захолустья, небольшого местечка, глухой провинции, далекой от цивилизации. В русском языке данный смысл моделирует словосочетание медве- жий угол, в немецком – сложное слово das Kuhdorf (досл. коровья деревня). Прямой или опосредованный перенос признаков живот- ного мира на человека или объекты, имеющие прямое отношение к человеку, сопровождается формированием оценочных смыслов,

встроенных в картину мира и регулируемых идиоэтнической систе- мой норм и оценок. Более глубокий анализ дискурса позволяет вскрыть несовпаде- ние основного фокуса внимания при формировании смысла. Так, в русской культуре в фокус внимания при формировании образа по- падает характеристика ‘дикий’ и имплицитный смысл ‘отсутствие нормальных условий быта’. В немецкой культуре значимым в кон- цептуальной структуре является имплицитный признак ‘отсутствие достойных условий развития личности человека’. Сравним: Курильские острова – дикий край, медвежий угол России. …Стремясь попасть в местную «сельву», ожидаешь, что удастся окунуться в дикую природу с головой. Но впечатление портит, как ни странно, человеческое присутствие. … В основном состоит из обветшалых деревянных домов и огородов…. Офици- альных АЗС тоже нет: бензин приходится доставать, где при- дется…. В дождливую погоду по дорогам Южно-Курильска мож- но пройти только в резиновых сапогах(Совершенно секретно 2011: 10) Kuhdorf – kleines, abgelegenes, Dorf, das keine Anregungen o. Ä. bietet (Duden 1996: 907). Несовпадение ассоциаций и эмоционально-оценочных пере- живаний обусловлено различием признаков, положенных в основу формирования концептуальной структуры производных. В фокусе внимания в русской культуре оказываются признак ‘отдаленный, далекий’ исходного значения существительного угол и признак ‘ди- кий’ исходного значения прилагательного медвежий. Концептуальным основанием формирования категории и нега- тивной оценки в немецкой культуре является абстрактный признак ‘глупость’, который человек приписывает животному. Перенесение признака в структуру производного das Kuhdorf отражает когнитив- ный процесс достраивания смысла: «деревня, в которой ограниче- ны возможности для развития личности, становится причиной не- далекости, ограниченности его жителей». Сравнительный анализ позволяет сделать вывод о том, что в фокус внимания при формировании категории, объективирующей определенный фрагмент окружающей действительности, могут по-

падать разные для носителей немецкого и русского языка признаки. Производная лексика фиксирует результаты процесса категоризации

и концептуализации мира человеком как носителем определенного

опыта и знаний, встроенных в языковую картину мира. Формирова- ние новых смыслов происходит с помощью опоры на признаки или

признаки признаков, которые могут иметь как универсальный, так

и идиоэтнический характер, что детерминирует возможность невер-

ной интерпретации отдельных компонентов концепта, в том числе и ассоциативных, образных, чувственных составляющих.

Литература

Кубрякова Е. С. О месте когнитивной лингвистики среди других наук ког- нитивного цикла и о ее роли в исследовании процессов категоризации и кон- цептуализации мира // Когнитивные исследования языка. Вып. VII. Типы ка- тегорий в языке. М.: Ин-т языкознания РАН; Тамбов: Издательский дом ТГУ им. Г.Р. Державина, 2010. С. 13–18. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М.: Азбу- ковник, 1999. 944 с. Совершенно секретно. № 01/260. 2011. Duden Deutsches Universalwörterbuch. Mannheim, Leipzig, Wien, Zürich:

Dudenverlag, 1996. 1816 S. Kuckenburg, M. Wer sprach das erste Wort. Die Entstehung von Sprache und Schrift. Stuttgart, 2004. Langenscheidts Großwörterbuch. Deutsch als Fremdsprache. Berlin, München, Wien, Zürich, New York: Langenscheidt, 1993. 1216 S.

М.Н. Жадейко marina_zhadeiko@mail.ru

ОТ СИНКРЕТИЗМА К НАУЧНОМУ МЫШЛЕНИЮ

Abstract. In her paper “From syncretism to scientific thought,” Marina Zhadeyko believes that anthropological linguistics as a new scientific direction helps us to understand the human evolution, the human thought transformations through the development of lexical units. Anthropological research of polysemy shows that the main tendency in the knowledge growth is specialization of the disciplines. The process of civilization could be viewed as a constant overcom- ing of semantic syncretism and the development of scientific thinking that results in the formation of terminological vocabulary and accounts for the new scientific spheres of knowledge expansion.

Резюме. Новое научное направление, антропологическая лингвистика, позволяет проследить эволюцию собственно человека, то есть изменение мышления через развитие лексики. Антрополингвистическое исследование полисемии показывает, что общей тенденцией развития познания является специализация знаний. Развитие цивилизации заключается в постепенном снятии семантического синкретизма и становлении научного мышления, что приводит к созданию терминологической лексики и объясняет форми- рование новых научных областей.

В современной лингвистике наблюдается терминологический синкретизм понятий «антрополингвистика» и «антропоцентризм». Широкое понимание антрополингвистики основано на концепции Вильгельма фон Гумбольдта или антропоцентризма, предполага- ющих соотношение «человек – язык», точнее «человек в языке». Практически все современные лингвистические исследования про- водятся в рамках антропоцентрического подхода, но далеко не все из них можно охарактеризовать как антрополингвистические. От- ношения между антрополингвистикой и антропоцентризмом пред- ставляют собой взаимосвязь метонимического характера по модели часть – целое. В отличие от антропоцентризма антрополингвисти- ка занимается частным аспектом проблемы человека в языке. Ис- следование антрополингвистического характера призвано показать

историческую ретроспективу эволюции сознания человека посред- ством диахронического анализа лексического материала (Гринев- Гриневич 2005). Результаты современных антрополингвистических исследова- ний подтверждают выявленную С.В. Гриневым-Гриневичем исто- рическую тенденцию эволюции человеческого сознания, основан- ную на трех типах мышления: донаучный, протонаучный и науч- ный. В языке каждый тип мышления характеризуется определенны- ми специфическими чертами, что особенно заметно на лексическом уровне. Историческое исследование лексического материала в ан- трополингвистическом аспекте проводится в рамках определенных областей знания (см. Лаврова 2006) и отдельных языковых явлений (Zhadeyko 2010). Наиболее продуктивным является рассмотрение терминологи- ческой лексики, позволяющее определить специфику становления научного мышления и наметить дальнейшие перспективы развития сознания человека и языка. В соответствии с тремя типами мышле- ния предполагают существование в терминологии трех типов лек- сических единиц: слова, прототермины и термины (Сорокина 2011). Наличие в языке разностатусных единиц является следствием по- степенного перехода от первоначального представления к формиро- ванию специального понятия. Нечеткое синкретичное образование эволюционирует до четкого научно обоснованного понимания от- резка действительности. В истории языкознания существуют разные точки зрения от- носительно синкретизма. Ряд лингвистов (Будагов 1971, Гринев- Гриневич 2005, Левицкий 2001, Маковский 1989) полагают, что первоначально в языках фиксируются недифференцированные, синкретичные образования и развитие языка идет по пути расще- пления единого семантического целого, что лежит также в основе генетического обоснования частей речи. Другие считают, что соз- дание широких родовых и абстрактных значений является резуль- татом более позднего развития языка (Баталина 2005, Буйнова 1998, Оганесян 1976, Серебренников 1970, Скибина 1991). Определяя синкретизм как «слитность, нерасчлененность, ха- рактерную для первоначального состояния в развитии чего-либо»

(Ожегов 1978: 660), предполагают постепенное снятие синкретиз- ма вследствие развития цивилизации (Trier 1931 и др.). Синкретизм как скрытая многозначность слов не осознается современниками, что свидетельствует о неразличении многих понятий типа др.-а. hyge, означавшем ум, сердце; гордость. Реконструкция гипотети- ческих корней индоевропейских и германских языков на основе звуковых соответствий и близости значений дает многочисленные примеры древних синкрет с абстрактным, нерасчлененным, аморф- ным значением, например, и.-е. *kenk – гореть, огонь, душа > др.- а. knecca – шея (см. Маковский 1989: 252). Развитие и изменение человеческого общества фиксируется в исторически обусловленной картине мира, динамизм которой определяется разным восприятием мира в разные эпохи (Гринев 2003: 38; Лобанок 1976: 221; Феокти- стова 1984: 12; Trier 1931: 76). Семантика древнего имени говорит о нерасчлененности пред- ставлений о вещах и их свойствах, неотделимости конкретного от абстрактного, частного от общего, предмета от его признаков. На- пример, лексико-семантическая структура др.-а. fæðm (совр. fathom) состоит из таких значений, как объятие, сердце, душа, грудь и лоно. Понятие синкретизма иногда заменяют понятием качественного по- лисемантизма, отмечая непосредственную связь качества с конкрет- ным предметом, характерную для древнего слова, отражающего определенный способ мышления людей. Так, др.-а. mund передает идею о защищающей руке при тесном соединении конкретного и абстрактного. Необычное для современного человека отождествле- ние слова и называемого им предмета, представление об имени как о вещественной части его носителя, также объясняется синкретич- ностью мышления древнего человека (Кацнельсон 2001, Серебрен- ников 1970). В древнеанглийском языке присутствуют и слова «общей се- мантики», обозначающие несколько понятий, объединенных еди- ным представлением о каком-либо явлении действительности. Древнее слово с семантической доминантой определяют как ши- рокозначную лексическую единицу. Например, др.-а. heafod (совр. head) использовалось для номинации верха (rising grounds) про- странственных объектов и территорий и включало такие понятия,

как голова человека; глава, правитель; источник; верхняя часть природного объекта; устье реки. Древнее слово рассматривается не как знак понятия, а как синкретичный знак множества известных предметов со всеми их свойствами (Феоктистова 1984: 16; см. так- же Кузнецова 1996). Синкретизм так же, как и полисемия, может подразумевать на- личие нескольких словозначений, но характер связи между ними различен. Основным отличием полисемии от исторического син- кретизма является разграничение понятий в системе языка, под- тверждаемое дизъюнкцией значений. В древнеанглийском языке аб- страктное имя еще не полностью отделено от конкретного; напри- мер, др.-а. sīen обозначало зрение и глаза. Установление синкретичности при сопоставлении разновремен- ных фактов одного и того же языка с условием, что развитие языка привело к разграничению прежде не различавшихся значений, тре- бует разработки адекватной методики. Только подход, учитываю- щий явление полисемии, позволяет реконструировать изменения в системе представлений, ибо генетически исторические элементы могут сохраняться в структуре слова. Под разграничением прежде не различавшихся значений традиционно понимается их различное наименование в современном языке (Серебренников 1970). Напри- мер, лексикографические источники фиксируют употребление nose в значении an elephant’s trunk / хобот до XVII в. В случае полисе- мии, когда первоначальные значения сохраняются в семантической структуре современного слова, представляется возможным приме- нение антрополингвистического анализа. Если синкретизм свойственен начальной стадии развития лек- сического строя языка, а полисемия – порождение эволюционирую- щей системы, то из этого следует, что полисемия нейтрализует син- кретизм. Ряд ученых (Аксенова 1984; Томашевская 1988) отрицают идею о том, что синкретизм присущ лишь начальному состоянию развития языка, полагая, что синкретизм характерен и для началь- ного, и для современного его состояния. В данном случае под се- мантическим синкретизмом понимают либо объединение в одном значении нескольких, трудно совместимых, структурных семанти-

ческих компонентов разных уровней обобщения, либо конъюнктив- ное выражение значений, а также нейтрализацию противопоставле- ний (Томашевская 1988: 87). Исследования на материале современного английского язы- ка обнаруживают сопряженные и одновременно актуализируемые компоненты в составе синкретичных языковых единиц. Например, Finger в значении one who supplies information or indicates victims to criminals (1962 г.) / наводчик, представляя собой пучок семанти- ческих компонентов, отражает совмещение разных ступеней обоб- щения, передающих различные ингерентные характеристики (лицо и функцию части тела). В современном языке к синкретичным единицам также относят характерные для данного общества в дан- ную эпоху ключевые слова и совмещения, фиксируемые в словаре в рамках отдельного значения. Более всего близок к многозначности включительно-дизъюнктивный тип моносемии, устанавливаемый в соответствии с синтагматическим критерием. Антрополингвистические изменения семной структуры поли- семанта, метафорической и метонимической основы в результате деривации указывают на особенности расширения и детализации первоначального представления о фрагменте действительности. Историческое впечатление об объекте пополняется и изменяется в ходе дальнейшей дифференциации понятия. Метод сопоставитель- ного анализа семантики и механизмов семантической деривации соматизмов разных исторических этапов вскрывает исторические закономерности концептуализации нового опыта. Изменения в дефиниции слова регистрируют рост информа- ционной емкости концепта, представленного лексической еди- ницей. Основная тенденция исторической детализации первона- чального представления эксплицируется сегментацией семанти- ки деривационными механизмами. Реконструкция особенностей мышления исторических периодов указывает на последователь- ность развития специализированных представлений на базе об- щеизвестных слов. Формирование рационалистичного объясне- ния окружающего мира осуществляется путем специализации общеизвестного представления и последующего создания эзоте- рической лексики.

Терминологизация общеупотребительного слова свидетельству- ет о специализации не только языка, но прежде всего мышления че- ловека. С ростом наукоемких технологий и внедрением в производ- ство научных достижений прикладного характера в постиндустри- альном обществе увеличивается количество терминологических единиц в языке, способных точно номинировать новые профессио- нальные явления. Терминологизация лексики базируется на после- довательном переходе общеупотребительного слова в консубстаци- ональную единицу или прототермин и ее дальнейшем закреплении

в качестве термина (Сорокина 2011). Общеупотребительная лексика составляет значительную часть многих терминологий. Так, диахроническое исследование сомати-

ческой лексики показывает ее востребованность в формировании ряда терминологий и их последующем развитии. Анализ историче- ского материала на базе лексикографических справочников показы- вает, что исследуемая соматическая лексика, в количестве девятнад- цати единиц, входит в состав более шестидесяти специальных сфер знания. Семантические модификации, фиксирующие появление специального знания в структуре многозначных слов, детермини- рованы как визуальными, так и рациональными характеристиками частей тела. Конвенциональной ассоциацией, наблюдаемой в спе- циальных значениях соматизмов, является пространственная ори- ентация (например, back в значении реергард войск). Такой способ восприятия, очевидно, можно рассматривать как базовый не только

в общепринятой картине мира, но и в сферах специального знания. Постепенно специализация становится основным средством развития полисемии у современных соматизмов. Накопление по- нятий в специальных областях приводит к созданию узкоспециаль- ной полисемии соматизмов, полная картина которой наблюдается только в специализированных лексикографических справочниках. Специализация соматизмов не только повторяет семантические за- кономерности естественного языка, но также продолжает развитие ассоциативных связей. Так, представление о мягких тканях тела закрепляется в семантике соматизма body благодаря метафориче- скому переносу the paste used in the manufacture of porcelain.

Антрополингвистическая реконструкция образования специ- ализированной лексики на базе изучаемых соматизмов позволяет установить исторические тенденции в отражении семантикой вне- языковых объектов. Образование первых эзотерических единиц об- условлено внешними, иногда случайными признаками частей тела. Дальнейшая ассоциативная перестройка в семантике слова, вызван- ная отражением изменений в базовых знаниях носителей языка, приводит к утрате отдельных специальных значений. Антрополо- гическое уточнение представления о действительности и историче- ское стремление к детализации знания детерминируют семантиче- ские преобразования в выражении понятия. Например, утрата зна- чения ножки циркуля в структуре полисеманта shank вызвана его перемещением в семантику arm. Семантика последнего соматиз- ма точнее передает специальное понятие, манифестируя при этом функциональную специфику части тела. Если понятие ножки цир- куля соотносится с shank как частью тела визуально, то с arm его связывает еще и аналогия о назначении устройства. Уточнение представления о частях тела порождает новые ассо- циации, закрепляемые семантической деривацией в специальных единицах. Теоретическое переосмысление визуального опыта, обу- словленное эволюцией научного мышления, приводит к появлению специализаций типа body в значении a figure of three dimensions. Се- мантика слова модифицируется, фиксируя антрополингвистические изменения в освоении действительности. Историческое развитие визуальной аналогии в семантике соматической лексики приводит к регистрации сознанием схематического отображения частей тела. Так в случае с ear в значении ушко, номинирующем средство кре- пления, специализированное переосмысление порождается визу- альным образом ear как круглого отверстия. Историческая ориентированность человека на внешние особен- ности объектов, номинируемых соматической лексикой, постепен- но сменяется регистрацией функциональной специфики денотатов. Экспликация в семантике слова функциональных характеристик соматизма обусловлена филогенетическим потенциалом мысли- тельных интенций человека. Так, значение head радиомагнитная головка впервые регистрирует в языке специфику работы головно-

го мозга, состоящую в преобразовании электрических импульсов в движение. Углубление познания модернизирует способы интерпре- тации действительности. Организация понятийной системы совре- менного человека строится на рациональных ассоциациях, что обу- словливает пересмотр существующих эмпирических наблюдений и выделение новых аспектов в ментальном представлении объектов. Антрополингвистический анализ многозначности соматиче- ской лексики английского языка позволяет проследить эволюцион- ные модификации в представлении о фрагменте действительности. Панхроническая полисемия, фиксируемая у исследуемых единиц, обусловлена развитием синкретичных форм мышления. Склады- вающееся научное знание определяет создание детализированного представления о соматизмах. Анализ ономасиологического и сема- сиологического аспектов соматизмов в диахронии эксплицирует по- ступательное движение сознания в освоении действительности. Язык не может полностью объяснить мышление, однако его историческое рассмотрение позволяет вскрыть основные тенденции эволюции мышления и сознания. Исторические модификации семан- тики слова эксплицируют общую тенденцию эволюции семантиче- ских связей по онтогенетической схеме, что означает замену синкре- тизма более точными понятиями. В последовательно сменяющихся метафорических и метонимических моделях находят отражение ре- зультаты познавательной деятельности человека. Историческое пре- обладание метонимических моделей в интерпретации действитель- ности сменяется становлением системы метафорических связей в организации семантики слова. Системная эволюция соматизмов реа- лизуется в перекодировке информации семантикой слов, приводящей к формированию новых аналогий и ассоциаций, обусловленных раз- витием области человеческих знаний. Историческая вариативность процесса концептуализации предопределяется накоплением знаний и постепенным обращением к рациональным ассоциациям. Современный человек оказывается всецело вовлеченным в определенную область профессиональных специальных отноше- ний, что находит отражение в характере его мышления. Развитие научного мышления можно рассматривать как определенное состо- яние человеческого общества, эволюционный этап, проецируемый

на языковые структуры. Определяющей чертой синкретизма явля- ется первоначальность восприятия. Последующие контакты с явле- нием способствуют его уточнению и более глубокому пониманию, что приводит к развитию ассоциативного поля в сознании челове- ка. Специализация ассоциаций, связанных с лексической единицей, способствует ограничению сферы ее употребления и свидетель- ствует о более глубоком и профессиональном взгляде на отрезок действительности.

Сокращения

др.-а. – древнеанглийский и.-е. – индоевропейский

Литература

Аксенова Т.А. Лексико-семантическая группа существительных со значе- нием «народ» в древнеанглийском языке: Автореф. дис. на соиск. учен. степ. канд. филол. наук: (10.02.04): ЛГУ им. А.А. Жданова. Л., 1984. 15 с. Баталина К.Е. Абстрактные имена существительные и категории са- крального текста как средства экспликации концептов христианской картины мира в евангельских чтениях (на материале Апракоса Мстислава Великого

1115–1117 гг.):

Лобачевского, 2005. 243с.

канд. филол. наук: (10.02.01). Н.-Новгород: НГУ им Н.И.

Будагов Р.А. История слов в истории общества. М.: Просвещение, 1971.

270 с. Буйнова О.Ю. Производно-метафорическое значение в развитии семанти-

ческой структуры слова:

188 с. Гринев С.В. Основы семиотики. М.: МГОУ, 2003. – 47 с. Гринев-Гриневич С.В. Основы антрополингвистики (к лингвистическим

основам эволюции мышления): учеб. пособие. М.: Компания Спутник+, 2005.

114 с. Кацнельсон С.Д. Категории языка и мышления: Из научного наследия. М.: Языки славянской культуры, 2001. С. 239–548.

Кузнецова Е.Б. Семантические процессы в языке современной поэзии:

канд. филол. наук: (10.02.04). М.: МГУ, 1998.

автореф.

канд. филол. наук: (10.02.04): С.-Петерб. гос. ун-т. СПб., 1996.

21 с.

Лаврова А.Н. Антрополингвистический подход к изучению терминоси- стемы органики // От слова к термину: К юбилею С.В. Гринева: сб. науч. тру- дов. М.: Диалог, 2006. С.150–158. Левицкий В.В. Семантический синкретизм в индоевропейском и герман- ском // Вопросы языкознания. 2001. № 4. С. 94–106. Лобанок Э.С. Синкретизм мышления древних народов по данным их язы- ков // Методологические проблемы анализа языка. Ереван: Изд-во Ереванского ун-та, 1976. С. 207–222. Маковский М.М. Удивительный мир слов и значений: Иллюзии и пара- доксы в лексике и семантике. М.: Высш. шк., 1989. 200 с. Оганесян С.Г. Влияние языка на мышление на первом этапе их возникно- вения // Методологические проблемы анализа языка. Ереван: Изд-во Ереван- ского ун-та, 1976. С. 65–76. Серебренников Б.А. Развитие человеческого мышления и структура языка // Ленинизм и теоретические проблемы языкознания. М.: Наука, 1970. С. 320–348. Скибина Т.М. Семантическая структура слова в ретроспективном плане // Слово в словаре и тексте / под ред. Ю.Н. Сусловой. М.: Изд-во МГУ, 1991. С. 47–56. Сорокина Э.А. Прототермин как элемент поступательного развития об- щеязыковой культуры // Актуальные проблемы теории и практики межкуль- турной коммуникации: сб. науч. статей. Вып. 6. М.: Издательство МГОУ, 2011. С. 136–142. Томашевская Л.А. Принципы семной организации единиц лексической микросистемы // Системные отношения языковых единиц: Межвузовский сб. науч. трудов / отв. ред. А.И. Кравцова. Ростов н/Д: РГПИ, 1988. С. 86–93. Феоктистова Н.В. Формирование семантической структуры слова: авто- реф. дис. … докт. филол. наук: (10.02.04). Л.: ЛГУ им. А.А. Жданова, 1984. 30 с.

Trier J. Der deutsche Wortschatz im Sinnbezirk des Verstandes: Von den Anfa- ngen bis zum Beginn des 13. Jahrhunderts. Heidelberg, 1931. 347 s. Zhadeyko M.N. Anthropolinguistic Aspect of English Polysemy. London: Lulu Enterprise, 2010. 100 p.

Словари

Ожегов С.И. Словарь русского языка. М.: Русский язык, 1978. The Oxford English Dictionary (OED): A New English Dictionary on Histo- rical Principles / Ed. by Y.A.H. Murray, H. Brandley, W.A. Craigie, Ch.T. Onions. Oxford: At the Clarendon Press, 1970.

Н.А. Илюхина, Н.О. Кириллова ilnadezhda@rambler.ru nokirillova@mail.ru

ВАРЬИРОВАНИЕ МЕТАФОРИЧЕСКОГО ОБРАЗА И ЕГО РОЛЬ В КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ ДЕНОТАТА 1

Abstract. In their paper “Variability of the metaphoric image and its role in conceptualization of denotatum,” Nadezhda Ilyukhina and Natalia Kirillova discu- ss an experience in interpretation of the metaphoric categorization of knowledge about speech situation in terms of an image-centric approach based on the con- cept of a metaphoric image studied through lexical and semantic variation.

Резюме. В статье изложен опыт интерпретации метафорической кате- горизации знания о речевой ситуации в рамках образоцентрического подхо- да – на основе понятия метафорического образа, который рассматривается в аспекте лексического и семантического варьирования.

Процесс метафорообразования, как показывают работы послед- них десятилетий, не может быть адекватно интерпретирован вне ра- мок антропологического подхода. В русской языковой картине мира и в научной (лингвистиче- ской) картине мира речевая ситуация предстает как сложная подси- стема. Первым этапом изучения ее отражения в лексической семан- тике было структурно-семантическое исследование основного ре- презентанта речевой ситуации – ЛСГ глаголов речи и шире – лекси- ко-семантического поля речи. Однако стремление описать значение лексем исчерпывающим числом дифференциальных сем в рамках этого подхода не учитывает сложные отношения между значени- ем слова и знанием о реалии. Поиск иной модели описания привел лингвистов к когнитивному подходу, преимущество которого, по словам А.Н. Баранова, заключается в сознательном игнорировании «довольно зыбкой разницы между лингвистическим и экстралинг- вистическим» (Баранов, Караулов 1991: 187).

1 Исследование выполнено при поддержке проекта № 12-14-63002 Российско- го гуманитарного научного фонда.

К тому же большая роль в концептуализации знания о речевой ситуации принадлежит метафоре, для изучения которой наиболее продуктивны именно когнитивные принципы. Как показал проведенный нами анализ, метафорические номи- нации интерпретируют те же аспекты речевой ситуации, которые маркируются специализированными глаголами речи и отражены в составе дифференциальных сем глаголов речи: характеристики внешней стороны речи, содержания высказывания, коммуникатив-

ной стороны речи – способа передачи информации; указание на ре- чевое взаимодействие участников речи, речевое побуждение, эмо- циональное отношение говорящего к собеседнику и оценку. Вместе

с тем атомарное рассмотрение метафорических языковых средств

на основе интегральных сем, на наш взгляд, не позволяет проанали-

зировать образную картину моделирования речевой деятельности в ее полноте, то есть выявить не только общность метафорических и специализированных лексических номинаций речевой ситуации, но и специфику функций и возможностей собственно метафоры. С другой стороны, в сфере изучения метафорики в целом в по- следние десятилетия сложилось убеждение в необходимости иного принципа структурирования метафорического массива. На смену лексемоцентрическому и полицентрическому подходам в поисках системности метафорообразования пришел образоцентрический подход, в основе которого лежит лингвокогнитивный принцип. Еди- ницей метафорики в этом случае признается метафорический образ (концепт). Эта единица коррелирует с семасиологическим понятием семантического поля, в типичных случаях – с ассоциативно-семан- тическим полем. Когнитивный подход к языку позволяет рассмотреть механизм

наивно-языковой концептуализации речевой ситуации посредством метаязыковых структур. Отраженные в языке представления от- нюдь не примитивны и отражают релевантные характеристики того или иного денотата. Когнитивный подход дает ключ к крупноплановому структу- рированию метафорического массива на психологически реаль- ные единицы – м е т а ф о р и ч е с к и е о б р а з ы , коррелирующие

с д е н о т ат ом в реальной действительности и, с другой стороны,

с я з ы ко в ы м и е д и н и ц а м и , являющимися средствами их экс-

пликации. Достоинство использования категорий д е н о т ат и в н а я с ф е р а (в данном случае – речевая ситуация) и м е т афориче- ский образ (денотативной основой которого также является со- ответствующая реальная ситуация) в качестве единицы анализа за- ключается в том, что в этом случае исследователь использует с о о т - н о с и т е л ь н ы е категории членения действительности и, с другой стороны, членения ментального пространства и метафорического речевого массива. Логика образной концептуализации действительности выража- ется, в частности, в тенденции метафорического образа к лексиче- скому и семантическому варьированию, следствием которого ока- зывается не жесткое закрепление этого образа за интерпретацией одного признака ситуации, а тенденция к экспансии образа, направ- ленная на комплексное отражение ситуации речи. В числе метафорических средств моделирования речевой си- туации зафиксирован широкий (по сути дела – не ограниченный) состав образов, отражающих и интерпретирующих разные аспек- ты речевой ситуации. Среди них образы «перемещение человека в пространстве», «физическое воздействие и взаимодействие», «пред- мет», «манипулирование предметом», «отчуждение предмета», «прием пищи», «ремесло», «игра», «театр», «музыкальный инстру- мент», «животное», «вместилище», «строение», «жидкость», «тем- пературное состояние тел» и многие другие. Изучение метафоры показывает, что она не следует какой-либо одной логике отражения и интерпретации объекта: в м е т афори- ч е с ко й к а р т и н е интерпретации речевой ситуации наблюдается многообразие ракурсов восприятия этой ситуации и со- ответственно множественное, разноаспектное ее струк- т у р и р о в а н и е с о з н а н и е м . Избирательность зависит от «угла зрения» говорящего, коммуникативной ценности определенного аспекта ситуации. Р. Стернберг справедливо отмечает, что при опи- сании сложного объекта не может быть какой-то одной «правиль- ной» метафоры: каждая из них акцентирует внимание на том или ином аспекте такого объекта. Автор подчеркивает, что за каждой

метафорой лежит та или иная (эксплицитно выраженная или им- плицитная) теория (Sternberg 1996: 82) . Выявленная картина образной концептуализации ситуации речи – внутренне цельная система множественного и в каждом кон- кретном случае избирательного структурирования объекта, систе- ма, адекватно отражающая и интерпретирующая структуру этой ситуации в широком спектре коммуникативно значимых ее параме- тров. Грамматически и семантически в типичных случаях речевая ситуация представлена тремя компонентами: субъектом речи (гово- рящим), вторым участником речи (адресатом, собеседником, контр- агентом) и ее продуктом (высказыванием). Будучи репрезентиро- вана средствами разных метафорических образов, она предстает во множестве вариантов своего развертывания и структурирования даже применительно к ее базовым компонентам. Принято считать (это подтверждается итогами нашего иссле- дования), что метафорические образы закреплены за отдельными аспектами ситуации речи в качестве ключевых средств их категори- зации. Так, аспект в з а и м од е й с т в и я участников ситуации речи ор- ганично отражается о б р а з ом п е р е д ач и – п р и е м а о бъ е к т а в функции интерпретации порождения – восприятия речи. Данный образ представляет речевое общение как передачу некоего матери- ального предмета от говорящего к слушающему, и в целом процесс общения концептуализируется как обмен высказываниями либо идея- ми, информацией. Например: Сидели верхом на стульях, но при этом перекидывались фразами(Гранин); Обменявшись приветстви- ями, соседи заговорили о деле, занимавшем весь Старгород (Ильф, Петров); – Хочешь – стреляй, – хладнокровно бросил Эстерсон (Зо- рич); – Ради интересов дела, – подхватил Возницын (Гранин). Логико-композиционная и тематическая струк- т у р а р еч и интерпретируется прежде всего посредством метафо- рического о б р а з а п е р е м е щ е н и я с у бъ е к т а - го в о р я щ е го в п р о с т р а н с т в е , см. типовые выражения: начать издалека, перей- ти к вопросу; вплотную подойти к основной теме; обойти тему; остановиться на вопросе; вернуться к начатой теме; подойти к теме с неожиданной стороны; забегая вперед, сказать; найти

интересный поворот в разговоре; перескакивать с одной темы на другую; перевести разговор в другую плоскость и т.д. Акцентирование внимания на содержании речи осущест-

вляется посредством представлений о вм е с т и л и щ е – вм е с т и - м ом . Форма, репрезентируемая словами речь, слова, выражения, призывы и т.п., предстает как вместилище для выражаемой идеи, смысла, чувства: Может быть здесь, в этом, вами сейчас выражен- ном изъяснении скрыто другое (Гоголь); Эти кажущиеся на первый взгляд излишними конкретные подробности на самом деле являются «упаковочным материалом» ваших идей(Стернин); В речах его и в интонации довольно пронзительного голоса слышался какой-то юродливый юмор, то злой, то робеющий… (Достоевский).

э с т е т и ч е с к а я с т о р о н а р еч и интерпре-

п л е т е н и я , т к ач е с т в а , см.

выражение плетение словес, а также контексты: Мы будем вести

беседы неторопливые. Мы будем плести разговоры из венских кру-

жев

(Брагина). Если организующее начало речи предстает в о б р а з е

н и т и , то отсутствие логики в речевой организации коммуникатив- ного акта, разрушение смыслового пространства, общего для субъек- тов речи, передается выражениями оборвать речь на полуслове, пре- рвать собеседника, см. текстовые примеры: …в десять минут уже успел потерять нитку разговора со своим больным (Достоевский). Соразмерность элементов в составе речевого це-

со-

з и д а н и я – р а з р у ш е н и я , актуализирующей замысел сложного в структурном отношении предмета: разговор строится на обиде, диалог построен необычно. См. текстовый пример: … она зазыва- ла его к себе, и начинался головокружительный разговор, весь по-

строенный на остриях и безднах… (А.Толстой); Вдохновение помо- гало ему найти безошибочный тон и точные слова. Стоило где-то сфальшивить, выбрать чересчур восторженное выражение – и вся постройка рухнула бы. Но Тулин уверенно скреплял ее безразличи- ем человека объективного (Гранин). Для интерпретации и н т е р а к ц и и ком м у н и к а н т о в ре- гулярно используются (наряду с образом передачи – приема пред-

И с к у с н о с т ь , тируется о б р а з ом

р у код е л и я ,

(Приклонский); Я тонкую нить разговора привычно сную

л о го эксплицируется м е т а ф орой строения в аспектах

мета) о б р а з ы и г р ы , ф и з и ч е с ко го п р о т и в о б о р с т в а . Так, о б р а з и г р ы представляет действия говорящих как мену комму- никативных «ролей» или «партий» при номинации речевых актов (роли, партии), при характеристике видов речевого поведения (ре- пертуар коммуникативных ролей, речевая маска), результата (обы- грать – проиграть), речевого взаимодействия (контакт масок): Не позволяет ему разыгрывать роль гостя во время беседы (Казарце- ва); …каждому человеку приходится «проигрывать» более или ме- нее широкий репертуар социальных ролей и вступать в различные ролевые отношения, требующие определенного речевого поведения (Казарцева); «Контакт масок» – формальное общение… В городе контакт масок даже необходим, чтобы люди «не задевали» друг друга без надобности… (Столяренко).

В качестве средства интерпретации ко н фл и к т н о го р еч е -

в о го в з а и м од е й с т в и я закрепился метафорический о б р а з

ф и з и ч е с ко го п р о т и в о б о р с т в а : Одним словом, из-за Маль- винских островов начались у нас с ней скандалы. Всю зиму мы так с Анной провоевали. Придем с работы и за старое (Пьецух); – Не хотите ли кофе? – спросил я, снимая паузу. В боксе это называет- ся держать удар. Он держал удар. – Не откажусь (Гранин). Особый ракурс образного моделирования представляет ц е л ь - но е предст авление ситуации речи в образе вме сти- л и щ а , в пределы которого вступают или пределы которого покида- ют участники речи-перемещения: Иностранец ловко уселся между ними и тотчас вступил в разговор (Булгаков); Я просто высказал свое мнение, вот и все, и в дискуссию вступать не собираюсь, ибо она все равно ни к чему не приведет (интернет-форум). Итак, метафорические образы, концептуализирующие речевую ситуацию, функционально дифференцированы. Вместе с тем образ в ходе своего варьирования обнаруживает тенденцию к расширению состава аспектов речевой ситуации, ко- торый он способен интерпретировать. Следовательно, функцио- нальная закрепленность метафорического образа распространяется не только на определенный аспект ситуации или отдельное речевое действие в рамках жанрового сценария, но нередко на речевой жанр

в целом. Даже образы, квалифицированные выше как закрепленные

за определенным аспектом ситуации, при специальном наблюдении обнаруживают тенденцию к охвату нескольких аспектов ситуации либо к охвату речевого жанра. Так, образ перемещения в пространстве, рассмотренный выше как закрепленный за логико-композиционным аспектом речевой ситуации, тесно связан в качестве ключевого образа с повествова- тельными жанрами: рассказом, лекцией, экскурсией и т.п. Образ физического противоборства органично коррелирует с жанрами конфликтного речевого поведения. Образ животного при разверты- вании в аспекте отношений с особями того же или других классов тяготеет к моделированию жанра бытовой ссоры. Тенденция метафорического образа к экспансии – к охвату не только одного аспекта ситуации либо нескольких взаимосвязанных аспектов этой ситуации, но и к охвату речевого жанра в целом – обеспечивается способностью образа к варьированию и реализует- ся в процессе его лексического и семантического варьирования. Эта тенденция в разной степени реализуется разными образами, по- скольку условием корреляции метафорического образа и речевого жанра является структурное сходство двух ситуаций: речевого со- бытия определенного жанра и ситуации, которая его образно моде- лирует, – в их восприятии сознанием. К.Ф. Седов и В.В. Дементьев отмечают: «Мы определяем жанр как вербальное оформление типичной ситуации социального взаи- модействия людей» (Дементьев, Седов 1998: 6). Наше обращение к речевому жанру в рамках исследования метафорического модели- рования речевой ситуации мотивировано л о г и ко й я з ы ко в о го м ат е р и а л а , которая показывает, что метафорическому модели- рованию обычно подвергается не отдельный аспект ситуации, а вся ситуация либо один из ее компонентов в связи с другими. Прежде всего речевые жанры представлены маркирующими их глаголами-метафорами: просьба привязываться, липнуть, прице- пляться, теребить, уламывать; спор схлестнуться, сцепиться, отметать, отразить; ссора схлестнуться, сцепиться, лаяться, собачиться, отлаиваться, крыть, лягать, уязвлять; угроза напа- дать, наскакивать, налетать, обрушиваться, накидываться; ком- плимент рассыпаться, превозносить; хвастовство возносить-

ся, козырять; жалоба открываться, изливать, скулить, выть; объяснение проливать свет, освещать, развертывать, разже- вывать, раскрывать, вколачивать, вдалбливать. Приведенные глагольные метафоры маркируют речевой жанр через э к спликацию деталей соответствующей жанро-

в о й м од е л и : типа отношений, цели, структуры коммуникации.

В частности, лексемы, представляющие жанр ссоры, различают от- ношения между субъектами, количество и характер участников, их эмоции, серьезность повода для конфликта и др. – в рамках мета- форического образа собаки:

1) характер отношений между субъектами (достаточно близкие

в случае лаяться, собачиться); 2) роли субъектов (равноправные в случае лаяться, собачить- ся – неравноправные в случае отлаиваться, отбрехиваться); 3) серьезность повода для конфликта (схлестнуться, сцепить- ся – серьезный повод; лаяться, собачиться – бытовой повод); 4) характер эмоций участников (браниться, лаяться, рычать, рявкать – в состоянии раздражения, злобы, гнева); 5) пол говорящего (рявкать, рычать – обычно о мужчинах). Таким образом, метафорические образы являются метарече- вым средством, стихийно «исследующим» специфику многообраз- ных форм, в которые «отливается» наша речь, а кроме того, диф- ференцирующим «специфические условия и намерения говорящих через тему сообщения или высказывания, языковой стиль (языко- вые средства), композицию» (Ирбакаева 2006: 110), то есть через компоненты, определяющие речевой жанр. Новые принципы структурирования картины метафорического от- ражения ситуации мы связываем с «образоцентрическим» подходом, который дает ключ к анализу возможностей метафорического модели- рования действительности, позволяет исследовать возможности мета- форической концептуализации денотата в процессе разностороннего варьирования образа. Понятие в арьирования 2 является одним из

ключевых понятий, определяющих закономерности функционирова-

2 Варьирование является универсальным свойством языковых единиц, опре- деляет функционирование лексических единиц и в этом качестве предстает как за- кономерное явление.

ния метафорического образа. Воспроизведение образа представлено тремя типами его варьирования: л е к с и ч е с ко е в а р ь и р о в а н и е (воспроизведение образа в многочисленных речевых актах в разном лексическом обличье), с е м а н т и ч е с ко е в а р ь и р о в а н и е (вос- произведение образа в многочисленных речевых актах с актуализа- цией разных семантических признаков) и в арьирование ассо- ц и ат и в н ы х с в я з е й о б р а з а (воспроизведение образа в много- численных речевых актах в качестве средства моделирования разных денотативных ситуаций или разных компонентов одной ситуации). Варьирование содержательной структуры концепта (образа) определяет интерпретационные возможности метафоры приме- нительно к разным типам денотатов: процесс варьирования «ин- терпретирует саму сущность метафоры», а аспекты варьирования образа «определяют основные параметры метафорообразования» (Илюхина 2007: 138–139). Органичность метафорического образа для определенного ре- чевого жанра, условием которого является сходство структуры и логики развития двух ситуаций, дополнительно способствует раз- ностороннему развертыванию этого образа в результате его лек- сического и семантического варьирования в процессе моделирования ситуаций, представляющих этот жанр. Предметом анализа в данной статье является лексическое и семантическое варьирование двух образов, моделирующих речевую ситуацию, которые в условиях своего широкого лексического и се- мантического варьирования обнаруживают разные тенденции. Образ манипулирования предметом демонстри- рует разнонаправленное варьирование, связанное со способностью моделирования широкого спектра речевых ситуаций и жанров. В отличие от него о б р а з ф и з и ч е с к о г о п р о т и в о б о р с т в а обнаруживает тенденцию к охвату определенного речевого жанра – конфликта. Центральное положение метафорического образа «Манипули- рование предметом в процессе физического взаимодействия» в системе образов, моделирующих речевую ситуацию, определяется тем, что в фокусе внимания метафоры оказываются все элементы структуры речевой ситуации: говорящий (бросил фразу), второй

участник речи (ловил слова), речь. Это обстоятельство обеспечивает образу широкие интерпретационные возможности. Показательно, что эта метафора используется для определения коммуникативной функции языка: Язык является основным средством человеческо- го общения (коммуникативная функция), средством передачи ин- формации от говорящего к слушающему (адресату) (Языкознание 1998: 604). Кроме того, одна из линейных моделей коммуникации содер- жит термины «отправитель» – «получатель» информации для обо- значения субъектов общения: При наличии обратной связи отпра- витель и получатель меняются коммуникативными ролями. Изна- чальный получатель становится отправителем и проходит через все этапы процесса обмена (Основы менеджмента). Совместная деятельность людей предполагает контакты между ними и обмен необходимой информацией. Для осуществления любой коммуника- ции необходимы как минимум два человека — отправитель инфор- мации (коммуникатор) и ее получатель (коммуникант или реципи- ент) (Морозов). Этот образ широко используется в научной, художественной и обыденной речи для характеристики речевого взаимодействия. При- ведем примеры: Дискуссия – устное коммуникативное взаимодей- ствие группы учащихся… которое организуется для обмена мне- ниями, связанными с изучаемыми предметами (Казарцева); Цирле обменялся с мичманом парой фраз на русском (Зорич); При этом оба ученые перебрасывались оживленными, но непонятными про- стым смертным словами (Булгаков). Картина функционирования данного образа характеризуется широким диапазоном его лексического и семантического варьиро- вания. При этом варьирование характеризуется тенденцией не к од- нонаправленному развертыванию образа, которое способствовало бы его смыканию с тем или иным конкретным речевым жанром, а к разнонаправленному развертыванию – к моделированию разных аспектов речевой ситуации вообще и различных речевых действий и жанров в том числе. В результате лексического и семантического варьирования данный образ в одних случаях моделирует фрагменты речевой си-

туации, ее отдельные акты – с вниманием к отдельному участни- ку речи и к взаимодействию нескольких участников. Ср., с одной стороны, бросить реплику, принять обвинение, то есть обозначение отдельных речевых действий отдельного взятого участника ситуа- ции – либо говорящего, либо слушающего, с другой стороны, об- меняться – перекинуться фразами, то есть обозначение речевого взаимодействия нескольких участников ситуации. В иных случаях варьирующийся образ нерасчлененно обозначает всю речевую си- туацию, при этом – ситуации разных речевых жанров, ср.: отдать приказ, дать совет, принести извинения, дать интервью. Эти воз- можности реализуются в условиях разного лексического наполне- ния объектной позиции при глаголе со значением передачи. Показательно и то, что средства этого образа позволяют интер- претировать высказывания любого целевого назначения: сообщение (передал сведения), вопрос (дал запрос, подбросил вопрос), побуж- дение (отдал приказ). Ср. более широкий спектр коммуникативных актов, моделируемых центральными глагольными средствами во- площения образа: дать сведения / показания / совет / поручение / обещание / ответ / урок / оценку и т.п., коррелирующие с реализа- циями получить сведения / показания / совет / поручение / обеща- ние / ответ / урок / возражения / выговор / поздравления / извине- ния и т.п. Часто наблюдается прямая корреляция конструкций, ср.:

дать информацию – получить информацию, дать сведения – по- лучить сведения, дать показания – получить показания, дать со- вет – получить совет, дать поручение – получить поручение, дать приказ – получить приказ, дать ответ – получить ответ, дать урок – получить урок. Данный образ располагает возможностью моделировать ситуа- цию о п о с р е д о в а н н о й ком м у н и к а ц и и посредством глагола передать и его дериватов: передать привет / поздравления / при- каз / ответ и т.п. За счет лексического и сопряженного с ним семантического ва- рьирования образа происходит акцентирование частных аспектов ситуации речи: наряду с дать получить регулярно употребля- ются лексемы бросить ловить, эксплицирующие порождение и восприятие речи: – Доброе утро! – бросил ему я (Зорич); Роза, не

отрывая бинокля от глаз, жадно ловит каждое слово из длинного монолога Акосты (Ш.-Алейхем). Фатическое речевое взаимодействие в его неформальной раз- новидности репрезентируется лексемой делиться и ее дериватами, актуализируя сему доверительности: интимизированную ситуацию, специфическое – не для всех – содержание сообщения: Здесь соби- раются все желающие, чтобы в дружеской обстановке поделить- ся впечатлениями (реклама арт-кафе); Хочу поделиться самым сокровенным (интернет-форум). Аспект отношения говорящего к адресату, его состояние репре- зентируется глаголами передал / бросил / кинул / швырнул (фразу). Так, глагол бросить актуализирует внешнюю сторону речи – ‘ска- зать быстро, коротко’; оценку – ‘небрежно или сдержанно’; нерав- ноправие коммуникантов: субъект занимает более высокое поло- жение в социальной иерархии либо осознает свое превосходство в рамках ситуации. Названные характеристики объединяются смыс- лом ‘сказать, не заботясь о реакции собеседника в силу ее неваж- ности или очевидности’. Указанные особенности ситуации нередко прямо эксплицированы в контексте: Бросив свой вопрос Степану Трофимовичу при входе, он как бы забыл о нем тотчас же (Досто- евский); – Чайку, на всех, – бросил каперанг вестовому (Зорич). Восприятие информации вторым участником речи передается образом приема предмета (ср.: поймал – принял – ловил – подхваты- вал слова), который связан с характеристикой адресата. Показатель- но, что эти глаголы в данном случае функционально соотносятся с глаголом понимать (этимологически поимати), поскольку воспри- ятие предполагает понимание речи. Например: Командир Валентин Олегович: – Доклад принял (А. Зорич). Образ может эксплицировать факт восприятия речи того, что адресат слышит речь, без указания на целенаправленность слуша- ющего: Из всего сказанного я уловил только слово «сарван» – ка- питан (Зорич). Ср. акцентирование целенаправленности воспри- нимающего субъекта, понимание неочевидных смыслов: Роза, не отрывая бинокля от глаз, жадно ловит каждое слово из длинного монолога Акосты (Ш.-Алейхем); – Нет, знаешь, – схватив его сло-

ва на лету и встряхнув головою, заговорила женщина ломким голо- сом (Горький). Метафорический образ подхватывания падающего предмета актуализирует согласованность действий адресата и говорящего, го- товность адресата к продолжению коммуникации, принятию пред- ложенной темы, оценки, тональности речи, к развитию мысли: – Ни

тебе груздя моченого, ни зелена вина. – И ни одного орешка, – под-

, сказала Каренина…– Вероятно, это вам очень наскучило, – сказал

, бросила ему (Л. Толстой). Если в предыдущих примерах передается эффективная комму- никация, то следующие контексты репрезентируют отказ от продол- жения речи в предложенной форме: – Он сказал, что Садовников наверняка обращался и к Боголюбову тоже, но что-то у них не… – Не срослось, – подсказал Константинов. – Не сложилось, – не приняла подачу Лера, не любившая жаргон (Устинова); Учитель- ница прижимала обе руки к груди, бегала от одного к другому, кри- чала, волновалась, описывала все прелести городской безопасной жизни, но все ее слова отбрасывались упруго и ловко, как мячик. Оба лагеря совершенно не понимали друг друга (Аверченко). Метафорический образ «Физическое противоборство» закре- пился в русской языковой картине мира в качестве средства интер- претации ко н фл и к тного речевого взаимодействия во всех его разновидностях. Метафора «речевое взаимодействие – борьба» принадлежит к числу моделей, которые исследователи оценивают как ключевые в этой денотативной области: «Многое из того, что мы делаем в спо- рах, частично осмысливается в понятийных терминах войны. В спо- ре нет физического сражения, зато происходит словесная битва, и это отражается в структуре спора: атака, защита, контратака и т. п.» (Лакофф, Джонсон 1990: 389). Важным показателем органической взаимосвязи двух ситуаций (физического противодействия и речевого конфликта) в сознании и в отражающей его языковой картине мира являются материалы эти- мологических и толковых словарей.

на лету подхватывая этот мяч кокетства, который она

он

хватил Егор (Зорич); – Да, мы все время с графиней говорили

Слова бранить, браниться в современном русском языке ис- пользуются только применительно к речи: бранить – 1) порицать, выражать свое недовольство бранными словами; 2) подвергать осуждающей критике; браниться – 1) бранить друг друга, ссорить- ся; 2) выражать свое недовольство в грубых, резких словах (Оже- гов, Шведова 1995: 55), см.: Брат и сестра Сидоровы в детстве очень дружили, были близки друг другу, а, повзрослев, постоянно бранились (БТСРГ). Вместе с тем показательно, что эти слова, как и слово брань, применительно к ситуации речи представляют собой стертую ме- тафору и этимологически связаны с лексемами бороться, борьба 3 . В словаре В.И. Даля в толковании слова брань наряду с лексемами, обозначающими речь, приводятся слова, называющие физическое противоборство: «Брань – ж. ссора, перекоры, свара, раздор, несо- гласие, разлад, вражда, враждование; ругня, ругательство; бранные, ругательные, поносные слова; драка, колотня, свалка, рукопаш- ная, побоище; война, сражение, бой, битва» (Даль 1989: 302). Ср., с одной стороны, лексемы, называющие речевую ситуацию: ссора, свара, ругня, бранные, ругательные, поносные слова и под., а с дру- гой стороны, лексемы драка, рукопашная, побоище, война, сраже- ние, бой, битва и под., именующие ситуацию физического противо- борства. Причиной регулярности воспроизведения данного образа в сфере интерпретации речевой ситуации является, в первую очередь, сходство структуры физического противоборства с речевой дея- тельностью, реализующей конфликтный сценарий взаимодействия коммуникантов. Структура конфликтного речевого взаимодействия (спора, ссоры и т.п.), как и структура физического противодействия

3 Слово брань восходит к церковнославянскому боронь – ‘борьба, препят- ствие’. Ср. реализацию в родственных языках: бороться – в.-луж. wobróćso, н.- луж. wobrojś – ‘защищаться’, лит. bárti, barù ‘бранить’, возвр. ‘ругаться’ лтш. bãrt, bar̨u , др.-исл. beria ‘бить’, beriask ‘бороться’, д.-в.-н. berjan, ср.-в.-н. bern ‘бить, стучать, наступать’, лат. fer-o, -re ‘бить, рубить, колоть’; бо́ронь ‘борьба, препят- ствие’, стар. (о)борони́ть, оборо́на, укр. борони́ти ‘защищать’, ст.-слав. брань ж. ‘битва, бой’, болг. бра́ня ‘защищаю, препятствую’, сербохорв. бра́нити, бра̑н ж. ‘бой’, словен. brȃn ж. ‘защита’, чеш. braň ‘оружие’, польск. broń, диал. bróń ‘ору- жие’, в.-луж. bróń ‘оборона’, н.-луж. broń ‘оружие’ (Фасмер 1964: 197).

(войны, борьбы, драки, дуэли и т.п.), включает следующие компо- ненты: участники противодействия; противоречия (во взглядах, ин- тересах, мнениях, оценках, ценностных представлениях, целях и т.п.); причина-повод; ущерб; временная протяженность и простран- ственная локализация. Сходными оказываются и стадии развития конфликта: зарождение, созревание, пик, спад и разрешение. Кроме того, отношения между ситуациями физического противоборства и речевого конфликта можно рассматривать не только с точки зрения сходства, но и с точки зрения смежности – как между разновидно- стями конфликта. Собственно языковой причиной использования образа физического противоборства для моделирования речевой си- туации можно считать факт детальной структурированности в язы- ке сферы физического противоборства, то есть богатые ресурсы ее лексического представления. Сказанное обеспечивает условия для широкого лексического и семантического варьирования образа при интерпретации жанра конфликта, возможности его разнонаправленного развертывания в художественном, публицистическом, разговорном стилях: Господа, я выхожу на эту трибуну, весь покрытый стрелами, пущенными в меня искусной и все еще молодой рукой. Я не буду пытаться вырывать их и бросать обратно моему грозному противнику (Ханин); Надо, чтобы в каждой такой словесной схватке вы, а не ваш противник оказался победителем. И притом чтобы вы «взя- ли» не «горлом», а спокойствием…; чтобы вы победили не в «ку- лачном», а в «фехтовальном» поединке. Если он [ребенок] будет наблюдать, как вы в споре владеете оружием речи (Успенский). Рассматриваемый образ проникает и в учебно-научный дис- курс, связанный с культурой речи и риторикой. Например: Опере- жающее обсуждение возражений позволяет избегать резкого про- тивоборства (Стернин); Как завоевать слушателей? (Львов); полемику можно определить как борьбу принципиально противопо- ложных мнений по тому или иному вопросу, публичный спор с целью защитить, отстоять свою точку зрения и опровергнуть мнение оппонента (Введенская, Павлова). В процессе лексического и семантического варьирования ме- тафора физического противодействия тяготеет к смыканию со всем

комплексом речевых жанров конфликтного взаимодействия: с жан- рами публичного официального дискурса (спор, дискуссия, крити- ка) и с жанрами бытового дискурса (ссора, скандал). Закономерности развертывания образа, то есть закономерно-

сти его лексического и семантического варьирования, заданы логи- кой не только лежащего в его основе денотата (драки, войны, ду- эли и т.д.), но и структурой, сценарием соответствующих речевых жанров. Органичность образа физического противоборства в разных его вариантах для моделирования жанров конфликтной речевой ситуа- ции выражается в том, что в рамках широкого лексического и се- мантического варьирования образ обеспечивает возможности моде- лировать речевой жанр в его развертывании в разных направлениях, актуализируя все коммуникативно важные аспекты речевого жанра. При этом в развертывании образа можно наблюдать и пропози- тивную, и сценарную логику. Прежде чем рассматривать картину варьирования образа на основе текстовых материалов, обратим внимание на отражение пропозитивной логики в толковых словарях современного русского языка и в этимологических словарях.

В толковании лексемы с предметным грамматическим значе-

нием обнаруживаются следы пропозитивной логики осмысления ситуации, а при толковании глагольной лексемы – следы как про-

позитивной, так и, видимо, сценарной логики ее осмысления. Так, в словаре С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой (Ожегов, Шведова 1995:

55) и в словаре Д.Н. Ушакова (Ушаков 1935: 181) значения слов- омонимов брань квалифицируются как названия всей ситуации фи- зического противоборства (Брань 2 ‘война, битва’), и как название одного компонента ситуации словесного противоборства (Брань 1 ‘обидные слова, сквернословие, ругательство’ – то есть своеобраз- ное «оружие» в ссоре).

В словаре В.И. Даля обнаруживаем ту же картину: толкования

значений слова брань применительно к ситуации физического про- тивоборства включают лишь названия всей ситуации в целом (дра- ка, колотня, свалка, рукопашная, побоище, война, сражение, бой,

битва), а применительно к ситуации речевого конфликта – наряду

с названиями всей ситуации в целом (ссора, свара, раздор, разлад,

вражда) – и названия орудия воздействия – слов, выражений (бран- ные, ругательные, поносные слова) (Даль 1989: 123). Данные этимологического словаря М. Фасмера подтверждают вывод об отражении пропозитивных аспектов осмысления ситуа- ции, на этот раз – на уровне межъязыковой многозначности. Значе- ния слов с корнем бран- (борон-) в разных родственных языках и их диалектах именуют:

А) ситуацию физического противоборства в целом (‘битва, бой’ – ср. ст.-слав. брань ‘битва, бой’, сербохорв. бра́нити, бра̑н ‘бой’), Б) оборону как определенный ракурс (со стороны лица, отра- жающего нападение) или определенный этап ситуации противобор- ства (рус. (о)боронить, оборона, укр. борони́ти ‘защищать’, болг. бра́ня ‘защищаю, препятствую’, словен. brȃn ‘защита’, в.-луж. bróń ‘оборона’), В) и один из компонентов этой ситуации – оружие: чеш. bran

‘оружие’, польск. broń, диал. bróń ‘оружие’, н.-луж. broń ‘оружие’ (Фасмер 1964: 197). Таким образом, исходно общая лексема со значением физиче- ского противоборства получила в разных языках деривационную трансформацию и семантическое развитие по метонимической ло- гике, отражающей структуру исходной ситуации (то есть пропози- цию). Рассмотрим варьирование образа физического противоборства

в качестве средства моделирования конфликтного речевого жанра

с вниманием к пропозитивной логике развертывания образа. Развертывание ситуации по пропозитивной логике означает расши- рение состава компонентов речевой ситуации, которое выражается

в том, что в контекст наряду с метафорическим глаголом (ключе-

вым для данной модели) и противодействующими субъектами вво- дится позиция с и н с т р у м е н т а л ь н ы м з н ач е н и е м , которая

представляет оружие: И Богдановский, ухватившись за этот те- зис, ловко фехтовал им против Лагунова и всех, кто еще сопро- тивлялся (Гранин); Путин разгромил критикой судоверфи (News- info. Ru).

Введение позиции оружия для интерпретации словесных аргу- ментов способствует более точному отражению сущности речевого конфликта при его метафорическом моделировании. Орудийная по- зиция в контекстах, образно моделирующих речевую ситуацию, за- полняется лексическими средствами, обозначающими компоненты обеих ситуаций – исходной ситуации борьбы и моделируемой ситу- ации речи:

1) с одной стороны, лексемами, обозначающими орудия физи- ческого противоборства: стрелы, рапиру, огнестрельное оружие, тяжелая артиллерия: Стрелы твоего красноречия выпущены не- твердой рукой и затуманенным рассудком. Расскажи лучше о по-

следних дворцовых интригах (Копти); – Ах, вот даже как! – увидев уязвимое рапире место, нанес Сологдин моментальный звонкий удар (Солженицын); 2) с другой стороны, лексемами, обозначающими компоненты ситуации речи, нами отмечены:

Нержин

(Солженицын); Как научиться подбирать

нужные слова, чтобы победить словом (имплицитно – не кулака- ми)? (интернет-форум); Я воевал с Буксгевденом его собственным оружием – его резонами (слова графа), противу предложенного им перемирия… (Булгарин); б) лексемы, именующие содержание словесного высказывания:

резкость, вопрос, требование: Макарыгин напряженно маневриро- вал, чтобы Радович не выпалил какой-нибудь резкости (Солжени- цын); Почему? – Трезвый Толя Зыбков стреляет в меня очередным вопросом (Тендряков); Всегда он наталкивался на твердое сопро- тивление Лены, и с годами идея [о проживании со свекровью] ста- ла являться все реже… в минуты раздражения. Она превратилась в портативное и удобное, всегда при себе оружие для мелких се- мейных стычек (Трифонов); в) лексемы, именующие психологические качества и поведение оппонента: интеллект, спокойствие, молчание: Пришлось заседа- ние вести, так мне все время казалось, что все смотрят на меня и смеются… – Наплюй, – сказал Крылов. – …Чуть что, бей по морде интеллектом (Гранин); Надо, чтобы в каждой такой словесной

а) слова, именующие речь: слово, речь, фраза:

Но

заметал ее словами

схватке вы, а не ваш противник оказался победителем. И притом чтобы вы «взяли» не «горлом», а спокойствием(Л. Успенский); Мать ей с детства внушила, что лучшее оружие в семейных ссо- рах – молчание (Покрасс); г) лексемы, именующие лиц, используемых в качестве помо- щи с учетом их коммуникативных, интеллектуальных, статусных качеств: Конфликт между издательским домом «Коммерсант» и «Альфа-групп» не закончился с решением Московского арбитраж- ного суда. Продолжился он у Владимира Соловьева в передаче «К барьеру». Ассистировали дуэлянтам люди известные и уважаемые. Спину гендиректора «Коммерсанта» прикрывали адвокат Павел Астахов и Виктор Геращенко «бывший сотрудник Центробан- ка». Против такой тяжелой артиллерии Михаил Фридман вы- ставил Юрия Башмета и Андрея Макаревича (Рос. газета). Развертывание метафорического образа по пропозитивной ло- гике можно усмотреть и в случае актуализации од н о й и т о й ж е с и т у а ц и и в р а з н ы х р а к у р с а х – с точки зрения действий той либо иной стороны в акте противоборства: действия одной из сто- рон квалифицируются как нападение, а действия другой – как защи- та, оборона: Теперь он наступал, и Тулин понимал: стоит начать защищаться, как все пойдет прахом (Гранин); Он не пробовал за- щищаться, он покорно принимал удары Тулина, но всякий раз, как ванька-встанька, поднимался, словно извиняясь за то, что Тулину приходится снова бить его(Гранин). Аспект нападения регулярно используется для передачи агрес- сивного типа речевого взаимодействия, однако варьирование обра- за обеспечивает и другую его функцию – актуализацию активности субъекта речи. См. наиболее типичное воплощение нападения субъ- екта на лицо-объект с актуализацией агрессивного воздействия: До- сталось порядком и актерам: он набросился на них, ко всем приди- рался, сердито покрикивал, бранился и осыпал их такими прокля- тьями, что мог бы составить из них целый словарь (Ш.-Алейхем). При этом варьирующийся образ может актуализировать п р и ч и н е - ние боли, то есть перевести внимание на иной аспект ситуации – о щ у щ е н и я л и ц а – о бъ е к т а воздействия: Когда Дмитриеву хотелось за что-то уколоть Лену, обвинить ее в эгоизме или в чер-

ствости, он говорил: «Вот поэтому ты и с матерью моей не хо- чешь жить» (Трифонов); Найти бы такое место, куда побольнее ударить (Солженицын). Вместе с тем при актуализации того же аспекта нападения мо- жет быть нейтрализован признак агрессивного воздействия и под- черкнуто активное и инициативное речевое поведение говорящего:

Вам нехорошо, Владимир Ипатьич? – набросились со всех сторон встревоженные голоса (Булгаков); А Симка навалилась: – Воло- денька, Володенька, свези бочкотару в Коряжск (Аксенов). Развертывание образа физического противоборства п о сце-

н а р н о й л о г и ке моделирует развитие конфликта в его времен- ной протяженности с акцентированием отдельных этапов или их взаимосвязи в рамках процесса физического противоборства и соот- ветственно в развитии речевого жанра конфликта. Это предполагает последовательную актуализацию следующих этапов: мотивации не- обходимости столкновения; подготовки к нему; планирования про- цесса самого противоборства с разными стадиями; исхода; послед- ствий: либо одного отдельно взятого этапа, либо всех этапов в раз- вернутой текстовой метафоре. Приведем примеры, в которых идет речь о нескольких этапах в развитии речевого жанра конфликта:

Это классический прием возвратного удара, не позволяющего про- тивнику втянуть вас в дискуссию, в которой он выиграет (Стер- нин); В последнее время Голицын наконец решился выступить про- тив академика Денисова, и тут Крылов и Бочкарев были целиком на стороне своего шефа, и, может быть, зная это, он хотел укре- пить тылы (Гранин). Этап конфликта, обозначаемый словами разведка, разведывать, связан с выявлением слабого места противника с целью нанесения удара по уязвимым местам: Лидия Ивановна через своих знакомых разведывала о том, что намерены делать эти отвратительные люди… (Л. Толстой). Идею начала активных враждебных действий в отношении коммуниканта, выражающего другое мнение, передают глаголы нападать, наступать, существительные и сочетания с тем же зна-

– со сдержанным бешенством начал на-

ступление Пантелей Прокофьич. – Ты мне скажи толком. Я-то

чением: Чем я пособлю?

аль рад тому, что сын с базу ушел? (Шолохов); А вот женщины, на которых вы так нападаете, – те, по крайней мере, не употребля- ют громких слов (Тургенев); Чем яростней он нападал, тем бла- годушнее улыбался Агатов (Гранин); – Вы, – она еще соизмеряла удар, – умрете! (Солженицын). Слова оборонять(ся), защищать(ся), отбивать(ся) реализуют идею защиты от речи оппонента: На мои атакующие вопросы она отвечала все более сдержанно, продолжая защищать «порядочно- го» мужа-деспота и ругать сноху… (Покрасс); Калмык да тата- рин первые люди в степи, ты, тетушка, не шути! – уходя, отби-

не кончи сумасшествием! – пытался

обороняться Нержин (Солженицын). Защиту в ситуации противоборства можно рассматривать как а с п е к т п р о п о з и т и в н о го р а з в е р т ы в а н и я о б р а з а – когда нападение и оборона (защита) представляют собой один и тот же момент развития ситуации (взаимное противоборство двух сторон). В таких случаях акцентируется внимание лишь на действиях одной стороны, положение второй (нападающей) стороны характеризуется имплицитно (примеры см. выше). Вместе с тем оборона в ситуации относительно длительного военного противоборства может рассматриваться как э т а п в р а з - в и т и и в о е н н ы х д е й с т в и й с точки зрения определенной сто- роны. В этом случае варьирование образа физического противобор- ства допустимо квалифицировать в терминах сценарного разверты- вания. В целом следует подчеркнуть, что в процессе варьирования образа физического противоборства при моделировании речевого жанра конфликта обычно совмещаются пропозитивная и сценарная логика развертывания. Конечной целью любого противоборства является полное под- чинение противника: в результате участники спора предстают в роли победителя и побежденного. При этом эксплицитная квалифи- кация статуса одной стороны в то же время имплицитно характери- зует статус другой стороны: называя какую-либо сторону победив- шей, говорящий считает вторую сторону побежденной. Поражение заключается в том, что оппонент, исчерпав аргументы, вынужденно соглашается с точкой зрения противника.

вался Федот (Шолохов); Ты

Результат противоборства обозначают выражения победить, одержать победу, отвоевать, завоевать, отбить, поразить, пле- нить и, с другой стороны, выражения потерпеть поражение,

сдаться (в плен), быть разбитым и под. Ср. характеристику резуль- тата с помощью конверсивов: Так и отбилась от свекрови, завоева- ла себе вольный кредит (Можаев) и И тогда я …старался говорить как можно резче и обиднее, точно хотел отомстить за пораже- ние, которое только что потерпел. Клэр насмешливо соглашалась с моими доводами; и оттого, что она так легко уступала мне в этом, мое поражение становилось еще более очевидным (Газда-

нов). Ср. другие лексические средства выражения этой идеи:

Из-

варин легко разбивал его в словесных боях (Шолохов);

Генерал

Ба-

нок разбил меня в пух и прах по всем пунктам (Симонов); Браво, браво, разбит Пигасов, разбит (Тургенев); Да что, думаю, уперся мой лауреат! Нет, думаю, не пойдешь со мною на Бриттена, стану безжалостной. Он сдался, предчувствуя полный провал, была я не- умолима, а он без меня жить совсем разучился (В. Ерофеев). Нередко исход спора интерпретируется как попытка уйти от противоборства, что ассоциативно приравнивается к бегству: – Ага! обратился в бегство! – заговорила Дарья Михайловна (Тургенев); После нескольких реплик с соседней койки он обратился в бег- ство(Солженицын). Таким образом, наблюдение за функционированием даже от- дельно взятых образов дает основание утверждать, что метафори- ческое моделирование представляет не фрагментарное отражение речевой ситуации, а цельную картину моделирования и оценки кон- кретного денотата, обеспечиваемую механизмом варьирования того или иного образа, которое и выступает основным показателем линг- вокреативного потенциала метафоры и системности метафорообра- зования.

Литература

Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Очерк когнитивной теории метафоры // Ба- ранов А.Н., Караулов Ю.Н. Русская политическая метафора: материалы к сло- варю. М.: ИРЯ АН СССР, 1991. С.184–193.

Дементьев В.В., Седов К.Ф. Социопрагматический аспект теории рече- вых жанров. Саратов, 1998. 107 с. Илюхина Н.А. Семантическое варьирование публицистической метафо- ры как отражение эволюционных процессов в обществе // Язык и культура в России: состояние и эволюционные процессы: материалы международной на- учной конференции / отв. ред. Н.А. Илюхина, Н.К. Данилова. Самара: Изд-во Самарского ун-та, 2007. С. 137–143. Ирбакаева М.В. Дискурс и теория речевых жанров // Языковая личность – текст – дискурс: теоретические и прикладные аспекты исследования: матери- алы международной научной конференции: в 2 ч. Ч. 1. Самара: изд-во Самар- ского ун-та, 2006. С.109–113. Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем // Теория мета- форы: сб. / пер. под ред. Н.Д. Арутюновой, М.А. Журинской; вступ. ст. и сост. Н.Д. Арутюновой. М.: Прогресс, 1990. 511 с. Sternberg R.J . Cognitive psychology. Fort Worth etc.: Holt, Rinehart and Wi- nston, 1996.

Словари

БТСРГ: Большой толковый словарь русских глаголов: Идеографическое описание. Синонимы. Антонимы. Английские эквиваленты / под ред. проф. Л.Г. Бабенко. М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2007. 576 с. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. Т. 1. М.:

Рус. яз., 1989. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. 3-е изд., испр. и доп. М.: АЗЪ, 1995. 928 с. Ушаков: Толковый словарь русского языка: в 4 т. / под ред. Д.Н. Ушакова. Т. 1. М.: ОГИЗ, 1935. 1427 с. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. Т. 1. М.: Про- гресс, 1964. 564 с. Языкознание. Большой энциклопедический словарь / гл. ред. В.Н. Ярцева. 2-е изд. М.: Большая Российская энциклопедия, 1998. 685 с.

Е.Г. Озерова Ozerova@bsu.edu.ru

ЭГОТОП КАК БАЗОВОЕ ПОНЯТИЕ ПОЭТИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ 1

Abstract. In her paper “Egotopos as a basic notion of poetic prose,” Elena Ozerova considers egotopos as a creative constant of the poetic prose archite- ctonics, which is permanently renewed by the value and notional author’s conc- eptions.

Резюме. В статье рассматривается эготоп как креативная константа всей архитектоники текста поэтической прозы, постоянно обновляемой ди- намикой ценностно-смысловых представлений автора.

Актуальность исследования коннотативно-смыслового содер-

жания поэтической прозы обусловлена назревшей необходимостью интерпретировать ее базовые категории с помощью методологиче- ского инструментария доминирующего направления современной лингвистики, развивающегося в русле когнитивно-дискурсивной

и лингвокультурной парадигм. Слово в поэтической прозе выпол-

няет особую – поэтическую – функцию, что собственно и побудило Г. Шпета поставить вопрос о возможности введения в науку понятия «поэтическое сознание» (Шпет 1989: 445). Когнитивно-семиологи- ческое ядро поэтического сознания образует так называемый эготоп. Эготоп – субъективно-индивидуальное восприятие действительно- сти, соотнесенность объекта художественного описания с «Я-лич- ностью», создание определенных эго-смыслов, эго-воспоминаний, эго-оценок, то есть эгопространство поэтической прозы. Централь-

ным понятием эготопа является авторское Я, эксплицирующее

переживания и чувства субъектов художественной речи – все то, из чего формируется интенциональный посыл читателю. Объект

и субъект эготопа составляют интегративный синтез всех потоков

1 Работа выполнена в рамках государственного задания НИУ «БелГУ» № 63-

366201

поэтической энергии автора, благодаря которым поэтическая проза способна гармонически фокусировать в себе разнообразные лич- ностные философские, психологические, ценностно-смысловые, духовно-нравственные смыслы, порождаемые процессом позна- ния и преломленные через призму авторского Я. В дискурсе по- этической прозы именно эготоп как лингвопоэтическая категория структурирует повествование через 1) авторскую интерпретацию, 2) смысловые Я-вариации, 3) обобщение ценностно-смысловых констант. Сказанное позволяет вывести два основных для лингво- поэтики лирической прозы положения: (а) смысловое содержание эгопространства поэтической прозы выступает точкой пересечения личностной и социокультурной картины мира как целостного цен- ностно-смыслового восприятия действительности; (б) поиск смыс- ла в поэтической прозе осуществляется в процессе формирования эготопа при порождении текста. Иными словами, дискурсивная креативность автора поэтической прозы прежде всего заключается в порождении эготопа текста поэтической прозы в качестве кон- структивного начального элемента его создания – репрезентации Я как феномена интенциональности. В психологии под эго понимается та часть человеческой лич- ности, которая осознается как Я и находится в контакте с окружа- ющим миром посредством восприятия ЭГО (ego). В переводе с ла- тинского данный термин означает «Я» или «самость», рассматрива- емые как центральное ядро, вокруг которого вращаются все психи- ческие действия. Это фундаментальное значение, которое является нейтральным в отношении оценочных коннотаций и теорий лично- сти (БТПС 2001: 491). Эготоп является эпицентром дискурсивного пространства по- этической прозы. Для дискурсивных изысканий, отмечает М.Л. Ма- каров, время и место феномена общения становятся лишь опосре- дованной языковой, коммуникативной проекцией, а решающее зна- чение имеет: кто это сказал. «Дискурсивные явления имеют место и время в качественно иной среде: социально-психологическом «че- ловеческом пространстве», которое конституируется общающимися индивидами, играющими соответствующие коммуникативные, со- циальные, культурные, межличностные, идеологические, психоло-

гические роли» (Макаров 2003: 17). Исходной жанрообразующей точкой в поэтической прозе является, как правило, автор. Именно он становится точкой отсчета в анализе тех или иных явлений, во- влечен в этот анализ, определяя его перспективу и конечные цели (Кубрякова 1995: 212). Центральное место в лингвистическом размышлении, подчер- кивает П. Серио, занимает субъект речевой деятельности, в отличие от прагматической теории, где рассматривается только отправитель речи в его отношении к получателю или ситуации речи. Основной интерес заключается в самом процессе высказывания: каким обра- зом проявляет себя субъект в том, что он говорит (Серио 1999: 15). Своеобразие дискурсивного пространства поэтической прозы опре- деляется именно тем, каким образом проявляет себя субъект в том, что он говорит. В свое время Э. Бенвенист отмечал, что «именно в языке и благодаря языку человек конституируется как субъект, ибо только язык придает реальность, свою реальность, которая есть свойство быть, – понятию «Ego» – «мое я» (Бенвенист 1974: 293). При этом под субъективностью понимается не только способность говоря- щего представлять себя в качестве «субъекта», но и психическое единство, трансцендентное по отношению к совокупности полу- ченного опыта, объединяемого этим единством, и обеспечивающее постоянство сознания, что позволяет исследователю сделать вывод:

субъективность – проявление в человеке фундаментального свой- ства языка. Нет нужды доказывать, что в каждом жанрово-речевом построении субъективность проявляется по-разному: с разной ин- тенсивностью и в разном соотношении имплицитно-эксплицитных средств выражения авторского эготопа. Например: Я знавал одного монаха, отшельника, святого. Он жил одною сладостью молитвы и, упиваясь ею, так долго про- стаивал на холодном полу церкви, что ноги его, ниже колен, отекли и уподобились столбам. Он их не чувствовал, стоял и молился. Я его понимал я, быть может, завидовал ему, но пускай же и он поймет меня и не осуждает меня меня, которому недо- ступны его радости. Он добился того, что уничтожил себя, свое ненавистное я; но ведь и я не молюсь не из самолюбия.

Мое я мне, может быть, еще тягостнее и противнее, чем его ему.

да ведь и я нахожу, хоть и не

да ведь и я не лгу (И.С. Тургенев,

Он нашел, в чем забыть себя

так постоянно. Он не лжет

«Монах»). Этот пример свидетельствует о том, что для формирования дис-

курсивного пространства поэтической прозы субъективность стано- вится речевой стратегией создания художественной картины мира. Языковыми средствами выражения субъективности обычно служат местоимения – личные (я, ты), притяжательные (мой) или

возвратные формы (себя забыть себя, уничтожать себя

же личные формы глаголов (думаю, вижу, смотрю на тебя и…. – Я

знавал одного…; Я его понимал; но ведь и я не молюсь не из само-

да ведь и я не лгу), нередко используются пер-

фектные глагольные формы (задумаюсь бывало, сидим как-то…). Привлекаются в таких случаях и обособленные обороты речи, ука- зывающие на субъективный характер переживаний или восприятия мира: упиваясь молитвой, быть может. Наш материал подтверждает мнение Э. Бенвениста, который первой опорной точкой для субъективности в языке, показателем дейксиса называет такие слова, как «я», «клянусь», «обещаю». Они, по мнению автора, являются формой с особой значимостью, поскольку она налагает на произносящего «я» реальность клятвы. Высказывание есть одновременно выполнение: «клясться» состоит именно в произнесении я клянусь, благодаря чему Ego «я» и оказы- вается связанным клятвой. Высказывание становится тождествен- ным самому акту, но это, отмечает Э. Бенвенист, не заложено в зна- чении глагола – именно «субъективность» речи делает такое отож- дествление возможным. Действие совершается через высказывание, и одновременно субъект становится субъектом через высказывание своего «я» (Бенвенист 1974: 299–300). Примеры из нашего материа- ла: Верьте, верьте моему крику. Клянусь так это (И.С. Шмелев, «Богомолье»). Клянусь вам Богом… клянусь вам… не знаю, чем вам клясться (Н.С. Лесков, «На ножах»). В языке есть, отмечает Э. Бенвенист, возможность субъективно- сти, так как он всегда содержит языковые формы, приспособленные

любия; Он не лжет

), а так-

для ее (субъективности) выражения, речь же вызывает возникнове- ние субъективности в силу того, что состоит из дискретных единов- ременных актов. Язык предоставляет в некотором роде «пустые» формы, которые каждый говорящий в процессе речи присваивает себе и применяет к своему собственному «лицу», определяя одно- временно самого себя как «я», а партнера как ты (см. Бенвенист 1974: 297). Наш материал свидетельствует о том, что особенностью вы- ражения субъективности в поэтической речи является употребле- ние личного местоимения ты в качестве размышлений о себе: Со- жмись и ты, уйди в себя, в свои воспоминания… Но будь осторо- жен… не гляди вперед, бедный старик» (И.С. Тургенев, «Старик»). Таким образом, субъект становится субъектом через высказывание таких указателей, как я и ты. Бертран Рассел эгоцентрическими называл прежде всего дейк- тические слова, так как они изначально направлены на ego. Пред- лагая использовать этот термин в более широком значении, Е.В. Па- дучева относит к эгоцентрическим не только дейктические слова и элементы, но и показатели субъективной модальности – вводные слова, модальные слова и частицы (см. Падучева 1996: 258). Человек в качестве объекта исследования представляет много- векторное и сложное явление. Кстати, К.Г. Юнг под эго понимал комплекс идей, представлений, которые составляют центр поля со- знания. Это позволило ученому выйти на формирование понятия эго-комплекса, которое наиболее ярко обнаруживается в дискурсе поэтической прозы. В нашем понимании эго-комплекс поэтической прозы пред- ставляет собой не только содержание художественно-речевого со- знания, но и условие его порождения. Однако эго-комплекс, явля- ясь центром поля художественного сознания, не может быть тож- дествен психике: он является лишь комплексом среди других ком- плексов. Видимо, поэтому К.Г. Юнг различает эго, под которым по- нимает лишь субъект сознания, и самость – субъект всей психики, включающей также и ее бессознательное. Самость автор называет идеальной сущностью (величиной), включающей в себя эго (Юнг

1995: 582). Самость, по мнению автора, проявляется в сновидениях и мифах, являя в них персонажи «сверхординарной личности», обо- значает символы единства, которые обнаруживаются эмпирически (Юнг 1995: 553–554). Эту мысль К.Г. Юнга хорошо иллюстрирует наш материал. Ср.:

Чудилось мне, что я нахожусь где-то в России, в глуши, в простом деревенском доме. Комната большая, низкая, в три окна; стены вымазаны белой краской; мебели нет. Перед домом голая равнина; постепенно по- нижаясь, уходит она вдаль; серое, одноцветное небо висит над нею как полог. Я не один; человек десять со мною в комнате. Люди все про- стые, просто одетые; они ходят вдоль и поперек, молча, словно крадучись. Они избегают друг друга и, однако, беспрестанно ме- няются тревожными взорами. Ни один не знает: зачем он попал в этот дом и что за люди с

ним? На всех лицах беспокойство и унылость

все поочередно под-

ходят к окнам и внимательно оглядываются, как бы ожидая чего- то извне.

… Темнота

темнота вечная!

Едва переводя дыхание, я проснулся (И.С. Тургенев, «Сон»). Смысловое содержание лиропрозаического текста является многоуровневым. В нем раскрываются интенции эготопа в соот- несении с экстралингвистическими знаниями, вербализованными имплицитными смысловыми вариациями, которые раскрывают ма- кроконтекст как контекст культуры и микроконтекст как контекст конкретного образа. Именно в совокупности этих компонентов рас- крывается смысловое содержание поэтической прозы. Именно самость у К.Г. Юнга обозначает целостный спектр пси- хических явлений у человека, единство личности как целого (Юнг 1995: 553). Индивид рассматривается К.Г. Юнгом как единичное существо. Автор отмечает, что психологический индивид отлича- ется своеобразной, уникальной, неповторимой психологией и су- ществует бессознательно априори, сознательно же он существует лишь постольку, поскольку имеется отличие от других индивидов.

Необходим сознательный процесс дифференциации, чтобы сделать индивидуальность (психологическое своеобразие и особенность индивида) сознательной, то есть извлечь ее из тождества с объек- том (Юнг 1995: 521–522). В дискурсе поэтической прозы акценты перенесены с событий на их понимание, восприятие, оценку и лирическое переживание эготопа, который раскрывается при помощи субъективизации пове- ствования. Теоретики психологии отмечают: каждый человек является архитектором собственного поведения и жизненного опыта. Эту мысль подтверждает и анализ дискурса поэтической прозы, кото- рый также приводит к следующему выводу: автор поэтической про- зы является и архитектором собственной действительности, репре- зентированной при помощи языковых средств. Именно поэтому для описания дискурса поэтической прозы необходимо введение такого понятия, как «эготоп». Попытаемся подойти к раскрытию его сущ- ности путем наблюдений над конкретным фрагментом поэтической

прозы И.С. Тургенева. Я встал ночью с постели

что кто-то позвал меня по имени

Я прижался лицом к стеклу, приник ухом, вперил взоры и на- чал ждать. Но там, за окном, только деревья шумели однообразно и

смутно, и сплошные, дымчатые тучи, хоть и двигались и меня- лись беспрестанно, оставались все те же да те же Ни звезды на небе, ни огонька на земле.

Мне показалось,

там, за темным окном.

Скучно и томно там

как и здесь, в моем сердце.

Но вдруг где-то вдали возник жалобный звук и, постепенно усиливаясь и приближаясь, зазвенел человеческим голосом и, по- нижаясь и замирая, промчался мимо. «Прощай! прощай! прощай!» чудилось мне в его замираниях. Ах! Это все мое прошедшее, все мое счастье, все, все, что я ле- леял и любил, навсегда и безвозвратно прощалось со мною!

Я поклонился моей улетевшей жизни и лег в постель, как в

могилу. Ах, кабы в могилу! (И.С. Тургенев, «Я встал ночью»).

Это стихотворение в прозе отражает философские размышле- ния автора о загадочном и таинственном феномене смерти (кто-то

там, за темным окном), детально раскры-

вает внутренний мир эготопа (Скучно и томно там

в моем сердце). Противопоставление же в смене психологического состояния (жалобный звук), который, усиливаясь и приближаясь, зазвенел человеческим голосом: Прощай! позволяет читателю стать свидетелем загадочных превращений. Это еще не смерть, а толь- ко прощание с жизнью (все мое прошедшее, все мое счастье, все, все, что я лелеял и любил, навсегда и безвозвратно прощалось со мною!). Психологизм последнего предложения Ах, кабы в могилу!

отражает субъективное восприятия смерти как желанного избавле- ния от жизни и порождает лирическое повествование. Концентрация субъективного в дискурсе поэтической прозы становится обобщенным рассуждением на тему жизненных, фило- софских и нравственно-культурных вопросов. Это обстоятельство объясняет афористичную закрепленность лирикопрозаических вы- ражений: 1) Смерть налетит, махнет своим холодным широким крылом… И конец! 2) Да разве ты не знаешь, что любовь сильнее

Смерть! Смерть! Где твое жало? Не плакать, а радо-

ваться должно, так же, как и я радуюсь. 3) Счастье – как здоро- вье: когда его не замечаешь, значит, оно есть. Поэтическая проза демонстрирует рождение оригинальной ис- поведальной традиции, открытость личности при описании невы- думанной действительности. В связи с этим хочется привести вы- сказывание Н.В. Гоголя, который в свое время писал: «Теперь же прямо скажу все: герои мои потому близки душе, что они из души; все мои последние сочинения – история моей собственной души» (Н.В. Гоголь, «Выбранные места из переписки с друзьями»). Эготоп запечатлевает свой мир культуры, мир памяти и вос- приятия в лирикопрозаических текстах, репрезентирует систему ценностно-смысловых и личностных интенций, является генериру- ющим ядром переживаний, чувств и воспоминаний, источником по- рождения и приращения смысла. Тексты поэтической прозы через индивидуально-авторское фиксируют коллективно-историческое, именно поэтому эготоп в дискурсе поэтической прозы занимает

центральное место.

смерти?

позвал меня по имени

как и здесь,

Итак, эготоп является центральной креативной константой всей архитектоники дискурса поэтической прозы, постоянно обновляе- мой динамикой ценностно-смысловых представлений автора, отра- жающихся в синергетическом пространстве реальных и вообража- емых событий. Кроме субстанциальной роли, такого рода события составляют еще и содержательную основу культурной памяти по- этической прозы, в которой переживаемое прошлое переплетено с личностным восприятием действительности. Таким образом, эготоп в дискурсе поэтической прозы является не только конструктивным механизмом формирования смыслового содержания, но и эпицен- тром порождения внутренней формы текста поэтической прозы.

Литература

Бенвенист Э. Общая лингвистика. М.: Прогресс, 1974. 448 с. БТПС: Большой толковый психологический словарь. М.: АСТ, 2001. 1152 с. Кубрякова Е.С. Эволюция лингвистических идей во второй половине ХХ века (опыт парадигмального анализа) // Язык и наука конца XX века: сб. статей. М.: РГГУ, 1995. С. 144–238. Макаров Л.М. Основы теории дискурса. М.: Гнозис, 2003. 280 с. Падучева Е.В. Семантические исследования: Семантика времени и вида в русском языке. Семантика нарратива. М.: Языки русской культуры, 1996. 464 с. Серио П. Как читают тексты во Франции // Квадратура смысла. М.: Про- гресс, 1999. 416 с. Шпет Г.Г. Эстетические фрагменты // Сочинения. М.: Правда, 1989. С. 345–475. Юнг К.Г. Психологические типы. СПб.: Ювента; М.: Прогресс – Универс, 1995. 717 с.

С.Р. Омельченко svetom@inbox.ru

ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПОНЯТИЯ ИНТЕНЦИОНАЛЬНОСТИ

Abstract. In her paper “A linguistic interpretation of the notion of intentionality,” Svetlana Omelchenko considers semantic modulative and derivative processes happening in the meaning structure of verb forms that signal the intentionality of the speaker.

Резюме. В статье рассматриваются происходящие в смысловой структуре глагольной словоформы модуляционные и деривационные процессы, свидетельствующие об интенциональности сознания говоря- щего.

Понятие интенциональности (от лат. intention – «стремление, намерение, направленность», англ. intentionality, нем. Intentionalit- at) пришло в лингвистику из философии. В научный обиход термин интенциональность ввел немецкий философ Ф. Брентано во второй половине XIX в. В интенциональном внутреннем существовании (Inexistenz) объекта ученый усматривал сущностную характеристи- ку психических феноменов. Согласно Ф. Брентано, любое явление внутреннего опыта, или психический феномен, в отличие от физи- ческого, содержит в себе нечто в качестве объекта, хотя и неодина- ковым образом (Брентано 1996). Предложенная идея интенциональности во многом определи- ла взгляды другого немецкого философа, основателя феноменоло- гии Э. Гуссерля, который более четко обозначил акт переживания сознания в отличие от переживаемого в нем содержания, а это по- следнее – от того предмета, на который направлен акт. По Гуссер- лю, наше сознание как бы двуслойно: один слой – это сама направ- ленность его актов, их интенция, а другой – содержание данной на- правленности, то есть интенциональность. В связи с этим ученый писал: «Осознаваемые переживания называются также интенци- ональными, причем слово “интенциональность” означает здесь не

что иное, как это основное свойство сознания – быть сознанием о чем-то, в качестве cogito нести в себе свое cogitatum» (Гуссерль 2000: 363). Последователи Э. Гуссерля отказываются понимать сознание в виде некоей замкнутой в себе «субстанции» с заданным содержа- нием или без такового. Сознание – это всегда сознание о чем-либо. Так, по словам М. Хайдеггера, мышление «по своей сути всегда есть мышление о чем-то» (Хайдеггер 1993: 18). Интенциональность выражает предметную направленность переживаний сознания, его соотнесенность с предметами опыта. Эта соотнесенность сознания и предмета понимается как смыслообразующая, сознание есть не что иное, как смыслообразование (см. Шкуратов 2004: 204). Предтечей лингвистических исследований интенциональности, по мнению В.А. Ладова, стал английский философ П. Грайс, обра- тившийся к анализу обыденного языка и указавший на двусмыслен- ность английского слова meaning (решающего для семантических теорий). П. Грайс обнаружил в этом слове две составляющие: mean- ing как стационарное объективное значение языкового выражения и meaning как подразумевание, то есть значение, зависимое от субъ- ективных намерений (интенций) того, кто употребляет языковое выражение в коммуникативном процессе. Такое значение П. Грайс назвал интенциональным и попытался обосновать его более фун- даментальный статус в языке по сравнению с производным от него стационарным значением. По мнению ученого, за определенными знаковыми комплексами закрепляется конвенционально устойчивое значение, которое позволяет легко определять, какое интенциональ- ное содержание говорящий хочет донести до адресата в данный момент. По отношению к огромному количеству знаков конвенции вполне прочны – пытаясь понять речь другого, мы не ошибаемся на каждом шагу. Значениями слов могут выступать только субъектив- ные интенциональные содержания говорящих. «Объективное зна- чение» есть лишь конвенционально устойчивая субъективная ин- тенция и ничего более (Ладов 2003). Американский философ Дж. Серль, полагая, что интенцио- нальными являются не только ментальные, но и лингвистические сущности, попытался разъяснить интенциональность в терминах

языка. Более того, по его мнению, сам язык выводим из интенцио- нальности, а не наоборот. Дж. Серль, установив связующие звенья и различия между интенциональными состояниями и речевыми ак- тами, определил интенциональность следующим образом: «каждое Интенциональное состояние содержит некоторое репрезентативное содержание в определенном психологическом модусе» (Серль 1987:

107). При этом ученый предложил разграничивать созвучные слова интенциональность и интенция, чтобы не придавать интенции осо- бый статус в теории интенциональности. Интенция как намерение сделать что-то является лишь одной из форм интенциональности наряду с верой, надеждой, страхом, желанием и т.п.: «Интенцио- нальность есть направленность; интенция совершить что-то пред- ставляет собой один из видов Интенциональности наряду с други- ми» (Серль 1987: 98). В отношении языка понятие репрезентации Дж. Серль связыва- ет с референцией и предикацией, а также с условиями истинности или выполнимости. Исследователь усматривает ключ к значению предложения и речевого акта в том, что оно может быть частью условий выполнимости интенции говорящего. Дж. Серль, стре- мясь объединить лингвистическое понятие интенциональности с феноменологическим, высказал мнение, что значение не может быть сведено лишь к лингвистическим составляющим, а является результатом взаимодействия языка и интенциональности сознания. В связи с этим он пишет: «Значение присутствует только там, где имеется различие между Интенциональным содержанием и формой его воплощения, и спрашивать о значении – значит спрашивать об Интенциональном содержании, сопровождающем данную форму воплощения» (Серль 1987: 126). Важную роль в речевом высказы- вании играют синтаксические и семантические особенности гла- голов, которые «дают нам полезные намеки на то, с чем мы имеем дело» (там же). В итоге осуществление акта произнесения с опре- деленным множеством интенций превращает произнесение в илло- кутивный акт и, таким образом, придает произнесению интенцио- нальность. Проблема интенциональности продолжала активно обсуждать- ся преимущественно в теории речевых актов. Категории интенцио-

нальности и интенции стали частью терминологического аппарата описания иллокутивной функции языковых единиц или иллокутив- ной силы высказывания (Баранов, Крейдлин 1997; Демьянков 1989; Еремеев, Кашкин 2003; Новое в зарубежной лингвистике 1986, и др.). Однако, как отмечает И.М. Кобозева, в отличие от таких поня- тий теории речевых актов, как перформативность или иллокутивная сила (функция), понятие интенциональности до сих пор не было по-настоящему освоено лингвистами (Кобозева 2003). По мнению автора, проблема интенциональности имеет самое непосредствен- ное отношение к лингвистической семантике и прагматике. По сути дела, в основе тех языковых явлений, которые ранее характеризо- вались в терминах модуса, субъективной и объективной модально- сти, пресуппозиции, условий успешности речевого акта, исходного предположения (установки), оценочной коннотации и ряда других, лежат интенциональные состояния сознания говорящего. Основным естественно-языковым средством обозначения интенциональных состояний являются так называемые предикаты пропозициональ- ной установки (ППУ), а также образованные от них (в том числе и супплетивным способом) абстрактные существительные (мнение, стремление, опасение и т.п.). Большой вклад, как пишет И.М. Кобо- зева, в изучение ППУ и шире – интенционального словаря на базе современных семантических теорий внесла созданная Н.Д. Ару- тюновой проблемная группа «Логический анализ языка». В трудах Ю.Д Апресяна, Н.Д. Арутюновой, М.А. Дмитровской, Анны А. За- лизняк, И.М. Кобозевой, Н.И. Лауфер, И.Б. Шатуновского и др. проанализированы важнейшие термины интенционального языка – предикаты мнения, знания, убеждения, воли, желания, эмоциональ- ного состояния. И далее И.М. Кобозева говорит о том, что семан- тический анализ слов, обозначающих интенциональные состояния, убедительно демонстрирует разложимость их значений на более простые составляющие, а в конечном счете на те самые «кварки», которые образуют универсальный метаязык описания всех в прин- ципе возможных интенциональных состояний человеческого созна- ния. В результате интерпретатор, анализируя информацию, кодиро- ванную сегментными и суперсегментными языковыми средствами, а также средствами невербальной семиотики, распознает интенцио-

нальный компонент смысла высказывания, то есть те составляющие интенционального состояния говорящего, которые тот предназначал для распознавания (Кобозева 2003). Признавая значимость предикатов пропозициональной уста- новки и в целом интенционального словаря, мы считаем, что не менее важно учитывать интенциональность языковых значений, ко- торая свидетельствует об «осознаваемости» смысла употребляемых языковых единиц участниками речевого акта. Для нас методологи- чески важным является трактовка интенциональности А.В. Бон- дарко в системе соотношения значения и смысла. В предлагаемой А.В. Бондарко интерпретации понятие интенциональности включа- ет два аспекта: 1) аспект актуальной связи с намерениями говоря- щего в акте речи, с коммуникативной целью, с целенаправленной деятельностью говорящего, то есть с тем, что он хочет выразить в данных условиях коммуникации, 2) аспект смысловой информатив- ности – способность той или иной семантической функции быть одним из элементов выражаемого смысла не только в живом акте речи, но и в условиях «готового» текста (Бондарко 2002: 146). Вы- деление данных аспектов интенциональности ученый объясняет тем, что смысл может рассматриваться, с одной стороны, в аспекте мыслительно-речевой деятельности, как процесс, а с другой – как результат (смысл «готового высказывания» и «готового текста») (там же: 147–148). В данной статье представлены некоторые результаты иссле- дования интенциональных функций глагольных словоформ, кото- рые, участвуя в выражении смыслового содержания высказывания, «дают намеки» на интенциональность сознания говорящего, экс- плицитно или имплицитно присутствующего в каждом коммуника- тивном акте. В смысловой структуре высказывания говорящий мо- жет замещать позицию субъекта сообщаемого факта или субъекта факта сообщения. Функционально-семантический анализ глагольных словоформ, употребляющихся в высказываниях, показывает, что одним из фак- торов репрезентации актуальных элементов речевого смысла явля- ются семантическая модуляция и деривация (термины предложены С.П. Лопушанской). Семантическая модуляция – это универсальный

речемыслительный процесс, связанный с перегруппировкой разно- уровневых семантических признаков при сохранении категориаль- но-лексической семы в смысловой структуре слова. При модуляции реализуются синонимические отношения данного слова, присущие ему в исходной лексико-семантической группе, она не затрагива- ет ядерных признаков, объединяющих слова в функционально-се- мантическое поле. Семантическая деривация – речемыслительный процесс, приводящий к изменению категориальной семы и перехо- ду лексических единиц в другие лексико-семантические группы и функционально-семантические поля, установлению новых систем- ных отношений. Результаты этих процессов обнаруживаются при сопоставлении компонентов семантической структуры слова, сло-

жившейся в системе языка, со смысловой структурой словоформы, функционирующей в тексте (Лопушанская 2000: 22–23). Рассмотрим связанные с модуляцией и деривацией случаи ре- презентации интенциональности сознания говорящего. В качестве примеров, иллюстрирующих интенциональные функции глаголов, служит материал из трилогии Е.А. Кулькина, которая является об- разцом умелого использования казачьей речи, а также некоторые за- писи устной речи казаков, проживающих на территории Волгоград- ской области (см. список используемых в данной статье источников

и названий населенных пунктов).

Модуляционные процессы могут указывать на интенци- ональность сознания говорящего в виде ментального акта, модаль- ного отношения, эмоционального состояния и коммуникативной ин- тенции. Например: «Гришка смотрел на Ивана Агеича и думал, что вот он бы не убоялся никаких супостатов. Со спокойной уверенностью

и на нож бы пошел, и на что похуже. Основательный он, глыбистый.

Такого не любым плечом с места столкнешь» (Кулькин 1996: 44). Здесь в нарративном режиме репрезентируется интенциональность в виде ментального акта. При помощи глагола думать, семантиче- ской структуре которого присуща категориально-лексическая сема (далее КЛС) ‘осуществление ментальной деятельности’, раскрыва- ется содержание мыслительного процесса. Модуляционные изме-

нения в смысловой структуре этого глагола, связанные с перегруп- пировкой семантических компонентов, обусловили актуализацию дифференциальной семы (далее ДС) ‘рассуждать’. Внутренняя речь персонажа предстает как рассуждение о другом человеке (Иване

Агеиче). Позицию объекта мысли замещает придаточное изъясни- тельное («что вот он бы не убоялся никаких супостатов»), последу- ющие предложения расширяют семантику рассуждения, передавая ряд мыслей, касающихся этого другого человека. Форма прошедше- го времени несовершенного вида (НСВ) глагола думать помогает передать семантику рассуждения как единичного (неповторяюще- гося) ментального действия в процессе его протекания.

В следующем примере, отражающем речевой диалоговый ре-

жим, интенциональность проявляется в виде модального отноше-

ния субъекта к действию:

– Ну, и когда ты думаешь ехать в райцентр? Небось, уже все бумаги

собрал?

– А я не поеду. Нехай сами ко мне приезжают. Здеся погутарим (Кала- чевский р-н, х. Камыши).

В данном случае в смысловой структуре глагола думать при

сохранении КЛС ‘осуществление ментальной деятельности’ ак- туализируется модальная семантика намерения. Спрашивающий, употребляя словоформу думаешь с инфинитивом ехать, акценти- рует внимание на своем сомнении по поводу того, что у адресата уже сформировалась окончательная установка на совершение дей- ствия. Об этом свидетельствует вопросительная конструкция «ну, и когда». Форма настоящего времени НСВ глагола думать выражает потенциальное наличие ближайшего будущего действия, выражен-

ного глаголом ехать. Ответная реплика адресата подтверждает, что сомнения адресанта были не напрасны.

В предложении «А теперь ты должна думать, чего я есть дол-

жон, чтобы у меня целый день живчик играл» (Кулькин 1996: 431), отражающем в нарративном режиме речевую ситуацию, интенцио-

нальность репрезентируется как эмоционально-оценочное отноше- ние к действию. В смысловой структуре глагола думать актуали- зирована дифференциальная сема ‘заботиться’, которая уточняет

КЛС ‘осуществление ментальной деятельности’ в эмоционально- оценочном плане. Адресат, замещающий позицию субъекта факта сообщения (в романе Е. Кулькина это молодая жена) должен обду- мывать то, что касается говорящего, то есть беспокоиться о его бла- гополучии. Позицию объекта мысли замещает присоединительная конструкция, которая раскрывает то, о чем должен думать адресат. Говорящий требует от своей молодой жены, чтобы она направляла все свои мысли на то, что «чего я есть должон, чтобы у меня целый день живчик играл». Форма НСВ глагола думать вместе с контек- стуальным временным конкретизатором теперь помогает передать актуальную для говорящего ситуацию постоянного отношения, охватывающего период настоящего времени, в рамках которого оно представлено как непрерывное. Интенциональность, проявляемая в виде коммуникативной ин- тенции, представлена в следующем фрагменте речевого режима: «И думать не думай, что мой батька сторожевать (охранять – С.О.) бах- чу тебе даст» (Урюпинский р-н, х. Серковский). В данном примере устойчивое сочетание и думать не думай употребляется как пред- упреждение говорящего о недопустимости того, что его собеседни- ку даже думать нельзя о разрешении «батьки» охранять бахчу. Тем не менее в смысловой структуре этих глагольных словоформ сохра- няется категориальная сема ‘осуществление ментальной деятельно- сти’. Повтор глагола думать и форма повелительного наклонения с отрицанием усиливают предупреждение до степени категорическо- го требования, а форма НСВ репрезентирует его как постоянное и непрерывное. Эти и подобные примеры свидетельствуют о том, что интенци- ональность сознания говорящего, замещающего позицию субъекта в семантической структуре высказывания, влияет на актуализацию ре- чевого смысла глагольной словоформы, обусловливая в ее смысловой структуре модуляционные процессы, которые, однако, не приводят к существенным изменениям ее системных признаков. В свою очередь сама глагольная словоформа вместе с другими контекстуальными средствами указывает на содержательные разновидности интенцио- нальности в виде ментального акта, модального отношения, эмоцио- нально-оценочного состояния и коммуникативной интенции.

Д е р и в а ц и о н н ы е п р о ц е с с ы отражают сложные прояв- ления интенциональности сознания говорящего, обусловленные 1) взаимодействием разных интеллектуальных систем в сознании человека и 2) соотнесенностью внутреннего, экзистенциального бытия человека с окружающим миром.

с л у ч а е семантическая деривация ведет к разви-

тию переносных значений, которые на основе метонимической бли- зости манифестируют синкретизм ментальных и перцептивных, ментальных и эмоциональных, ментальных и эмоционально-оце- ночных явлений, а также ментальной и речевой деятельности. Интенциональность, проявляемая в виде контаминации мысли- тельного действия и зрительного восприятия, наблюдается в следу- ющем примере: «Кожухарь улыбнулся. Смешная девчонка. Глядишь на нее: и детства в ней хоть отбавляй, и взрослости, даже житейской умудренности предостаточно. Такие не могут съехидничать, обма- нуть, словчить. У них все тайны и думы на виду» (Кулькин 1996:

67). Здесь в нарративном режиме изображена ситуация мыслитель- ного действия. Субъект («Кожухарь») не просто смотрит на «смеш- ную девчонку», но и рассуждает по поводу ее характера. Умозаклю- чение, состоящее из двух суждений («и детства в ней хоть отбав- ляй, и взрослости, даже житейской умудренности предостаточно») и вывода («Такие не могут съехидничать, обмануть, словчить» и «У них все тайны и думы на виду»), свидетельствует об интенциональ- ности сознания, представленного как ментальное действие. В смыс- ловой структуре глагола глядеть в результате перегруппировки семантических компонентов в качестве категориальной выступает сема ‘осуществление ментальной деятельности’, ее уточняет ДС ‘рассуждать’. Присущие глаголу глядеть в прямом значении КЛС ‘восприятие’ и ДС ‘с помощью зрения’ «затухают». Это обусловли- вает метонимический сдвиг в смысловой структуре данного глаго- ла, который употребляется в переносном значении «думать о ком-л., испытывая при этом какие-л. чувства, обращаясь мыслью к кому-л., словно устремляя на него взгляд». Перенос наименования зритель- ного восприятия на ментальный процесс ведет к совмещению мен- тального и перцептивного значений. В результате контаминации смысловых компонентов глагол глядеть обозначает рассуждение,

В п е р в ом

сопровождаемое зрительным восприятием объекта мысли. Подоб- ное совмещение значений указывает на соотнесенность интеллек- туальных систем сознания – мышления и восприятия. Форма на- стоящего времени НСВ поддерживает семантику рассматриваемого глагола, указывая на то, что содержание рассуждения представлено как постоянно данное отношение. Интенциональность, проявляемая в виде контаминации мен- тального действия и эмоционального состояния, наблюдается в вы- сказывании из рассказа жительницы хутора Камыши Калачевского района: «Я беспокоилась, что с ним что-то случилось. Обычно он в это время уже был дома». Здесь глагольная словоформа беспоко- илась указывает на эмоциональное состояние говорящего, который думает о сложившейся ситуации, испытывая при этом волнение от неизвестности о близком человеке. Придаточное изъяснительное с союзом «что» замещает позицию объекта мысли, раскрывая со- держание размышления. Присоединительная конструкция «обычно он в это время уже был дома» косвенно указывает на причину бес- покойства говорящего. Форма прошедшего времени НСВ подчер- кивает процесс протекания ментального действия, сопряженного с эмоциональным переживанием субъекта. Возвратная форма глагола беспокоиться сигнализирует о сосредоточенности говорящего на внутренних переживаниях. Интенциональность, проявляемая в виде контаминации мен- тального действия, эмоциональной оценки и волевого начала, пред- ставлена в следующем примере: «Стеша плакала. Ей было жаль Альберта Мстиславовича. Ее сердце отказывалось верить, что он, как говорил Федор Колтунов, злодей и враг российского народа» (Кулькин 1996: 74). Здесь в нарративном режиме сообщается о тя- желом внутреннем состоянии, сопряженном с работой мысли субъ- екта факта сообщения, выраженного именем собственным (Стеша). Передать такое состояние помогает прежде всего глагол верить. В результате семантической деривации метонимический сдвиг в смысловой структуре этого глагола, связанный с переносом наиме- нования эмоционально-оценочного отношения на ментальный про- цесс, приводит к совмещению значений, указывающих на мнение- предположение и оценочное отношение, которые пересекаются с

областью чувств субъекта: Стеша не считала Альберта Мстиславо- вича врагом народа. Такую сложную семантику в контексте помо- гают передать лексические конкретизаторы, выраженные глаголом эмоционального переживания плакала, предикативом было жаль, а также существительным сердце, которое, как известно, является символом средоточия чувств, переживаний, настроений человека. В данном случае мнение-предположение базируется на интуиции как безотчетном, непосредственном чувстве, основанном на пред- шествующем опыте и подсказывающем правильное понимание сло- жившейся ситуации. Глагольное слово отказывалась эксплицирует внутреннее волеизъявление и подчеркивает отрицательное отноше- ние субъекта к той информации, которая касается объекта мысли. Возвратная форма этого глагола сигнализирует о сосредоточенно- сти говорящего на внутренних переживаниях, а форма прошедшего времени НСВ подчеркивает их динамику. Интенциональность, проявляемая в виде контаминации значе- ний ментальной и речевой деятельности, представлена в следую- щем примере: «Пришел!» – забила, застучала в виски кровь. Стала гадать: кто? Вроде как бы не так трусливо, как отец Афоня» (Куль- кин 1996: 65). В этом примере в нарративном режиме отображено размышление героини романа, связанное с предположением, кото- рое предусматривает гипотетический ответ на поставленный во- прос. На такую интенциональность сознания, характеризующуюся контаминацией процессов мышления и речевой деятельности, ука- зывает глагол гадать. В прямом значении этот глагол обозначает речевое сообщение, которое опирается на специальные приемы или средства (игральные карты, кофейную гущу, чаинки и т.п.). В ре- зультате деривационной перегруппировки в смысловой структуре рассматриваемого глагола произошла актуализация сем ‘осущест- вление ментальной деятельности’ и ‘рассуждать’. Позиция объек- та мысли замещена вопросительным местоимением кто и присо- единительной конструкцией с модальными словами вроде, как бы. Поиск ответа на вопрос активизирует мысль субъекта. В данном случае мыслительная работа проявляется в суждении, предполага- ющем ответ себе самому.

Во вт о р ом с л у ч а е деривация обусловливает переносные значения на основе метафорического сходства явлений, которые от- ражают соотнесенность внутреннего, экзистенциального бытия че- ловека с окружающим миром. Так, интенциональность, проявляемую в виде ментального акта, который может ассоциироваться с движением, иллюстриру- ет следующий пример: «Блукать – это то же, что блуждать; можно сказать, что человек блукает, то есть ходит и никак дорогу не най- дет к дому. Иногда говорят: блукает на уме – это когда человек меч- тает. А еще можно встретить: мысли или думки блукают – это когда человек думает» (Калачевский р-н, ст. Голубинская). Этот пример интересен тем, что в нем в реальной речевой ситуации информант объясняет прямое и переносные значения диалектного глагола блу- кать. В прямом значении блукать является глаголом движения и обозначает разнонаправленное движение без определенной цели. Глагол блукать в переносном значении «мечтать», развившемся в результате деривационных процессов, обозначает ментальную дея- тельность, связанную с созданием образа, и относится к лексико-се- мантической группе (ЛСГ) глаголов воображения, а в другом пере- носном значении – «думать» – входит в ЛСГ глаголов мышления. По сути, в этом примере в семантике диалектного глагола блукать представлено три денотативные ситуации – разнонаправленного движения, воображения и мышления, объяснение смысла которых обусловлено проявлением интенциональности сознания говоряще- го, замещающего позицию субъекта сообщаемого факта. В первом случае говорящему важно объяснить прямое значение глагола блу- кать, во втором случае говорящий интерпретирует ментальный смысл следующим образом: человек представляет себя мысленно, в воображении в другом месте, словно он сам или его мысли, мечты быстро двигаются, направляются куда-либо («блукает на уме – это когда человек мечтает»). В третьем случае – мысли человека в про- цессе мышления подобны движению живого существа. Употребле- ние формы НСВ констатирует постоянную данность отношения, не связанного с временной протяженностью. Интенциональность, проявляемая в виде эмоционального со- стояния, которое ассоциируется с физическим действием, представ-

лена в следующем примере: «Муж ее бросил, теперь вот плачет и кулюкает – за что, чем не угодила» (Даниловский р-н, ст. Остров- ская). В этом примере диалектный глагол кулюкать употребляется в переносном значении «тосковать в одиночестве», которое указывает на тяжелое эмоциональное состояние субъекта факта сообщения. Оно ассоциируется с игрой в горелки, во время которой человек не может никак поймать других участников игры и остается в одино-

честве (ср. с прямым значением – «играть в горелки», когда глагол кулюкать относится к ЛСГ глаголов поведения). Косвенный вопрос «за что, чем не угодила» замещает позицию объекта мысли и рас- крывает содержание того, о чем кулюкает, то есть думает и тоскует брошенная мужем женщина. Форма настоящего времени НСВ и на- речие теперь помогают передать это эмоциональное состояние как постоянное, безотносительно к моменту речи. Интенциональность, проявляемая в виде модальности волеизъ- явления, представлена в следующем примере: «Брат заступился за меня, схватил обидчика за грудки и говорит ему: «Намотай себе на ус, скотина, если еще раз тронешь его, убью» (Нехаевский р-н, ст. Луковская). В этом примере глагол намотать употреблен в составе фразеологизма (намотать на ус). В смысловой структуре глагола намотать в результате семантической деривации актуализирова- лись семы ‘осуществление ментальной деятельности’ и ‘сохранение

в памяти’. Семантика этого глагола репрезентирует ассоциативные

связи между ментальным и физическим действием, отражая дина- мику закрепления информации в памяти. Форма повелительного наклонения передает интенциональность в виде волеизъявления, а совершенный вид (СВ) указывает на достижение предела, выступа- ющего в виде определенной цели с сохранившимся после ее дости- жения результатом мыслительного действия. Интенциональность, проявляемая в виде коммуникативной ин- тенции, ассоциирующейся с физическим действием, представлена в следующем примере: «Я всегда говорил своим ученикам, что нуж- но извлечь как можно больше из прошлого, чтобы использовать его

в настоящем» (Урюпинский р-н, х. Серковский). В этом примере, отражающем реальную речевую ситуацию, глагол извлечь употреблен в переносном значении «понять что-л.,

приобретая опыт, получая пользу, урок». В смысловой структуре глагола извлечь в результате деривационных процессов актуализи- руется сема, указывающая на целевую установку интенциональ- ности сознания субъекта сообщаемого факта, позицию которого замещает говорящий. Объект мысли выражен устойчивым оборо- том «как можно больше», функционально эквивалентным субстан- тивированному прилагательному «многое» и указывающим на не- что большее, чем должен понять адресат (ученики) «из опыта про- шлого». Ср. предложение, в котором глагол извлечь употребляется в прямом значении: «Сестричка извлекла осколок из раны, а потом ее хорошо обработала», где этот глагол обозначает физическое дей- ствие, связанное с перемещением материального предмета (оскол- ка) изнутри (из раны) наружу. В приведенном нами примере глагол извлечь употребляется в переносном значении, указывающем на то, что коммуникативная интенция говорящего ассоциируется с физи- ческим действием, требующим усилий при перемещении предмета изнутри наружу. Прагматический смысл высказывания помогают передать форма СВ глагола извлечь и модальное слово нужно. Для говорящего важен результат: «нужно извлечь как можно больше из прошлого, чтобы использовать его в настоящем». В целом глаголы, употребляющиеся в переносном метафориче- ском значении, обнаруживают креативную составляющую интенци- ональности сознания говорящего на основе ассоциативно-образных связей между системами ментального и действительного мира (см. также Омельченко 2005: 105–106). Таким образом, базирующаяся на функционально-семантиче- ском анализе лингвистическая интерпретация интенциональности сознания говорящего на уровне высказывания свидетельствует о том, что одним из показателей актуализации речевого смысла вы- ступают семантическая модуляция и деривация, происходящие в смысловой структуре глагола. В реальной и нарративной ситуации происходящие в смысловой структуре глагольной словоформы мо- дуляционные изменения не ведут к существенным изменениям ее семантики. Интенциональность в этом случае репрезентируется как ментальный акт, модальное отношение, эмоциональное состояние и коммуникативная интенция. При деривации перегруппировка се-

мантических разноуровневых признаков, вызывающая изменение системных характеристик глагольной словоформы, свидетельствует о появлении дополнительных, актуальных для говорящего субъек- тивных смыслов. Это обусловливает развитие переносных значений на основе метонимической близости и метафорического сходства обозначаемых глагольной словоформой явлений. Первый тип дери- вационного лексико-семантического варьирования адекватно отра- жает взаимодействие разных интеллектуальных систем в сознании человека, второй – соотнесенность на основе ассоциативно-образ- ных связей внутреннего бытия человека (Inexistenz) и действитель- ного мира.

Литература

Баранов А.Н., Крейдлин Г.Е. Иллокутивное вынуждение в структуре диа- лога // Вопросы языкознания. 1997. № 2. С. 84–100. Бондарко А.В. Теория значения в системе функциональной грамматики:

На материале русского языка. М.: Языки славянской культуры, 2002. 736 с. Брентано Ф. Избранные работы. М.: Дом интеллектуальной книги, Рус- ское феноменологическое общество, 1996. 176 с. Гуссерль Э. Логические исследования. Картезианские размышления. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Кризис ев- ропейского человечества и философии. Философия как строгая наука. Минск:

Харвест; М.: АСТ, 2000. 750 с. Демьянков В.З. Намерение в интерпретации и интерпретация намерений в речи // Текст: Структура и анализ. М., 1989. С. 41–46. Еремеев Я.Н., Кашкин В.Б. О мотивированности действия, совершаемого вследствие директивных высказываний. URL: kachkine.narod.ru/Articles2003/ EremeevKachkine 2002. htm Кобозева И.М. К распознаванию интенционального компонента смысла высказывания (теоретические предпосылки) // Материалы конференции Диа- лог 2003. URL: www.dialog-21/Archive/ Ладов В. А. Интенциональность в философии Д. Серла // Творческое на- следие Густава Густавовича Шпета в контексте формирования историко-куль- турного сознания (междисциплинарный аспект). Томск: Изд-во ТГУ, 2003. – С. 282–295. URL: http://www.philosophy.ru/library/ladov/inten2.htm Лопушанская С.П. Семантическая модуляция как речемыслительный про- цесс // Русский глагол: история и современное состояние. Волгоград: Изд-во ВолГУ, 2000. С. 20–29.

Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17. Теория речевых актов. М.,

1986.

Омельченко Н.В., Омельченко С.Р. Креативная составляющая ментальной деятельности человека // Философия и будущее цивилизации: тезисы докла- дов и выступлений IV Российского философского конгресса: в 5 т. Т. 4. М.:

Современные тетради, 2005. С. 105–106. Серль Дж. Природа интенциональных состояний // Философия. Логика. Язык. М.: Прогресс, 1987. С. 96–126. Хайдеггер М. Что такое метафизика? // Хайдеггер, М. Время и бытие: ста- тьи и выступления. М.: Республика, 1993. С. 16–27. Шкуратов И.Н. Интенциональность // Словарь философских терминов / науч. ред. В.Г. Кузнецова. М.: ИНФРА-М, 2004. С. 204–205.

Источники

Кулькин Е.А. Смертный грех: Роман в 3 частях. 2-е изд. Волгоград: Коми- тет по печати, 1996.

Населенные пункты Волгоградской области

Даниловский район: станица Островская Еланский район: село Краишево Калачевский район: станица Голубинская, хутор Камыши Нехаевский район: станица Луковская Урюпинский район: хутор Серковский

М.В. Пименова

pimenovaMV2011@yandex.ru

КОНЦЕПТУАЛЬНАЯ МЕТАФОРА «ДУША–ЗВЕЗДА»

Abstract. In her paper “A conceptual metaphor soul-star,” Marina Pimeno- va presents an analysis and description of the conceptual metaphor «soul-star» in the Russian language picture of the world. This article discusses the problem of the conceptual metaphor’s analysis: it is different figurative and symbolic fe- atures and components which form the structures of the concepts. Analysis of the conceptual metaphor`s parts are demonstrated on the concept ‘soul’ which allows to study the formation of its core component and interpretative field in literature sources.

Резюме. В статье рассматриваются способы вербализации концепту- альной метафоры «душа-звезда» в русской языковой картине мира. Основ- ное внимание обращено вопросу анализа концептуальной метафоры, то есть образных и символических признаков, формирующих ее.

Душа хотела б быть звездой, Но не тогда, как с неба полуночи Сии светила, как живые очи, Глядят на сонный мир земной,– Но днем, когда, сокрытые как дымом Палящих солнечных лучей, Они, как божества, горят светлей В эфире чистом и незримом Ф. Тютчев

Антропометрический принцип наблюдается в такой глобаль- ной макросистеме метафорических наименований, как простран- ственная макросистема. Пространственная метафорическая макро- система считается одной из самых древних. Как отметил Г. Пауль, «пространственные отношения и процессы могут переноситься в сферы непространственных отношений. Так, все психическое пред- ставляется нам покоящимся внутри нас то ли в отдельных частях тела, то ли в душе, которой в этом случае также приписываются

пространственные атрибуты» (Пауль 1960: 116). В ментальности народа немаловажную роль играет климат, а также ландшафт, в ко- тором живет народ (ср.: «пейзаж русской души», по Н.А. Бердяеву). Эти признаки определяют специфику языковой картины мира. При описании признаков концептов внутреннего мира человека исполь- зуются разнородные виды концептуальных метафор: вегетативные, витальные, антропоморфные, зооморфные, предметные, простран- ственные, темпоральные. Концепты внутреннего мира описываются концептуальными метафорами жизни, Логоса, космоса, артефактов, стихий, вещества. У концептов внутреннего мира отмечены призна- ки небесных объектов, обычно представленные разными концепту- альным